Биография Родилась в 1912 году в деревне по-над Юрмычем. Здесь, в деревне, а затем в самом Камышлове, прошло ее детство. Она закончила школу и сама стала учительницей, пойдя стопами матери. icon

Биография Родилась в 1912 году в деревне по-над Юрмычем. Здесь, в деревне, а затем в самом Камышлове, прошло ее детство. Она закончила школу и сама стала учительницей, пойдя стопами матери.



Смотрите также:
  1   2   3


Централизованная библиотечная система

Библиотечно- информационная служба (БИС)


«Имя в истории: литературные портреты»

Маргарита Васильевна Усцелемова





Камышлов 2007


«Имя в истории: литературные портреты». Маргарита Васильевна Усцелемова/

Сост. Л. К.  Кириловских, М. Э. Лавренцева, Е.В. Минкаирова. Центральная городская библиотека. – Камышлов, 2007. – 48 С.


Составители:

Кириловских Л. К.,

Лавренцева М. Э.


Компьютерный набор:

Минкаирова Е. В.


В оформлении использованы фотографии из коллекции

Балыбердина И. В., Флягиной Е. И., Татищева А. А.


Усцелемова

Маргарита Васильевна


Биография


Родилась в 1912 году в деревне по-над Юрмычем. Здесь, в деревне, а затем в самом Камышлове, прошло ее детство. Она закончила школу и сама стала учительницей, пойдя стопами матери. Почти три десятилетия отдала она преподавательской работе. И хотя свободного времени почти не оставалось, заочно училась в пединституте, росли дети, а в годы войны, да и после нее приходилось вести уроки в две, а то и три смены – с трудом, но выкраивая часы для литературных опытов.

В 1961 году Усцелемова уехала в Якустск. Работала в газете «Социалистическая Якутия», потом в редакции журнала «Полярная звезда», много ездила по республике. Писала очерки, рассказы. В Якутстке вышел первый сборник рассказов «Апрельская пурга».

Продолжала она литературную работу и, вернувшись в Камышлов. Работала в местной газете. Многие рассказы публиковались в журналах «Урал» и «Полярная звезда». До последних дней Маргарита Васильевна писала очерки, зарисовки, эссе. Умерла она в 1990 году.

^ Клюквенный кисель


Если человек живет долго, из окружающего его мира он из года в год набирается всего, что видит, что слышит, из своих наблюдений, впечатлений, переживаний. Все это скапливается в его безразмерных кладовых памяти. Конечно, что-то и потеряется безвозвратно, но остальное лежит себе тихонько по разным полочкам до поры, до времени. И настает минута — вдруг что-то из самого далекого, казалось бы, утраченного навсегда, ярко вспыхнет, обретет форму, возродится. А почему именно это из огромной массы запасов — трудно ответить. Появилось - и все.

Вот так пришел ко мне клюквенный кисель из давно минувших лет. Было это в годы 1923 - 24-й.

Меня привезли в Камышлов из деревни учиться после четвертого класса сельской школы в Единую трудовую II ступени. Впервые я оказалась одна среди чужих. Это было интересно и тревожно. В огромном, по моему в то время представлению, здании из красного кирпича в бесконечный коридор выходило так много совершенно одинаковых дверей (двери в классы), что не просто было найти нужные, куда меня кто-то отвел в первый раз. Ведь за каждой дверью стояли одинаковые парты, а на стене висела доска, такая, как и за другими дверями. Я боялась выйти, чтобы не потеряться. Вместо одной, прежней, учительницы в этот класс после каждой переменки стали входить разные учителя - женщины и мужчины. Некоторые спрашивали наши фамилии, сверяясь с классным журналом. К концу занятий в моей голове стояла сплошная путаница. Я не могла даже кого-то отчетливо представить себе.

Не без труда добралась я до квартиры, где мне предстояло жить - это была улица Ильинская, дом № 1. У наших дальних родственников мне еще раньше приходилось бывать с мамой. Но сейчас здесь жила только одна, как мне показалось, древняя старуха, похожая на Бабу-Ягу. В одной половине дома у нее жила на квартире швея, а в двух комнатах другой половины, выходящей во двор, должны были разместиться мы, четыре девочки-ученицы. Две из них жили уже не первый год, а мы двое были новенькие. Нас поместили в отдельную маленькую комнату.

Время, как вода в быстрой речке, постепенно окатывает камушки. Постепенно привыкали и мы к изменениям в своей жизни. Повеселели, заговорили громко. Зима пришла. И вот однажды в большую переменку побежали мы на базар. А был он совсем рядом, на горке, где сейчас швейная фабрика.

Сколько же тут было народу! А лошадей, запряженных в широкие сани - розвальни! Чего только не было на этих санях. Но поразили нас темные, спелые замороженные комочки-катышки, как бусины, ягод клюквы. Поразили своим количеством. В санях, на чистом рядне, лежали целые горы этих ягод, полные сани! Глаз нельзя было от них отвести. На зимнем солнце они переливались рубиновым огнем драгоценных камней.

И еще - полные сани свежей мороженой рыбы. Это были по большей части караси, такие аккуратные карасики средней величины, не большие и не мелкие, словно по мерке подобранные. Одни желто-белые, как бы просвечивающие внутри маслом, золотистые. Другие - серовато-черные. Не удержались, спросили, почему такие разные? И получили ответ: а потому, что из разных озер, вот и разные! На каждом возу были укреплены весы с чашками или просто имелся длинный стерженек безмена с чугунной шишкой на конце. Купцы отвешивали товар. Деньги у нас были, помнится, еще длинные такие бумажки, на которых имелись цифры с многими нулями - «лимонки». И мы не могли устоять, чтобы не купить по фунту клюквы и карасиков,

Клюкву погрызли прямо мороженую - что это был за изумительный вкус! Прохладная кислота до сих пор ощущается во рту.

На квартире хозяйка сварила нам душистую ушку. И еще научила варить на завтрак клюквенный кисель. А делать это надо было так: ложки две ягод положить в стакан, прибавить туда две ложечки сахару и столько же картофельного крахмала. Все это раздавить и тщательно перемешать. А потом подставить под кран кипящего самовара, открыть воду и быстро мешать. Когда стакан наполнится, в нем будет уже вкуснейший кисель. Так просто и быстро! Долго мы увлекались таким киселем, и не было для нас ничего вкуснее этого блюда.

Тогда в деревне был у нас уже надел земли, сеяли хлеб, держали скот, были лошадь, корова, птица. Конечно, мне привозили из дома продукты, поесть было что, но вот запомнились из всего именно кисель-скороварка да еще уха из карасиков, или эти карасики поджаренные.

А вот почему все это запомнилось? Не знаю.

М. Усцелемова.

За коммунизм 11 февраля 1989 г.


^ Она очень любила жизнь


Она родилась у самого порога весны – 27 февраля. Она – наша коллега, член союза журналистов , писательница Маргарита Васильевна Усцелемова.

Она хотела жить долго, потому что очень любила жизнь, старалась не придавать значения болезням, недомоганиям и прочим неприятностям. Она рано вставала и спешила в свой сад. Какой это был замечательный сад! Каждый приходящий в него восхищался ее удивительными георгинами, пионами, ирисами, маргаритками и ромашками. Ее любимым сортом помидоров были Де-Барао. Они росли перед самым окном, эти деревья – помидоры, и красные плоды их украшали ветви, как елочные игрушки новогоднюю елку.

А бывало, придя на празднование 8 Марта в редакцию, она приносила с собой огурец, вызревший к этому дню на окне. Рука, видимо, у нее была легкая, все посаженое ею росло пышно, весело и радовало всех. Наверное, у каждого из нас, дома или в кабинете, осталась памятка о ней – цветок или сорт каких-нибудь огородных растений.

Она часто писала о комнатных цветах, садовых или дикорастущих. Как она умела описать их, будто кисть художника помогала ей передать и форму, и все многоцветье. Кстати, она ведь и рисовала неплохо, и стихи писала, не только рассказы.

Дочь сельской учительницы, до 12 лет жившая в деревне, вероятно, там и впитала она в себя эту любовь ко всему живому. Она любила кошек, собак, птиц. Она лечила их, устраивала их судьбы, а уж как хорошо жилось ее четвероногим – болонке Ладе и овчарке Вьюге. Как они были умны, а как переживала Вьюга, когда хозяйка заболела. Она уже что-то чувствовала.

Читаю в одной из ее статей: «Существу человека прежде всего свойственна гуманность, иначе в нем откроется брешь, ведущая к варварству и садизму». И эта гуманность двигала ее пером, когда она писала свои рассказы. «свет о окне» - коротенький. Но так много вместивший в себя рассказ о судьбе простой женщины Екатерины Алексеевны – нянечки из роддома, завоевавшей право на счастье материнства в нелегкой борьбе.

А как неожиданно поворачивается сюжет в рассказе «Березовый батожок». Героиня рассказа – старая Антонида – из раскулаченных, бывшая в молодости красавицей, вышедшая замуж не по любви, мстит всю жизнь сначала мужу, потом дочери за свою, как ей кажется, несложившуюся судьбу. Одно у ней было в жизни счастье – сын, да и тот погиб на фронте. Не дает она по-настоящему жить дочери Зое. Живет Зоя двойной жизнью. Живой, настоящей в школе, с детьми, и подневольной, робкой дома с матерью.

Приезд журналистки местной газеты неожиданно растопил ожесточившееся сердце старухи. Пересказать в короткой статье невозможно, как мастерски ярко, правдиво рисует Усцелемова характеры героев.

Прочитайте ее сборничек «По-над Юрмычем деревня» - не пожалеете. Все-таки был у нашей землячки дар, и немалый.

В своем очерке «Пиньевский» Маргарита Васильевна пишет, как будучи девчонкой, она и ее одноклассник Костя Реут, ведомые любопытством, проникли в дом, а точнее в хибару, странного человека, жившего в Камышлове в 20-е годы, своеобразного юродивого, ходившего босиком зимой и летом, торговавшего книгами и умеющего предсказывать судьбу.

Маргарита Васильевна позднее говорила, что он действительно по линиям руки предсказал ей успех в будущем и даже некоторый талант, а Костиным талантом восхитился и вдруг оборвал себя.

- Он увидел, что Костя рано погибнет. Мы тогда не поняли, почему он перевел разговор на другое, а он увидел его раннюю смерть, - вспоминает она.

Она не была суеверной, не верила в черную и белую магию. Но то предсказание не давало ей покоя.

А была ли она счастлива в жизни? Первый муж репрессирован. Молодая, с двумя малолетними детьми, со старенькой мамой, она уповала только на свой труд. Позднее встреча еще с одним человеком, недолгое счастье, его смерть. Рождение еще одного сына. Школа и тяга к литературе. Выкраивала минутки и писала, писала. Сначала для себя, потом начали печатать. С сыном отправились в Якутск. Да там и осталась работать в журнале «Полярная звезда». Там вышла ее первая книга «Апрельская пурга». Вернулась в Камышлов в 1976 году, в Свердловске вышла вторая книга. Лежат у нас в архивах ее стихи, ее последний рассказ «Черная осень», еще не увидевший света…

Е. Флягина.

«Камышловские известия», 1996 г., 29 февраля.


«Процесс писания мне важен»


Имя Маргариты Васильевны Усцелемовой знакомо нашим читателям по рассказам, по материалам на морально-этические темы. Пишет она и стихи.

Интерес к творчеству М. В. Усцелемовой проявили члены городского клуба книголюбов, пригласив ее на одно из своих заседаний. В зале собралось немало молодых, не все из них сумели прочесть книжку Маргариты Васильевны, выпущенную Средне-Уральским книжным издательством в 1977 году. Этот сборник рассказов о наших современниках, женских судьбах называется «По-над Юрмычем деревня». Зато у тех, кто давно следит за творчеством нашей землячки, небольшая синяя книжечка занимает почетное место в личных библиотеках.

Со сборника рассказов и начался разговор читателей с его автором. Книголюбов интересовало: с кого пишутся герои. Отвечая на вопросы, гостья клуба рассказывала о себе, о том, как стала писать. Сначала для себя, потом в местную газету «Знамя коммуны» — так она тогда называлась, в «Уральский рабочий», журнал «Урал». Герои ее очерков и рассказов холмят рядом, у них такие интересные судьбы, что сами просятся на бумагу.

С особым чувством М. В. Усцелемова вспоминает плодотворный якутский период своей жизни, когда работала в журнале «Полярная звезда» и где вышли ее первые две книжки. Там, в Якутии, она впервые увидела приезжавших туда на встречи писателей Баруздина, Твардовского, Берестова и других. О якутских впечатлениях книголюбы готовы слушать еще и еще, но вот новый вопрос: «О чем пишете сейчас?».

И Маргарита Васильевна рассказала, что ею задумана повесть о трудном становлении оступившегося в жизни парня. Многие главы уже написаны, одну из них с большим интересом прослушали собравшиеся в зале. Будет ли повесть опубликована и когда? Пока об этом рано говорить. «Понимаете, мне важен сам процесс писания», — призналась членам клуба писательница. Кстати, Маргарита Васильевна очень не любит, когда ее так называют. «Я журналист, член Союза журналистов СССР. Это, прежде всего. Считаю, что вся моя жизнь связана с нашей местной газетой, которая меня и вырастила как журналиста».

Но не всегда Усцелемова была журналистом.

...Заседание клуба подходило к концу, гостья раздавала автографы, когда к ней подошла миловидная молодая женщина. Протянула старую школьную фотографию. «Узнаете, Маргарита Васильевна?».

Ой, Рита! Это ты?!

Да, я. Пришла вот с дочерью показать ей свою первую учительницу. Такую, какая вы есть в жизни, а не на фотографии.

И стали они вспоминать, кем стали бывшие ученики начальной школы в Закамышловке. Среди ребят в центре снимка снята сама Маргарита Васильевна. Это ее последний выпуск, а затем — Якутия. Девочка Рита была одной из лучших учениц в классе, а сейчас — уже начальник цеха на швейной фабрике СПШО «Одежда», зовут ее уважительно - Маргарита Александровна Прожерина.

Вот такая неожиданная встреча произошла в тот день в клубе книголюбов.


Т. Иванова.

«За коммунизм», 1987 г., 6 июня.


^ Щедрый дар


Считается, что женщины предпочитают скрывать свой возраст. Но Маргарита Васильевна Усцелемова никогда не делает этого. Она гордится своим возрастом. И вслед за певцом может сказать: «Мои года мое богатство». За плечами Маргариты Васильевны интересная жизнь. Сколько она вместила впечатлений, сколько встреч! Ей было пять лет, когда свершилась Великая Октябрьская Социалистическая революция, но она запомнила, как восторженно встретили это сообщение ее мать и бабушка - обе учительницы сельской школы.

И вот в одном из своих материалов Маргарита Васильевна вспоминает, как ее мама писала первый в Печеркино революционный плакат. «Она знала по книжкам, что такое плакат, что на нем должны быть написаны самые главные слова. А как, чем их написать? Попробовала мелом, сыплется мел. А если его растолочь и развести водой?.. Кто-то подсказал: «Молоком разводи!». Получилось. Высохли слова и не отпали. «Вся власть — Советам!» — не было ничего важнее этих слов».

Коллективизация, ликвидация безграмотности. Для нас это история, для Маргариты Васильевны — жизнь. Она пошла по стопам матери и бабушки, стала работать учительницей, но ее всегда влекла профессия журналиста. Работая в школе, она писала в газету, где рассказывала о своих учениках, анализировала их поступки, размышляла о воспитании детей в семье. Нередко можно было увидеть на страницах газеты ее стихи.

А однажды, путешествуя летом по реке Лене, она написала о ней свои путевые заметки я отнесла их в редакцию якутской газеты. Редактор сразу обратил внимание на незаурядность ее материала, а так как газете требовался сотрудник, Маргарите Васильевне было предложено место в газете. Позднее она стала литературным сотрудником журнала «Полярная звезда». В Якутске прожила Маргарита Васильевна до выхода на пенсию. Там вышла в свет ее первая книга «Апрельская пурга», а позднее, уже Средне-Уральским книжным издательством была издана ее вторая, полюбившаяся многим камышловцам книга «По-над Юрмычем деревня».

Однажды в Свердловске в одном из учреждений я увидела, как пожилая женщина-вахтер читает книгу Маргариты Васильевны. Узнав, что я землячка Усцелемовой. она попросила передать ей огромное спасибо:

— Я читаю и вижу перед собой все описанное. Это надо было все пережить, чтобы так правдиво написать.

С годами пришла мудрость. Умеет Маргарита Васильевна за частным случаем увидеть какую-то общую нашу беду, умеет ненавязчиво, просто дать совет.

Наверное, это потому, что, накапливая жизненный опыт, она не отстает от жизни. Много читает, следит за событиями в мире, всегда в курсе всех новостей культуры, искусства и литературы.

Маргарита Васильевна большая мастерица печь пироги, шить. Руки ее одинаково ловко держат и швейную иглу, и лопату. Небольшой участок при доме — настоящее чудо. С ранней весны до поздней осени он благоухает цветами. Удивительные сорта помидоров, огурцов, ягод выращивает она. И всем, что имеет, щедро делится с людьми. Такой уж у нее прекрасный дар.

В день юбилея коллектив редакции поздравляет Маргариту Васильевну, желает ей здоровья, творческого долголетия, неугомонности бодрости духа.

Е. Флягина.





«Все выше, и выше, и выше…»


Новелла


Они любили эту песню. И тихими августовскими вечерами, на уютной скамеечке под яблоней часто пели вместе. Три брата: дядя Коля, дядя Ваня, дядя Кузя, так звали их дети.

В большом зеленом дворе стояло два домика и жили они в них со своими семьями одной дружной семьей. У Ивана Васильевича было четверо детей. У Кузьмы и Николая – по двое. А если вместе? Вот какое большое семейство! Как в каждом большом, бывали и мелкие неурядицы, огорчения. Как без этого?

Но братья не могли друг без друга. Этому же учили детей.

Бывает в сутках час, когда подошел к концу день, а ночь еще только собирается наступать. В такой час особо душисты цветы, особо прян укроп, с заречных лугов Пышмы явственно ощутим запах донника, а тонкий, еле уловимый аромат поспевших ягод сливается с еще совсем юным дыханием уральского яблочка.

В такой час легко дышится, отступает все мелочное, обыденное, с удивительной прозрачностью этого часа невольно гармонируют и чистота мысли, и приподнятость духа. И само собой сердце просит песни.

Пятидесятые годы. Они имели свою умиротворенную окраску, свой аромат. Радостное пробуждение от кошмара: был только сон… Позади война, еще ноют к перемене погоды затянувшиеся раны. Но ты жив. Ты снова в родных местах, вокруг тебя твои близкие.

Двое братьев были участниками фронтовых событий, испытали горечь военных костров. Третий в непосильном труде на железной дороге, сутками не покидая рабочее место, тоже хорошо понял, что такое война.

Еще не стерлись, не стали окончательно прошлым воспоминания о тяжком многолетье, но все больше крепнет уверенность, что такое не повторится.

Им было о чем говорить на своей скамеечке, когда далекий гром добродушно бормочет где-то, заплутавшись между густых сосен заречья, когда всполохи зарниц на мгновенье опаляют небо, когда августовская тишь по-матерински нежно баюкает душу.

Каждый раз вспоминались новые штришки, оттенки минувшего, что придавало беседам своеобразную искренность, особую близость.

Потом они пели. Их самые обыкновенные голоса сливались в задушевное трио, сами собой минуя законы вокального искусства. Так же естественно, как негромкие звуки вечера: шорохи и говорок листьев, далекие посвисты и всплески птичьих голосов сливаются в единый ансамбль августовской ночи.

«Все выше, и выше, и выше…» - выводили в упоении голоса.

Ни один из них не поднимал самолета в небо, «не стремил полет стальных птиц», не было им знакомо опьяняющее чувство высоты и скорости.

Но разве любимая песня только об этом? Ничего подобного. В ней всегда будет жить железная уверенность в настоящем, заветная человеческая мечта о высоком будущем, «в каждом пропеллере – спокойствие наших границ!». Это так прекрасно и достойно человека.


* * *

…На смену одному августу приходил другой, такой же мирный, сытый. С ним удалялось что-то одно и приходило на смену другое – новое.

Росли дети, старели отцы. Постепенно один, второй, третий уходили. Их место в жизни занимали внуки.

В августе родился очередной правнук братьев. Мальчика назвали Иваном, в честь прадеда.

Узнать бы, какой будет любимая песня Вани в 20-е годы третьего тысячелетия? Она обязательно будет, будет совсем другая, но и она прославит и свое время и великое достоинство человека.

М. Усцелемова

«За коммунизм», 1988 г., 6 авг.

Верность

(очерк)


Верность - категория многогранная. Верность слову, делу, человеку, традициям. Жизненным принципам. Родине. В любой грани верность содержит высокоморальные качества. Что такое любовь без верности? А солдатский долг? А родительские чувства, как и сыновний долг? Верность - это прочность, надежность, долголетие.


* * *

Пришли ко мне эти мысли после встречи с двумя, как они сами выразились, счастливыми людьми, отметившими золотую дату совместной жизни. Даже краткое погружение в их мир имеет действие очищающей радости. Словно омылся ты живой родниковой водой. И поблагодарить хочется...

Новая, 18. Домик ни по величине, ни по окраске ничем не отличается от других в ряду. А вот взялся за ручку двери, и объял тебя особый дух уюта, давно обжитого, очень любимого дома, бог которого – чистота.

Вот и его хозяева. Дом и его хозяева - это всегда что-то единое. Оба тоже уютные, аккуратные, крепенькие, почти одного роста, даже чем-то похожие друг на друга, хотя глаза у нее голубые, а у него - карие, но одинаково чуть прищуренные, с добрыми лучиками незаметных морщинок.

Пятьдесят лет тому назад в яркий августовский день в родное село Боровицы Кировской области приехал в отпуск бравый военный. Приехал с определенной целью: ждала его здесь чудесная девушка Машенька – говорунья, певунья, бойкая и красивая. Знал он ее, наверное, с самого рождения, так как был на шесть лет старше.

Конечно, заметила его впервые она. Такого как не. заметить! А вот когда же он увидел ее по-другому, по-новому? Уж не девчушкой, а девушкой? Пожалуй, и не вспомнить. Но это чудо однажды произошло, и одним жаром охватило обоих. Они встречались, потом переписывались. Она ждала его. Ожидания не обманулись. Стала Машенька женой военного Василия Григорьевича Боброва. И с этого часа началась у них единая жизнь, независимо от того, были ли они вместе или порознь.

После курсов в Свердловске Бобров продолжал свою службу в Латвии, туда и приехала к нему жена. А весной перебрались уже в Литву. Время было беспокойное, в воздухе крепко попахивало порохом. Жен военнослужащих учили стрелять, перевязывать раны - пригодится. Началась финская война.

А тут и то незабываемое утро…

Чуть рассвет брезжил. Впереди - выходной день. Заранее строились планы, как провести вместе короткие часы. Разбудил гул самолетов. Летели низко, сначала - четыре. Вышли над городом, и, как картошка, посыпались бомбы. За ними от польской границы (до нее было семь километров) ринулись другие, со свастикой, без счета.

Муж - в свою часть. А жена, помешкав часок, неодетая, только плащ накинув, ничего не захватив с собой, выбежала на улицу. А там... На попутной машине в Каунас, оттуда таким же образом - в Минск, потом - в Москву, где первых беженцев встретили хорошо.

Уехала в родное село к маме. Месяцев через шесть восстановилась связь с мужем, он написал своим родителям. Без дела не сидела, проработала там до 43-го года, а все хотелось на фронт, чтобы к Васе ближе.

В очередной набор девушек пошла добровольцем. Привезли в Полтаву. С частями ПВО - на фронт. Охраняли американский аэродром. На «точке» из семнадцати человек трое мужчин, остальные - девушки. Она старше, замужняя, так и пришлось быть поддержкой и опорой для остальных. Помимо своей работы, еще «на общественных началах» поварила, кормила всех. Бывало, крепко и им доставалось, если засекут, «точку». Правда, все остались целы, но многих ранило. А у нее осколок лишь шинель пробил, да в юбке запутался. Молодые посмеялись, и только. «Точку» перебросили на переправу Днепра. Тут и война кончилась. Осенью 45-го демобилизовалась. Так рассказала о себе участница Великой Отечественной Мария Ивановна Боброва.

Молча слушал ее Василий Григорьевич, изредка поддакивая. А вот о себе говорил очень мало.

- Звание у меня такое - техник-артиллерист. Трудно было в войну. Снабжение оружием, техникой. А ее не только в обрез, а вообще мало, кот наплакал. Чуть прокол - сразу стрелочни­ков ищут. Многие на этом деле головы положили, не только в честном бою. Мне еще как-то везло, выкручивался. Три раза контузило. Землей засыпало, кто-то случайно запнулся и откопали. Тяжело вспоминать-то, - замолчал Василий Григорьевич, а пальцы рук неуемно запрыгали.

- Не может он обо всем этом, - как бы извинилась за мужа Мария Ивановна и продолжила свой рассказ. - В Первый май 1946-го года, как сейчас помню, приехал в Боровицы Вася и забрал меня в Германию, на новое место службы. Там и жили, пока не демобилизовался в звании капитана арттехслужбы. И опять в родное село.

- А как на Урале оказались?

- Брат мой, Николай Иванович Нагибин, жил и работал в Камышлове, - продолжает Мария Ивановна. - Я ведь из «богатой» семьи, нас у мамы десять детей было. Вот и приехали сюда в 1948 году.

- А в 51-м купили этот домик, - это уже Василий Григорьевич вступил. - Стали его улаживать. Дети пошли.

- Еще трех стариков обхаживали. Его мать с отцом и мою маму. Совесть спокойная перед ними.

- А вы знаете, - говорит старшая дочь Бобровых Валя, - это же настоящий подвиг за стариками ходить. Бабушка много лет недвижима была. Детей вырастить - я сама мать - скажу, куда легче.

У Бобровых трое детей и шестеро внуков, по два у каждого.

- А вот правнуков долго ждать придется. Старший Игорек недавно из армии пришел, остальные все еще учатся. - Ну и на Игорька, мама, не очень рассчитывайте, - добавляет Валентина Васильевна, - Пойдет в институт, разве он своей радиотехнике изменит? Да по­ка сам на ноги не встанет.

- Подождем! - соглаша­ется Мария Ивановна. — Нам не к спеху.

Действительно, рановато еще «молодоженам» правнуков баюкать. Весь бодрый облик говорит за это.

- Дети у нас хорошие. Семьи крепкие, никто не расходился, не разводился.

- Было с кого пример брать, - поддерживает дочь. - Велика сила примера, всем известно,

- Из-за детей да стариков мой рабочий стаж прошел как-то урывками. Пенсию большую не заработала. Да нам хватает. Детям не помогаем, как это нынче водится, больше они нам. Расходы наши невелики. И своя земля кормит. Все есть, всякий овощ. А ягод, ягод нынче! Пойдемте, посмотрите.

Если человеку есть, чем гордиться, он всегда рад вынести на суд зрителя свою гордость.

Вишни, и правда, усыпаны, массой спелых плодов. Как видно, хозяйка еще не трогала урожая, ждет внуков. На родительский праздник приедут все. Пока вот только Валя с семьей из Мангышлака первая прибыла. А тут и Галя с сыном и дочкой из Челябинской области, и сын Володя из Верхнего Тагила с Олечкой и Васей. Василий Бобров - гордость деда, внук пронесет его имя в век следующий.

Будет чем полакомиться юным «бобрятам». На маленькой площади, участка все потеснилось в завидном порядке, ухоженное, взлелеянное, уютное, как хозяева, как их домик. Все, чего касаются руки юбиляров, надежно служит человеку. Есть у них и банька, и летний домик - чистенькая комнатка, оклеенная светлыми обоями.

- Комната смеха! - как называют ее внуки, которым, как видно, так весело в ней.


* * *


В заключение осталось сказать о том, как тепло и торжественно была отпразднована золотая свадьба в городском клубе. Звучал там и марш Мендельсона, были поздравления и пожелания, цветы и песни, даже детский хор исполнил милую песенку о бабушке.

С большим чувством благодарили дети своих родителей:

- Все, что есть хорошего в нас, все это ваше…

- Спасибо за все, что вы для нас сделали, как воспитали нас…

- Простите, если мы порой огорчали вас…

- Живите долго на радость людям…

Взволнованные, нарядные, счастливые, помолодевшие, родители всем своим видом демонстрировали эту самую многогранность верности, ее прочность, надежность.

И, глядя на них, наверное, у многих шевельнулось в груди чувство хорошей зависти: вот бы и мне дожить до такого дня, вот бы и меня так поблагодарили дети!

Только не всем это дано. Не все могут вот так откровенно назвать себя счастливыми.

Счастье заслужить надо.


М. Усцелемова.


«За коммунизм», 1988 г., 3 сент.

^ Черная осень в Никольском


По «бульвару» - насыпи возле полотна дороги была хорошо протоптанная дорожка для пешеходов. Автобусы тогда еще не ходили, шел 1930–й год. Мне предстояло преодолеть каких-то тринадцать верст от г. Камышлова до села Никольского – места моей новой работы. По тем временам это были сущие пустяки. Вышла я ранним утром и наслаждалась сейчас свежестью, чистотой и ароматом настоянного летней спелости воздуха.

Очень любила и песню про вороного конька, которому умирающий боец просил передать, что он честно за рабочих. Эту песню тогда пели всюду, пели, вкладывая всю душу. И не только ребята, но и девчата были уверены, что сможем, не раздумывая, отдать свою жизнь за рабочих.

У меня было прекрасное настроение. И я была молода, здорова, уже поработала самостоятельно целый год в школе учительницей. По моей просьбе меня перевели в другой район, ближе к дому, где работали тоже учителями мои мама и бабушка. Мне дали хорошую характеристику: «…Активно участвовала в общественной работе». Я хорошо стреляла из малокалиберки, руководила «синей блузой», писала тексты, ставила физкультурные номера, пирамиды…

Мне нравился досармовский костюм-юбка и гимнастерка под ремень защитного цвета. Но вот в нем уже и жарковато на ходьбе стало. Сняла гимнастерку, под ней в крупную черно-зеленую полоску футболка с длинными рукавами.

Девочки носили короткие волосы, под кружок а мне было жаль обрезать свои длинные косы, так и «маялась» с ними, больше носила, заплетая в одну косу. Вот такой я была в то утро. Было мне восемнадцать лет.

А вот и поворот направо, проселок. Вот село как на ладони. Церковь. Красивая, стройная, с колоннами, свежепобеленная. Да и в солнечных лучах наверху ослепительно поблескивает… крест! Надо же! Значит, еще работает церковь. Вот подарочек. Будет с ней мороки безбожникам: долой-долой буржуев, долой-долой попов! Большое село, до революции хлебное, торговое. Благодатные вокруг земли, хорошие урожаи. Богатые хозяева, многие выписывали сельхозмашины из-за границы. Жили в больших домах, большими семьями. Кроме своего зерна, покупали еще в соседних деревнях и продавали камышловским купцам, а у кого и свои в городе лавки имелись. Верующие, богомольные. Сразу после ленинского закона о земле хозяйства стали быстро вновь подниматься, взяли направление на культурное хозяйство. Мы-то комсомольцы знаем, что под этим скрывалось кулачье! Будет с ними возни, ох, будет. Со всей самоуверенностью молодости, я уже была готова к борьбе.

К первому сентября я обживала маленькую комнатку в большом частном доме. Мои хозяева Алферовы, муж и жена, были бездетны. Хозяина, пышнобородого красавца-богатыря видела я редко. Он все время уезжал куда-то. Мария Неофитовна, высокая худощавая, с какими-то всегда испуганными глазами казалось мне возраста неопределенного, конечно же старая. В наши годы, все, кто был старше нас, казались нам стариками… Хозяйка согласилась кормить меня, так что никаких забот и хлопот не предвиделось.

Ученики пришли в школу аккуратные, чистые, но почему-то очень серьезные и молчаливые, со всем соглашающиеся. Начались занятия. Класс оказался большой – около сорока человек, но занималась я с ними прямо-таки с удовольствием.

Прошел месяц. Вызвали меня однажды на собрание партячейки и сообщили, что в связи с некоторыми серьезными обстоятельствами мне временно придется по хлебозаготовкам. На сколько? А это уж на сколько потребуется, моим классом будет заниматься другая учительница во вторую смену.

Приняла я это известие не без чувства некоторой гордости: как же, мне поручили важное государственное дело, считают, что я оправдаю это доверие.

Комиссия работала ночами. Прихожу на первое дежурство. Маленькая, вросшая в землю избенка, долго стояла пустая, вот и приспособили. Жалкий свет единственной коптилки на столе/ лампы без стекла, электричества в селе еще не было/. Густой, синеватый воздух от едкого махорочного дыма. Голый деревянный стол. За ним в неясной дымке несколько мужчин в верхней одежде, в головных уборах, мрачных, неразговорчивых. Кое-кого я уже знала. Это были сельские активисты. Возглавлял комиссию уполномоченный из района. Был он рабочим из кожевенного завода. Его послали – он подчинился. Но все для него было чужое, неинтересное – об этом говорил весь его облик. Ему бы в любую минуту вернуться обратно, домой.

Был еще один уполномоченный, молодой комсомолец. В кожаной куртке, в клетчатой кепке с широким козырьком, закрывающим глаза. А глаза нагловатые, перзрительные, никому и ничему не верящие. Все сам знает, уверен во всех своих действиях.

Встретил меня, как спасительное пополнение.

- Сидят, понимаешь, ничего не делают. Дундуки. То ли чего боятся, то ли сами кулачью подпевают. Вот паримся, бьемся, вроде, а каждый процент со скрипом. Действовать-то надо, а они … - махнул безнадежно рукой.

- Сам хлеб не придет, брать его надо. А эти, как их, зажимщики, свое талдычат: нету хлеба, нету… Понимаешь, политики.

Пухлые, безграмотные списки, истрепанные, просаленные от частого перелистывания. В них фамилии тех, кто должен сдавать хлеб государству, общее количество в пудах. Отметка – сколько и когда сдано. У многих эта графа пустая. У кого-то – пуд-два. По этим спискам делается выборка, и неплательщики вызываются «на комиссию» для беседы. Каждую ночь дежурят два-три старика из бедноты, бегают вызывать. С вызванными проводится работа. Им без конца объясняют, зачем нужно сдавать хлеб, о том, как у нас растет промышленность, как много выплавляется чугуна, как самоотверженно трудятся люди на заводах. Как им нужен хлеб. И все это как-то бесстрастно. Всем это надоело: и тем, кто говорит, и тем, кто слушает.

И только не выдерживает Гришка, тот, молодой. Не буду называть его фамилии, может быть, человек еще живет и жизнь давно изменила его взгляды и характер. Вот он частенько скрывается на крик, на угрозы, делает вид, что хватается за оружие.

Я пока молчу – приглядываюсь, прислушиваюсь, составляю свое мнение. Мне передали всю документацию – как никак, самый грамотный человек. Списки к тому же переписать набело.

Появляются вызванные. Одни явно одеты в декоративное тряпье, рвань, заплаты. Некоторые беспрерывно кланяются, со всем соглашаются, говорят униженно, негромко…

- Нету, товарищи-граждане. Хоть рестуйте, хоть под расстрел. Ничего нету. Ребятишки голодные, ревмя ревут.

Явно переигрывают, ему никто не верит, отрезвляют криками:

- Я ты чего это, Трухин, раздел с сыновьями затеял? Скот продаешь. Откуда справку взял?

- Да что с имя поделаешь? Измором берут – делиться и делиться! Вырастил, выкормил на свою голову. А телку я того, телку за долги отдал, должон был…

Были и другие – спокойные, серьезные, одеты как обычно – аккуратно, чисто. Эти не унижались. Не теряли собственного достоинства. Пытались доказать, почему урожай у них нынче ниже. Приводили точные расчеты, сколько требуется, чтобы прокормить столько-то человек до нового урожая. Он уж а так сдал, сколько мог, а больше…

- Мало сдал, Овчинников, очень мало. Ну, твои дети доживут до нового хлеба сытно, а как тем детям, в городах? Ты о том подумал? У тебя молоко, картошка, а они там чем детей накормят? Это понимать надо.

- Понимать можно. Но ведь у нас государство.

- Молчать, сука! – срывается Гришка. – Государство ему. Государство тебе землю дало не для того только, чтоб ты своих щенков кормил.

Овчинников натуго сжимает губы. Больше ничего не произносит. Таким я верила и сочувствовала.

По три-четыре человека уходили на обыски, тоже ночью с фонарями. Обычно хлеб находился, ведь шли «по сигналу», по доносу. И как же было горько, если этот хлеб был безнадежно испорчен. То в конюшне зарыт, куда легко проникала навозная жижа, или мешки сваливали в старый колодец они расползались, а зерно вываливалось в воду, мешалось с песком. Находили хлеб в самых непредсказуемых местах. Нарушителей арестовывали, увозили в город, судили.

В комиссии работал избач по фамилии Баранов, чернявый, живой человечек с удлиненным лицом, напоминающим мордочку овцы. Носил бессменную шинель с гражданской войны, а под ней, наглухо застегнутой, вряд ли было что-то достойное внимания.

Был он «шибко идейный». Человек предельно честный, верно служил тому, что происходило вокруг без сомнений и колебаний. В его кармане или за пазухой всегда находилась газета со словами вождя, к которой он обращался в каждом нужном и ненужном случае. Воздействовал он на неплательщиков «горячим» словом с приведением цитат, теряя чувство меры и времени. Но его не перебивали. Виновный упирался глазами в пол и терпеливо ожидал конца, чуть покачиваясь. Члены комиссии тоже терпеливо ждали, возможно радуясь передышке, сокращающей долгие час ночи.

Бывало, сутками будоражила всех очередная новость. Торопясь и захлебываясь, добровольный посол рапортует:

- Семка Нагленок весь скот топором изрубил!

Это было ужасное зрелище. По своему щенячьему любопытству побежала и я посмотреть. Мужик средних лет с разлохмаченной бородой, дикими глазами метался по подворью, перепачканный, с окровавленным топором.

- Чего подъявились? Цирк вам тут? Какое ваше дело? Сам вырастил, выходил. С теленочка, с поросеночка… - Показалось, что всхлипнул, жалобно рот скривился. – Молочком. Сам хочу – рублю, хочу… Никто не указ. Вот так. А ну, не подходи. И топор его быстрее закрутился.

Семку все же скрутили, милиционер с доброхотами отвезли в город. А у меня в глазах долго еще стояла картина побоища, где разваленная голова свиньи уткнулась в перерубленную шею пестрой телки. Подношу кусок ко рту, а желудок сжимается, не принимает. И все обратно.

Разговоры о раскулачивании, о лишенцах становились все откровеннее. Участились побеги. То тихо и незаметно исчезала вся семья. То вдруг среди осенней темени необычно ярко вспыхивал амбар или дом. Кого-то из убежавших ловили, возвращали, отправляли в город. Пожары тушили. А тут объявились подметные письма.

Листочки из обычных школьных тетрадок в линейку. Написаны детским почерком, с ошибками. Говорилось во всех одно и то же. Как видно, были копиями одного, однажды пущенного текста.

Это было обращение к православным христианам, чтоб хлеб наш, кровь и силу нашу хранили пуще глазу своего, не отдавали супостатам-безбожникам.

Письма эти буквально наводнили село. Они были везде, на каждых воротах в каждой щели дома, даже у всех в карманах. Пробовали ловить распространителей, но из этого ничего не получалось – письма оказывались в шапках тех, кто ловил у членов нашей комиссии, у милиционера, у маленьких ребят в варежках. Все одинаково отрицали распространение. Так и рукой махнули. Постепенно волна сама собой схлынула.

В церкви в алтаре ночами стал гореть свет, когда туда однажды пришли комсомольцы, обнаружили только коленнопреклонных отца Николая и несколько древних стариков. И ничего преступного.

Жизнь пошла – не соскучишься…

Возвращаясь на квартиру под утро, я почти не притрагивалась к завтраку. Мария Неофитовна стояла возле стола, горестно прижав руку к подбородку. Смотрела сочувствующе и печально. Я уходила к себе, а сон не приходил, болела голова. Закрою глаза, а передо мною опять что-то из того, ночного, виденного. Оденусь, пойду в школу. Как же мне хотелось вот так же просто встать к столу, вызвать кого-то к доске, просто поговорить с ребятами.

Учительница хвалила моих первоклассников, гордилась их успехами. А они ласково терлись вокруг и все спрашивали, скоро ли я вернусь к ним?

Юлия Сергеевна многозначительно взглядывала на меня, плотно поджимала прямые в ниточку губы:

- Вы понимаете, как это важно на данном этапе? И кто же, кроме вас? Вы молодые…

Я вспомнила ее лицо, удлиненное, с длинным носом, высоким лбом, гладко-гладко причесанными волосами, завернутыми на затылке в небольшую шишечку, когда впервые увидела артистку Инну Чурикову. Правда, у заведующей не было огромных глаз – были узкие, бесцветные под еле намеченными высоко поднятыми бровями, но…

Однажды во время очередной «лекции» Баранова по поводу статьи «Головокружение от успехов», с которой он не расставался, как только она была напечатана, успел десятки раз «разжевать» с большим удовольствием, приправляя собственными комментариями примерно такого рода: «Конечно, Урал – не Россия, это не все в точности к нам относится. Но какой великий пример для всех! Уметь признавать ошибки»… Где-то на этих словах я перестала его слушать, только видела, как шевелились губы. Потом ослепительно вспыхнул язычок коптилки и бесследно исчез в абсолютной темноте…

Очнулась, когда кто-то обрызнул водой и совал в губы кружку:

- Голова, - только и могла сказать в оправдание.

- От табаку. Махра она… свалит. А ты того, девка, попробуй сама курить. Болеть не будет.

Попробовала. Голова, вроде бы не стала болеть, только пустела после каждой затяжки. Меркло все, отдалялось. Курить привыкла и курила еще долго, несколько раз пыталась бросить, а оставила эту пагубную привычку лишь во время первой беременности.

У нас, членов комиссии, хватало недоброжелателей. В черные, хлопающие грязью ночи, нередко из-за угла летели поленья, а то и стреляли из каких-то «пушек». Но пока все сходило благополучно. Только Баранов лишился кромки уха. Поодиночке не расходились, хотя мне не было страшно. Почему? Наверно, по молодости, когда даже мысль о смерти не приходила. Все еще впереди, а значит, и быть не может никакой смерти. Но вот зарождалось какое-то непонятное неприятие, отторжение того, чему я невольно оказывалась свидетелем. Что-то странно двоилось словно в меня, какую я себя до этого знала, еще втискивается кто-то другой, требуя довольно нахально жилой площади, вызывая порой сомнения в том, в чем этих сомнений раньше и быть не могло.

Однажды ранним, еще ночным утром, когда мы выходили «с работы», Баранов сказал:

- Пошли.

_ Куда?

_ Узнаешь.

Мы направились на окраину, к тракту. Был там клуб. Деревянный барак. Приспособленный из старой пересылки, где раньше останавливались на отдых кандальники, шагавшие по великому сибирскому. Пробирались без света, ощупью за сцену, там была маленькая комнатка для артистов. Послышался шорох – кто-то уже там был. Баранов назвался. Чиркнула спичка, в ее неверном свете мелькнул самодельный, из какого-то щита стол, вокруг несколько человеческих фигур. «На столе» сверкнуло стекло бутылки.

Я дернулась обратно. Баранов удержал:

- При нашей работенке разрядка нужна. Выпей – спать будешь!

Меня на что-то посадили, дали стакан.

- Пей сразу. Хрушко глотай. Не дыши. Опосля дыхнешь.

Безвольно, не раздумывая, я выполнила приказ. Мне было все равно. Я не задохнулась, не подавилась. Даже опаляющего ощущения во рту и горле не почувствовала. Только на мгновение дыхание перехватило. Баранов принял пустой стакан, похвалил:

-Молодец!

Был и второй стакан. Позднее я узнала, что собиралась сюда «разряжаться» те. Кому было «до чертиков». У Баранова снова в загуле Лида. У экспедитора потребительского общества совсем уехала жена, у счетовода сельского Совета не сходилось «сальдо с бульдой». Были, как видно, свои причины и еще у двух человек. Экспедитор поставлял «горючее». Делалось это просто. Во время поставки товара из города он изымал несколько полных бутылок и заменят их сломанным стеклом. Дорога-то вон какая, все переколотишь! Списывали.

Выпивка эта не походила на пьянку. Не было ни громких разговоров, ни обычных песен. Было тихо, только изредка стекло позванивало. Кто-то, «созрев», молча отползал в угол за занавес в какое-то тряпье. Кто мог, тот молча уходил домой. Как ни прислушивалась я к себе, не могла обнаружить признаков опьянения. Даже мелькнула мысль о мистификации. Что мне дали выпить? Воду? Зачем?

На квартире отказалась от завтрака, и в свою комнату не пошла: залезла на голбчик, возле печки и, закрывшись с головой какой-то одежонкой, мгновенно провалилась в небытие. Спала крепко, долго, но билась, кричала, мучили кошмары. Не раз будила меня хозяйка, решив, что я заболела. Весь день не вышла из дома, куда уж тут. Стыдно было, не в школу же пойдешь?

Когда становилось невыносимо, еще несколько раз заходила в комнатку за сценой.

Оставались считанные дни до нового 1931 года. Крепчали морозы. Густые клубы пара сопровождали каждый раз входивших и выходивших из нашей пещеры.

С декабря, помимо работы в комиссии, нас посылали еще отправлять раскулаченных. Готовили их другие, описывали имущество, скот, ночами (опять ночами!) – к домам подавались подводы, а мы: чаще других Баранов, Гришка и я должны были провожать.

Это был наш, примерно третий, выход. Первые – прошли благополучно. В семье одни пожилые, без детей, молча вставали из-за стола, где сидели в ожидании, уже одетые, в зимнем. Молча выходили, садились. И кучер трогал лошадей. Правда, один все же не удержался, выходя, бросил в нашу сторону несколько нелестных фраз, дышаших безмерной ненавистью. На что Гришка «посоветовал»: закрыть хайло, чтоб в другую сторону не уехать.

На этот раз еще на подходе к дому я услышала истошный детский плач.

- Режут они их, что ли? – пробурчал Баранов.

Было известно, что из шести детей хозяев, трем старшим девочкам разрешили остаться, чтоб самим жить, как сумеют. Их пока приютили родственники. Остальные должны следовать с родителями.

Когда мы вошли – все замолчали. Мать сидела с младшенькими на руках на руках, двое прилепились у нее по бокам. Отец метался из угла в угол с кнутом в руке и совал кнутовище то туда. То сюда.

- И куда, она окаянная, запропастилась?

Ярко горела под потолком лампа-молния, было хорошо натоплено. Жена, поглаживая малышку по спинке, следила глазами за мужем. Негромко сказала:

- Да она, Матвей, на голове у тебя. Чего ты ищешь?

Они не замечали нас.

Гришка сразу начал с крика:

- Почему не готовы? Сказано было? Ждать мы вас будем. Лошадь стоит мерзнет, а они… театры разыгрывают. Живо чтоб у меня!

Ребятишки опять сразу, в три голоса, заголосили пронзительно, безнадежно. Женщина не тронулась с места, вполголоса уговаривая их. Гришка продолжал кричать еще что-то.

Женщина поднялась, опустила ребенка на пол, выпрямилась и истово перекрестилась во все углы. Закутала малыша, замотала платками головы старших, одела на себя потрепанную шубейку, сверху натянула облезлую ягу – меховую одежду, кверху шерстью из рыжей собачины, подняла ребенка, запахнула полы и всем своим видом, без слов сказала: «Ну вот, мы готовы».

В это время на ее лицо упал свет лампы, и я узнала ее. Да, да, моя родительница, приводила мальчика. Узнала ее глаза, строгие, большие, светлые, тонкий нос, маленький рот. Еще тогда подумалось – таких на иконах рисуют, богородица. Она так любовно говорила сынишке: «Старших девочек мало учили, по дому нужны помощницы, с ребятами нянчиться. А вот уж этого обязательно будут учить, толковый растет. Может, в доктора выйдет, или в учители.

Как у них фамилия? Гридины. Алеша Гридин. Она тоже узнала меня, как запнулась, посуровела еще более, шагнула ближе и тихо так сказала:

- Дай тебе Бог, девушка, чтоб моя судьба тебя миновала, - и шагнула к выходу. Алешка и его братья вцепились в ее полы. Отец, подхватив узел с пожитками и тулуп, двинулся за ними…

От этого безмолвного шествия у меня захолодело в груди. Ну почему, почему они так покорно молчат? Почему не протестуют, не возмущаются, ни чего не требуют?

Мать села в розвальни, приладила возле себя малышей. Отец закинул их сверху большим пышным тулупом.

Тут снова заорал Гришка, прямо-таки задохнулся от возмущения.

- Ты это что, Гридин? Ты что, понимаешь, крадешь? У кого крадешь? У своего государства крадешь? Вор ты, ворюга. Тулуп-то этот описан, сам видел… А ты спер его, от советской власти решил утаить?

- Трещит мороз–от. Перемерзнут ребятишки-то… принялся оправдываться отец.

- Трещит, значит? – выхватил у него Гришка кнут из –под мышки. – Перемерзнут, значит? А, черт с ними, туда и дорога. Вон вы их сколько наплодили. Да ты знаешь, кто вы есть в настоящий момент? Самый вредный элемент. Враг ты есть, и все твое потомство вражье. Не потерплю!

Он размахнулся кнутом, сбил с Гридина шапку схватился за тулуп, сдернул его с ребятишек, толкнул мужика в сани и огрел кнутом лошадь.

Все это произошло так быстро, что я упустила нужную секунду, когда еще можно было остановить палача. Закричала с визгом:

- Ты! Ты… Что делаешь? Слова исчезли, в горле стоял туго ком, преграждая звуки, разрывая грудь. Я трясла Гришку с такой силой, что он, не ожидавший ничего подобного, разинув рот, мотался из стороны в сторону.

- Баранов, Баранов, - звала я на помощь. – Ты что стоишь? Люди вы или не люди? Останови их останови! Нельзя так, Нель-зя-я!

Опомнился Гришка, оторвал меня и толкнул на Баранова.

- Совсем осатанела. Полоумная. Пуговки оборвала. Помощнички, дерьмо собачье. На кой нам тут эти бабы! Утешай вот…

А я, припав к колючей Барановской шинели, уже билась в истерике, без конца повторяя одно и то же:

- Палачи, палачи…

Баранов обнял меня и повел вдоль по улице, утешая, приговаривал:

- Ну, ну, не надо так. Успокойся. Ну чего уж там. Все правильно. По закону. Какому закону? Мороз тоже по закону? И тут же я почувствовала его, мороз. Мороз пробирал хозяйскую шубейку, которую мне дала Мария Неофитовна, жалея мое единственное пальто, красивое, новое, я на него целый год копила. Да чтоб таскать его по всякой грязи! Противная дрожь проникала все глубже, уже заигрывала с моими внутренностями. Дрожь била меня, я уже нем могла больше справляться с ней. От мороза слиплись мокрые ресницы. Я слабела. Казалось, неуемная дрожь опустошает меня, с нй уходит что-то главное, важное. Я пустею. Уходили все силы, все мысли. И эта пустота даже успокаивала. Наверное, я действительно, что-то не понимаю. Ведь есть же закон, протокол… Прав Гришка. Спокоен Баранов. А дети? Они так плохо одеты… тринадцать верст по морозу… Меня еще раз тряхнуло и я почувствовала, как одеревенели мои ноги, пошатнулась.

- Замерзла? Ничего, провожу до дому. На печку залезешь, - а у самого прыгали губы. Верно служила ему шинель, а сегодня и она ему отказала.

Не было в ту пору сообщений Гидрометцентра, не было и уличных термометров. Силу мороза определял сам человек.

Мария Неофитовна, вышедшая открыть мне дверь, испуганно отступила:

- Господь с тобой, матушка! Да чего такое приключилось? Перемерзла совсем! Вон как жмет погодка-то. Сейчас, сейчас…Чайку горячего. Как знала, - самовар разожгла.

Раздеться без ее помощи я не могла, как и сказать что-то. Еле вскарабкалась на горячую печь.

- Погрейся, сперва, погрейся. Горячи кирпичи – от всякой болячки первое дело.

Потом принесла и заставила выпить пахучий горьковатый отвар какой-то травы:

- Простуду убьет. Пей, девка, пей!

Прошел день – не помню. Дремота сменялась криками. Гришка, его рот становился все шире, шире. Свистел кнут, плакали дети… Только под вечер еле дозвалась до меня хозяйка, чтоб пообедать. Закутавшись в большой платок, я безразлично смотрела в тарелку щей. Меня не было. Точнее, была другая, совсем чужая той, какой я была все прошлые годы. Одна пустая оболочка. А в этой пустоте одиноко копошится бесформенное, слабое, единственное, что осталось: предала. Предательница! Кричать, кусаться, драться, доказывать, но защищать беспомощных, слабых. А я сдалась, отступилась. – А что ты могла? – пискнуло что-то возле уха, - у них закон…

Мария Неофитовна смотрела на меня с таким участием, с такой болью, как могла смотреть только мать. Потом сказала:

- Ты когда в зеркало–то смотрелась? И потянулась к стене снять круглое стеклышко.

Я только головой покачала – не надо. Знала итак, что увижу. Как долго я живу, как устала. Что взять со старухи.

- Слышь, что скажу, - донесся голос Марии Неофитовны, - беги отсюдова девка, без оглядки беги. Тебе жить еще. Схожу я к Зайкову, узнаю, когда за товаром поедет. Он в ночь ездит, как раз до станции и доставит. А может, домой поедешь.

- Домой – К маме, бабушке в домашнее тепло? Нет, не смогу. Что я скажу им, как рассказать о том, чего не понимаешь сам? Нет, домой мне нельзя …Потом.

В ночь я уехала с экспедитором в город, на станцию. А утром была уже в Свердловске /Еще не очень мы привыкли к новому названию, все хотелось сказать – Екатеринбург/. Там жили родственники, брат моего деда по матери. Как-то я объяснила свое внезапное появление, чему, конечно, никто не поверил. Но это было уже неважно. Теперь ложь для меня становилась постоянной спутницей.

Мне нашли работу счетоводом в Горбане. Я механически пересчитывала по квитанциям ежедневную выручку, разносила что-то куда-то. С нетерпением ждала конца рабочего дня и … не хотела идти домой – мне все было безразлично.

Меня нашел и часто писал мой бывший соученик. Присылал свои и чужие стихи, заполнял многие страницы описанием высоких чувств. А у меня не хватало терпения дочитать и до половины. И все звал к себе. Однажды я снова села в поезд. Мне было все равно. Ведь я и ему не верила. Никому.

Много лет спустя я пыталась узнать хоть что-то о судьбе Гридиных. Не знали о родителях ничего и их взрослые дочери. Так и исчезли в морозном небытии.

А вот слова женщины, ее просьба к Богу, что меня миновала ее судьба, вспомнилась мне в декабре 1937 года, когда ночью – опять ночью среди разворошенной после обыска квартиры, осталась одна со своими малышами.

Не миновала.


// Ранее нигде не опубликовано не было





страница1/3
Дата конвертации20.01.2013
Размер0.75 Mb.
ТипБиография
  1   2   3
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы