Учебное пособие Рекомендовано Министерством общего и профессионального образования РФ в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений, обучающихся по гуманитарным специальностям университет icon

Учебное пособие Рекомендовано Министерством общего и профессионального образования РФ в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений, обучающихся по гуманитарным специальностям университет



Смотрите также:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
^
Ориентировочная деятельность как предмет психологии Глава з


§ 1. ОСНОВНЫЕ ФОРМЫ ПСИХИЧЕСКОГО ОТРАЖЕНИЯ


Для мозга, который реализует психическое отражение объективного мира, отражаемый мир делится на две неравные и по-разному важные части: внутреннюю сре­ду организма и внешнюю среду его жизни. Эти сущест­венно разные части объективного мира получают и су­щественно разное психическое отражение.

Внутренняя среда индивида отражается в его потреб­ностях, ощущениях удовольствия — неудовольствия, в так называемом «общем чувстве». Внешняя среда отра­жается в чувственных образах и понятиях.

Органические потребности1 возникают из цикла физи­ологических процессов и служат выражением недостатка или отсутствия условий дальнейшего существования или избытка отходов жизнедеятельности, от которых необхо­димо избавиться. В качестве психического отражения этих объективных нужд потребности имеют две стороны: более или менее острое чувство неудовольствия, страда­ния и тесно связанное с ним побуждение освободиться от него с помощью чего-то, что находится в окружающем мире (и что становится предметом этой потребности). От­сюда — побуждение к деятельности (направленной на добывание недостающих средств или условий существо­вания), к предмету потребности. В качестве таких побуж­дений к деятельности, исходящих из жизненных процес­сов индивида, потребности составляют одну из основных движущих сил поведения.

В отличие от потребностей, ощущения боли или удо­вольствия составляют психические отражения состояний, которые вызываются отдельными, нерегулярными, экстемпоральными воздействиями. Эти воздействия носят то положительный, то отрицательный характер и тоже требу­ют немедленных действий для устранения (или сохране­ния) того, что причиняет эти ощущения. Таким образом, в ощущениях удовольствия — неудовольствия различают­ся те же две стороны (что и в потребностях): характеристи­ка вызванного ими состояния и побуждение к действиям (или к активному воздержанию от них); от потребностей эти ощущения отличаются тем, что обслуживают состоя­ния, вызываемые нерегулярными воздействиями.

Роль общего самочувствия: бодрости — вялости, воз­буждения — подавленности, веселости — угнетения — ясна уже из этих характеристик. Самочувствие опреде­ляет общий уровень активности и общую «тональность» поведения, а нередко и субъективную оценку предметов, с которыми в это время индивид вступает в «общение».

Общим для этих видов психического отражения внут­реннего состояния индивида является то, что они, во-пер­вых, отражают не те раздражители, которые их вызыва­ют, а их оценку по непосредственному переживанию вызванного ими состояния и, во-вторых, они теснейшим образом связаны с побуждениями к действиям (в направ­лении к определенным предметам внешней среды или от них) или к активному воздержанию от всяких действий.

Существенно иначе происходит психическое отраже­ние внешней среды. Во-первых, из всего состава этой сре­ды в ее психическом отражении представлены лишь те объекты, их свойства и отношения, с которыми индиви­ду приходится считаться при физических действиях с ними. Это уже не сплошная, слитная среда, а членораз­дельный «окружающий мир» (Я. Юкскюль). Во-вторых, эти части среды представлены в образах, содержание ко­торых воспроизводит свойства и отношения самих вещей (а не вызываемых ими состояний индивида). Правда, в содержании образов представлены и такие свойства, как цвета, звуки, запахи и другие так называемые «чувствен­ные качества», которые непосредственными объектами физических действий не являются; но они служат важ­ными различительными признаками, а также сигналами других жизненно важных свойств вещей или сигналами ожидаемых предметов и событий.

Когда говорят об образах, то обычно имеют в виду об­разы отдельных предметов, с которыми они сопоставля­ются в процессе познания как с оригиналами. Но инте­ресы такого сопоставления не должны заслонять от нас того жизненно важного положения, что в психическом отражении ситуации перед индивидом открываются не отдельные вещи, а поле вещей — совокупность «элемен­тов» в определенных взаимоотношениях, и что в этом поле представлен и сам индивид, каким он себя воспринимает среди прочих вещей. Без учета своего положения в поле вещей индивид не мог бы определять направление их действий, не мог бы установить, происходит ли движение другого тела на него, от него или мимо, с какой стороны, как далеко, каково расстояние между ним и другими объ­ектами — словом, не мог бы использовать психическое отражение по его прямому и основному назначению, для ориентировки в ситуации.

Различие в том, как представлены в психических отра­жениях внутренние состояния индивида (побуждения) и окружающий его мир (образы), находится в явной связи с их ролью в поведении: побуждения служат его движу­щими силами, а образы — основой для ориентировки в окружающем мире. Очевидно, интересы поведения дик­туют различие между основными видами психического отражения и, вместе с тем, объединяют их на разном об­служивании этого поведения.

Как правило, они появляются вместе и вызываются одной и той же причиной — рассогласованием сигналов, поступающих из внешней или внутренней среды, с возможностями автоматического реагирования. Как мы видели, это было прямо установлено для «нервной моде­ли стимула» (из внешней среды), но может быть полно­стью перенесено и на органические потребности, кото­рые в обычных условиях регулируются автоматически (например, внешнее дыхание, терморегуляция). Лишь когда изменения внешней среды выходят за пределы воз­можностей автоматического приспособления, появляется ощущение того, что «нечем дышать», «слишком жарко» или «слишком прохладно», «какая сушь!» (или сырость); и только вместе с этим психическим отражением возни­кает побуждение к действиям, которые должны изменить характер реакции индивида на причины этих ощущений.

Появление психического отражения в обоих его ви­дах служит не только показателем того, что автоматиче­ского реагирования недостаточно. Неподходящую реак­цию можно было бы просто задержать и ограничиться одним «рефлексом естественной осторожности», о кото­ром говорил И. П. Павлов. Производство психических отражений — это новый вид нервной деятельности, и если она развивается, а в этом нет сомнений, то, види­мо, как побуждения, так и образы, каждые по своему, от­крывают для реакций индивида какие-то новые возмож­ности. И это парадоксально! Парадоксально уже тем, что в психических отражениях не может быть «ни грана» боль­ше того, что есть в их физиологической основе и чего в данных случаях оказалось недостаточно. Но если в пси­хических отражениях нет ничего больше, то откуда же новые возможности?

Действительный парадокс заключается в том, что в психических отражениях открывается даже меньше того, что есть в их физиологической основе, в физиологиче­ских отражениях ситуации. Но именно это «меньше» и открывает новые возможности действия! При ближайшем рассмотрении это разъясняется так.

Потребности как побуждения индивида к действиям в направлении «цели» (к тому, что должно удовлетворить потребность) отличаются от действия любых физических (в широком смысле) факторов следующими чертами: физи­ческие силы определяют действие как результирующую по величине и направлению, не определяя ее конечный ре­зультат; последний находится в прямой зависимости от «помех» на пути (иначе, следуя первому закону механи­ки, «тело сохраняет движение прямолинейное и равно­мерное, пока действие сил не выведет его из этого состоя­ния»). Даже в управляющих устройствах сопротивление сбивающим влияниям и сохранение заданной траектории является результатом взаимодействия этих влияний, пре­дусмотренного «сложения сил». В простом и явном виде таким является сложное движение бильярдного шара, обусловленное сначала ударом кия, потом столкновени­ем с другим шаром и, наконец, от борта в лузу. Потреб­ность же с самого начала намечает (потенциально или актуально) «конечную цель» и одновременно побуждает индивида к поискам, так как самого пути (операционно­го содержания действия) потребность не определяет; ведь она и возникает оттого, что готовые пути, пути автомати­ческого реагирования, заблокированы. Потребность дик­тует только побуждение, влечение к цели, но выбор пути, определение конкретного содержания действия или при­способление действия к наличным обстоятельствам ста­новится в этих условиях отдельной задачей — задачей осо­бой, ориентировочно-исследовательской деятельности.

Так получается, что вследствие пропуска самого дей­ствия (которое намечается лишь вторично) потребность, именно в качестве психологического образования, становится источником и основанием целестремительности. Целестремительность отсутствует среди физиче­ских процессов и ее вообще нет в мире до тех пор, пока в организме не возникнет активное противоречие — тре­бование действовать, но не так, как организм умеет, не автоматически, а как-то иначе, причем еще неизвестно как. И в качестве одного из условий выхода из этого про­тиворечия образуется психическое отражение ситуации, в частности, потребность.

С другой стороны, окружающий мир представлен в психическом отражении в образах, т. е. со свойствами, которые существенны для действия, но выступают иде­ально. И пока предметы наличной ситуации в этом виде только «являются», они не действуют и конкретного со­держания действия тоже не определяют. Они открывают­ся как условия действия, а не действующие факторы. Ус­ловия — это значит, что если с представленными в них предметами действовать «так», то получится «вот так», но с ними можно действовать и не «так» или вообще дейст­вовать не с ними, а с другими вещами и другим спосо­бом. Вместо поля взаимодействующих тел окружающий мир (благодаря отражению в образах) открывается перед индивидом как арена его возможных действий. Возмож­ных — значит не таких, что неизбежно должны произой­ти, а таких, каждое из которых может быть сначала наме­чено, затем опробовано и лишь после этого или отвергнуто, или принято для исполнения с поправками или без них. Индивид не может действовать вне условий, и с условия­ми нельзя обращаться «как угодно», произвольно, однако свойства вещей, благодаря представительству в образах, можно учитывать заранее и при этом намечать разные дей­ствия. Благодаря психическому отражениюситуации, у ин­дивида открывается возможность выбора. А у бильярдно­го шара выбора нет.

Так, психические отражения (в обоих своих основных видах — побуждений и образов) действительно открывают новые возможности реагирования, и эти возможности обус­ловлены тем, что в психических отражениях содержится меньше, чем в их материальных, физиологических основах. Ни побуждения, ни образы не предопределяют конкретное содержание действий, и выяснение этого содержания стано­вится отдельной задачей — одной из общих задач ориенти­ровочно-исследовательской деятельности.

Кто же выполняет эту деятельность? Кто испытывает побуждения, перед кем образы открывают панораму поля возможных действий? Очевидно, в центральной нервной системе вместе с «центрами», осуществляющими психи­ческое отражение ситуации, выделяется особый центр, «инстанция», которая представительствует индивида в его целенаправленных действиях. Передним-то и открыва­ется содержание этих психических отражений. Эта «ин­станция» располагает прошлым опытом индивида, полу­чает и перерабатывает информацию о его «внутренних состояниях» и об окружающем его мире, намечает ори­ентировочно-исследовательскую деятельность, а затем, на основе ее результатов, осуществляет практическую дея­тельность. Организм с такой центральной управляющей инстанцией — это уже не просто организм, а субъект це­ленаправленных предметных действий.

О некоторых дополнительных условиях превращения организма в субъект действий ниже (гл. 5, § 1) будет сказа­но несколько подробней. А сейчас мы должны подчерк­нуть теснейшую функциональную зависимость между субъектом и психическим отражением ситуации. Эти от­ражения составляют непременное условие целенаправ­ленных (хотя и не всегда разумных, целесообразных) дей­ствий. Так, например, индивид всегда следует именно актуальной потребности: сытое животное не пожирает пишу, даже если ее предлагают, и у него нельзя воспитать условные рефлексы на пищевом подкреплении; человек, страдающий так называемым «волчьим голодом» (при по­ражении одного из подкорковых центров), ест против воли, хотя и знает, что это вредно. Незнание или «неза­мечание» некоторых обстоятельств ведет к тяжелейшим ошибкам, а переоценка других обстоятельств — к утрате привлекательных возможностей. Простая истина заклю­чается в том, что когда для индивида благодаря психиче­скому отражению ситуации открываются новые возмож­ности действия, то от качества этих отражений и качества построенной на них ориентировочно-исследовательской деятельности в решающей степени зависят характер и подлинные размеры использования этих возможностей. А качества психических отражений и ориентировочно-ис­следовательской деятельности уже у высших животных — в значительной мере, а у человека, можно сказать, пол­ностью формируются в индивидуальном опыте.

Обратная зависимость психических отражений от субъекта выражается в том, что только в системе его ориентировочной деятельности психические явления по­лучают свое естественное место и функциональное оп­равдание. Проделаем мысленный эксперимент (как его делали, не сознавая этого, все механистические системы психологии, начиная с классического ассоцианизма и кончая необихевиоризмом), исключим субъект из наше­го представления о психической жизни — и сразу возни­кает клубок не просто трудных, а неразрешимых проблем. Психические явления «остаются один на один» с физио­логическими процессами мозга, и тогда правомерно и не­отвратимо возникает вопрос: каково их взаимоотношение, какова функция психических процессов? Если они дейст­вуют, то... В прошлом разумное решение проблемы было дано Спинозой, но сегодня и оно неудовлетворительно. При включении психических явлений в цепь физиологи­ческих процессов разумное решение вопроса становит­ся невозможным. Единственное, что при таком рассмот­рении обеспечивается, это дуализм (то в более скромной форме психофизического параллелизма, то в откровенно воинствующей форме «взаимодействия души и тела»).

Только в системе осмысленной предметной1 деятель­ности субъекта психические отражения получают свое ес­тественное место. Для субъекта они составляют «запас­ное поле» его внешней деятельности, позволяющее наметить и подогнать действия к наличной обстановке, сделать их не только целестремительными, но и целесо­образными в данных индивидуальных условиях. И это включение психики в систему осмысленной предметной деятельности оправданно составляет одну из центральных идей «проблемы деятельности» в советской психологии.


§ 2. ПСИХИЧЕСКИЕ ОТРАЖЕНИЯ И ОРИЕНТИРОВОЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ


Однако психические отражения составляют только ус­ловия ориентировочной деятельности, а сама деятель­ность заключается в том, чтобы прежде всего разобрать­ся в ситуации с сигнальным признаком «новизны».

Разобраться в ситуации — это общая задача ориентироаочно-исследовательской деятельности, которая предполагает более или менее отчетливое выделение по­следовательного ряда подчиненных задач: исследование ситуации, выделение объекта актуальной потребности, выяснение пути к «цели», контроль и коррекция, т, е. ре­гуляция действия в процессе исполнения.

Два примера позволят нам лучше представить себе это содержание ориентировочно-исследовательской деятель­ности. Один пример взят из области поведения живот­ных, другой — из человеческой практики. Первый при­мер — описание охоты ястреба, сделанное известным исследователем дальневосточного края В. К. Арсеньевым: «Я увидел какую-то небольшую хищную птицу, которая низко летела над землей и, по-видимому, кого-то пресле­довала. Такое заключение я сделал потому, что пернатый хищник летел не прямо, а зигзагами. Почти одновремен­но я увидел зайца, который со страху несся, не разбирая куда: по траве, мимо кустарников и по голым плешинам, лишенным растительности. Когда заяц поравнялся со мной, крылатый разбойник метнулся вперед и, вытянув насколько возможно одну лапу, ловко схватил ею свою жертву, но не смог поднять ее на воздух. Заяц побежал дальше, увлекая за собой своего врага. Ястреб пытался за­держать зайиа при помощи крыльев, однако это ему не удавалось. Тогда, не выпуская из левой лапы своей добы­чи, ястреб начал правой лапой хвататься на бегу за все, что попадалось на дороге: за стебли зимующих растений, сухую траву и прочее... Но вот на пути оказался ольхов­ник, и когда заяц с ястребом поравнялись с кустарником, пернатый хищник ловко ухватился за него. Ноги птицы растянулись, левая удерживала зайца, а правая вцепилась в корневище. Заяц вытянулся и заверещал. Тогда ястреб подтянул зверька к ольховнику и нанес два сильных уда­ра клювом по голове. Заяц затрепетал. Скоро жизнь ос­тавила его. Только теперь хищник выпустил корневище и взобрался обеими ногами на свою жертву. Он оглянулся, расправил хвост, еще раз оглянулся, взмахнул крыльями и поднялся на воздух»1.

Другой пример — ориентировка туристов, идущих без дороги по незнакомой и пустынной (или лесистой) местности. Спустя некоторое время туристы теряют уве­ренность в сохранении избранного направления и долж­ны проверить, где они находятся и соответствует ли это место одной из намеченных точек маршрута. Чтобы по­лучить такую ориентировку, одного из туристов направ­ляют на рекогносцировку местности.

Ему нужно взобраться на какое-нибудь высокое ме­сто (холм, дерево, скалу), чтобы получить как можно бо­лее широкое обозрение местности и установить заметные ориентиры, в частности, из числа тех, которые следует ожидать по карте. После возвращения в группу и сооб­щения о найденных ориентирах сведения туриста сверя­ются с отметками на карте; по соотнесению с ними тури­сты намечают свое положение, ориентируют карту «по странам света» и намечают дальнейший путь. Но предва­рительно на этом пути выделяют по карте возможные ори­ентиры, чтобы руководствоваться ими при движении и по ним контролировать сохранение принятого направления.

В обоих примерах намечаются те же основные зада­чи ориентировочно-исследовательской деятельности уяснение наличной проблемной ситуации, выделение предмета актуальной потребности, выбор пути или спо­соба действия, регуляция его исполнения. Естественно, что в деятельности человека они особенно отчетливо различаются и носят существенно иной характер. Сна­чала у наших туристов возникает сомнение, сохраняют ли они принятое в начале пути направление. Сомнение вызывается тем, что не встречаются ожидаемые ориен­тиры, оттого ли, что до них еще не дошли, или потому, что уклонились от намеченного пути. Так или иначе воз­никает «рассогласование» фактических данных с «моделью потребногобудущего», и ситуация становится проблемной. Выяснение наличного положения развертывается в слож­ную деятельность: рекогносцировку местности, выделение ее заметных вех, сличение их с обозначениями на карте, определение своего местонахождения. Затем идет наметка возможных путей дальнейшего следования и выбор одно­го из них, наиболее благоприятного. Тогда для этого пути {по карте) выделяются ориентиры. Наконец, уже во время движения по избранному маршруту ведется поиск и опо­знание этих ориентиров, сличение с ними характерных объектов на пути и т. д.

В этом перечне отсутствует еще одна задача — уясне­ние цели, что в некоторых положениях может составить нелегкую задачу. У тех же туристов, если они настолько отклонятся от намеченного маршрута, что ближайшая стоянка не будет достигнута к ночи, может возникнуть задача: найти наиболее подходящее место ночлега; в дру­гих, нетуристических ситуациях выяснение того, что должно стать основной целью предстоящих усилий, не­редко вырастает в большую самостоятельную проблему.

Ориентировочно-исследовательская деятельность туристов явственно состоит из множества действий, выполняемых не только физически, но чаще только в пла­не восприятия (местности или карты) и в умственном пла­не (сличения, оценки). Эти действия у человека можно без оговорок назвать идеальными.

Ориентировочно-исследовательская деятельность яст­реба, разумеется, гораздо проще, но и у него многие физи­ческие действия требуют быстрой и точной ориентировки в плане восприятия: слежение за бегущей добычей, прицеливание к броску на нее (и захват одной лапой), на­целивание свободной лапы, удар по голове жертвы (а не «куда попало»). Все это требует нацеливания и примеривания, т. е. действий, выполняемых одним взором, причем эти действия должны опережать и подготавливать физи­ческие действия хищника.

Таким образом, в решении всех задач ориентировоч­но-исследовательской деятельности существенное участие принимают действия, выполняемые только в плане вос­приятия, а у человека, кроме того, и в умственном плане. У человека это идеальные действия, идеальные в том смыс­ле, о котором уже говорилось выше: воспроизведение в плане образа существенных черт материальных действий (существенных для определения годности известного дей­ствия в данных обстоятельствах).

Если только действия не являются полностью безуслов­ными рефлексами, то всем им в большей или меньшей мере нужно научиться. У животных многие действия имеют без­условно-рефлекторную основу, но чтобы стать практичес­ки целесообразными, они должны обрасти довольно слож­ной сетью условных рефлексов; так, например, клевание у цыпленка есть врожденный, безусловно рефлекторный акт, но выполнять его прицельно и соразмерно расстоянию, раз­личая съедобное от несъедобного, — этому цыпленок дол­жен научиться'1.

Такое научение может происходить по-разному, и от этого в решающей степени зависят качества и образа предмета, и самого идеального действия. У человека в состав идеальных действий включаются разные вспомо­гательные средства, своеобразные орудия, усвоенные и только идеально применяемые масштабы, эталоны, кри­терии, образцы, «воображаемые» координаты, приемы выделения одних сторон или частей объекта на передний план с отодвиганием других на второй или даже задний план и т. д. Эти вспомогательные средства во много раз увеличивают эффективность идеальных действий, меня­ют явственное содержание образов, его «оперативное зна­чение», а следовательно, и заложенные в образах возмож­ности активных действий. Но даже самые элементарные и стереотипные перцептивные действия, сохраняющие только существенные черты своих материальных ориги­налов, и обладают несравненными преимуществами лег­кости и быстроты выполнения, к тому же без риска, с ко­торым связаны материальные действия; движения «точки взора» позволяют, например, экстраполировать движения добычи или хищника2 и таким образом предусмотреть их, примерить к объекту свои действия и этим избежать оши­бок и т. д.

Эти идеальные действия в плане восприятия или в ум­ственном плане составляют третий элемент «психического отражения объективного мира». В единстве эти элемен­ты: побуждения, образы и действия в плане образов — составляют психическую деятельность субъекта. Эффек­тивное использование идеальных действий предполага­ет, что их выполнение в плане образов, т. е. «чисто ориен­тировочное выполнение», получает положительное или отрицательное подкрепление, на основе которого они и оцениваются, принимаются, исправляются и сохраняют­ся или отбрасываются. Следовательно, проблема реаль­ного значения психической деятельности прежде всего зависит от ответа на вопрос: можно ли объективно дока­зать существование такого «чисто ориентировочного» подкрепления?

И. П. Павлову мы обязаны экспериментальным дока­зательством того, что на одном ориентировочном под­креплении можно воспитать новую, прочную условную связь, что существует, следовательно, «чисто ориенти­ровочное подкрепление», и притом не менее действен­ное, чем любое «деловое» (которое у животных связано с удовлетворением какой-нибудь органической потребно­сти). Это экспериментальное доказательство было при­ведено в работе И. С. Нарбутовича и Н. А. Подкопаева1, в которой четко выделяются три части. В первой из них воспитывался условный рефлекс на два индифферент­ных раздражителя: свет электрической лампочки, кото­рый зажигался впереди, и звук, который подавался вто­рым, снизу и сбоку. Свет — звук, свет — звук и ничего больше! Чтобы эти индифферентные раздражители не теряли своего ориентировочного значения, их все время несколько меняли, обновляли: то усиливали, то ослабляли, подавали то постоянными, то прерывистыми, то чуть бли­же, то немного дальше и т. д. Сначала животное поворачи­вается на эти раздражители лишь тогда, когда они пода­ются. Затем животное начинает поворачиваться на звук еше до его подачи. Вскоре этот условный ориентировоч­ный рефлекс укрепляется, и животное начинает повора­чиваться к месту, откуда должен раздаться звук, тотчас по­сле зажигания лампочки. Это позволяет думать, что в центральной нервной системе собаки образовалась новая условная нервная связь. Но это лишь предположение с психологической точки зрения; поворот на ожидаемое со­бытие есть явление сложное и может толковаться по-раз­ному. Павлов не терпел таких догадок и хотел получить строго физиологическое доказательство.

Для этого были проведены вторая и третья части опы­та. Вторая состояла в том, что на свет, подаваемый пер­вым, вырабатывался условный слюноотделительный реф­лекс; в прошлом опыте у животного ни на свет, ни на звук слюноотделительный рефлекс не вырабатывался и эти раздражители слюноотделения не вызывали.

Третья часть опыта была контрольной и решающей. Она состояла в том, что теперь собаке первым подавался звуковой раздражитель (снизу и сбоку, как и в первой час­ти эксперимента). Рассуждение авторов заключалось втом, что если в первой части опыта между «пунктами» светово­го и звукового раздражителей действительно образовалась новая нервная связь, то по ней возбуждение из звукового центра перейдет на световой центр, а от него — по связи, воспитанной во второй части опыта, — на центр слюно­отделения; таким образом, звук, который никогда не был связан со слюной, вызовет ее выделение; если же связь «снет™звук» была только «психологической*, то звук вы­зовет лишь поворот на себя, но слюноотделение не на­ступит.

И вот, в третьей, контрольной части опыта, когда был подан звуковой сигнал, он вызвал не только поворот на себя, но и отделение слюны! Правильным оказалось предположение, что в первой части опыта между центра­ми светового и звукового сигналов образовалась новая условная нервная связь. Она образовалась на одном со­четании двух чисто ориентировочных раздражителей, без всякого делового подкрепления. Значит, ориентировоч­ное подкрепление является таким же действенным, как и всякое другое: одно подтверждение ожидаемого (по сиг­налу А) события (Б) может служить полноценным под­креплением для образования новой, нервной, условной связи между А и Б.


§ 3. ВИДЫ ОРИЕНТИРОВОЧНОГО ПОДКРЕПЛЕНИЯ


Благодаря исследованиям И. П. Павлова и его школы мы знаем, как тонко реагирует животное на малейшие изменения всех компонентов условного рефлекса. В част­ности это относится к изменениям подкрепления, его количественной и качественной стороны. В последнем слу­чае дело идет о том, вполне ли совпадает предлагаемое под­крепление с тем, которое было показано животному до начала его действий; эти опыты были произведены сна­чала вне лабораторий И. П, Павлова. Расхождение между приманкой, которая вначале показывалась и пряталась, и тем, что потом обнаруживалось животным (и должно было служить подкреплением) всегда вызывало «нарушения» в поведении животного. Это и наблюдалось в известных опы­тах Тинклпо (О. L Tinklepaugh)1, подтвержденных у нас Н. Ю. Войтонисом2. Когда животное обнаруживает под крышкой не тот предмет — приманку — который был ему показан в начале опыта, оно проявляет явные признаки встречи не с тем «потребным будущим», которое ожида­лось. Такого рода опыты служат доказательством того, что существует не только полное, но и неполное ориентиро­вочное подкрепление, чисто ориентировочное, потому что животное обнаруживает «замешательство» при одном восприятии подмененной приманки, еще до того, как на­чинает ее есть (а иногда отказывается есть и «с гневом» отбрасывает приманку).

Но существует еще один вид ориентировочного под­крепления, значение которого трудно переоценить. В от­личие от подкрепления полного и неполного, но все-таки получаемого или неполучаемого, которое поэтому можно назвать альтернативным («да-нет»), этот новый вид под­крепления можно назвать «относительным ориентиро­вочным подкреплением», так как оно возникает из учета того отношения, в котором фактический результат дейст­вия оказывается к намеченному, заданному. Так, например, животное промахивается и не достигают «цели»: сточки зре­ния «альтернативного подкрепления» это просто «нет», т. е.

отрицательное подкрепление; однако, если при этом жи­вотное замечает насколько и куда оно отклонилось от цели, то это служит относительным ориентировочным подкре­плением и позволит ему внести надлежащую поправку в следующую «пробу».

В процессе формирования новых действий путем «проб и ошибок» успешное действие сначала возникает случайно, среди многих безуспешных проб. Постепенно число таких проб уменьшается, а потом и вовсе исчезнет. Если бы существовало только альтернативное подкреп­ление («да-нет») и каждая проба получала только квали­фикацию «правильно-неправильно», никакого прогрес­са в научении не могло бы наступить: неудачные пробы просто отбрасывались до появления такой же случайно удачной пробы. Допустим, что эта удачная проба сразу оставляет после себя четкую кинестетическую картину, по которой она может быть точно воспроизведена в сле­дующий раз. Но тогда выступает другая сторона пробле­мы: только в исключительном случае положение живот­ного относительно «цели» окажется точно таким же, каким оно было в прошлой, удачной пробе; между тем достаточ­но уже небольшого изменения этого относительного по­ложения, чтобы точно воспроизведенное и в прошлый раз удачное действие теперь оказалось неудачным. Если к это­му добавить неточное исполнение прежде удачного дей­ствия (что практически всегда имеет место), то вероятность его успешного выполнения становится еще меньше. Соб­ственно это мы и наблюдаем, когда вслед за успешным вы­полнением задания следует большое число неудачных проб.

Основное положение «метода проб и ошибок» заклю­чается в том, что удачные пробы закрепляются, а неудачные отсеиваются. Но это констатация факта, а не объяснение. В качестве объяснения оно, как мы только что видели, несостоятельно: действие, которое закрепилось как удач­ное, в следующий раз, по всей вероятности, станет неудач­ным. На том же основании оно должно быть «отсеяно» и процесс начинается «сначала». И это может повторяться многократно, «до бесконечности», раскрывая ошибку приведенного объяснения: одного закрепления удачного действия совершенно недостаточно, чтобы обеспечить его все более частое появление и окончательное утверждение. Здесь нужен еще один, и притом собственно психологи­ческий «фактор» — все более полный и тонкий учет роли небольших изменений в условиях действия, все более точ­ное примеривание его к этим условиям и все большее приспособление действия к ним — еще до выполнения, в плане образа.

В еще большей степени эти требования относятся к неудачным пробам. Если они просто отбрасываются, то создается полная неопределенность, какой должна быть следующая проба. Но если неудачная проба не просто отбрасывается, а сопровождается учетом отклонений фактического результата от заданного, то в характеристи­ку неудачной пробы вносится существенное дополнение: является ли она приближением к цели или удалением от нее, в какую сторону и насколько и, значит, какую по­правку нужно внести, чтобы в следующей пробе достиг­нуть цели или хотя бы приблизиться к ней. В ряде повто­рений такие поправки естественно ведут ко все большему приближению к «правильному действию». В дальнейшем уже одно примеривание в плане восприятия позволяет осуществить приспособление действия к наличным об­стоятельствам.

Все это полностью относится и к применению уже сформированных действий. Лишь в исключительных случаях точно воспроизводится то соотношение между ин­дивидом и объектом, при котором в прошлый раз дейст­вие было удачным. Чтобы успешно воспользоваться этим действием в новой, актуальной ситуации, это действие нужно сначала примерить — в плане восприятия — и за­ранее внести необходимые поправки, чтобы приспосо­бить к наличным (и несколько измененным) условиям.

Такие поправки предполагают информацию о факти­ческом результате действия и его сопоставлении с задан­ным. Но все это должно быть сделано заранее! Естествен­но, что когда «правильное действие» и его условия заранее известны и материально присутствуют (в виде ситуации, с одной стороны, и заложенной в ЭВМ программы, — с дру­гой), то управляющее устройство может обеспечить ус­пешное выполнение действия. Но когда правильный путь или поправка к нему еще неизвестны, то наметить их пред­варительно (до начала или во время исполнения) и руко­водить исполнением действия посредством сличения его фактического хода с намеченным можно только путем ори­ентировки в плане образа.

Психическое отражение поля действия и соотнесение его фактического и заданного хода в плане образа состав­ляют обязательное условие успешного выполнения дей­ствия, у которого необходимое постоянство условий за­ранее не обеспечено. Тем более, что это обязательное условие всякого научения, включая и научение путем проб и ошибок.

Короче говоря, как процесс образования, так и успеш­ное применение действий в обстановке, требующей их приспособления (по направлению, расстоянию, силе, темпу), возможны только на основе психического отраже­ния ситуации, с помощью идеальных действий в плане этого отражения и на основе их подкрепления, не только альтернативного, но прежде всего относительного и чис­то ориентировочного.

На том уровне развития животных, где автоматиче­ские реакции становятся не только недостаточными, но и опасными, новые возможности существования и раз­вития открываются благодаря психическому отражению мира и действиям в плане этого отражения. С этого уров­ня филогенеза психика становится необходимым услови­ем дальнейшего прогрессивного развития животного мира. О значении психики, сознания в общественной жизни людей, само собой разумеется, не приходится и говорить.


§ 4. МЕХАНИЗМ АКТИВНЫХ ДЕЙСТВИЙ


Потребность вводится в картину окружающего мира благодаря тому, что среди ее объектов субъект опознает и выделяет «вещь», которая отвечает этой потребности. Уже благодаря этому ситуация приобретает смысловую центрацию, определенный смысл1. Когда же далее наме­чается путь к этой цели и на этом пути выделяются оп­ределенные объекты и отрезки расстояния, они получа­ют разное «функциональное значение» в зависимости от

своего отношения к цели действия и положения на пути к ней. Так, картина наличной ситуации приобретает оп­ределенное психологическое строение с разделением на то, что имеет основной смысл или только функциональ­ное значение. Сначала эти разные значения намечаются и сохраняются лишь в самом процессе ориентировки, в процессе соотнесения цели с отрезком пути, отделяющим ее от субъекта. Поэтому они устанавливаются в направ­лении от цели к субъекту, т. е. в порядке, обратном ходу действия, по так называемому «градиенту цели»2. Этот градиент в некотором отношении представляет собой парадоксальное явление: чтобы достичь цели, нужно ка­ждый раз пройти весь путь от начала до конца, а закрепля­ется этот путь по отдельным отрезкам, начиная от конца к началу! Почему начальные отрезки пути не запоминаются по меньшей мере так же, как его завершающие части? Тем более что первые требуют большего ориентировочного напряжения, чем те, что расположены ближе к цели.

Видимо, запоминание пути определяется не только частотой его прохождения и величиной прилагаемых уси­лий, но в первую очередь ясностью отношения его час­тей к цели и, следовательно, необходимостью ориенти­роваться на каждом микроотрезке ситуации на его отношение к ближайшей цели1. В начале научения, ко­гда промежуточные цели еще не намечены, такой бли­жайшей целью является только основная, конечная, с которой поэтому и начинается процесс выделения пути. В целенаправленном действии основная цель есть пер­вое и очевидно значимое среди прочих объектов поля, ко­торые выделяются и запоминаются лишь по мере увязки с нею.

Даже у животных цепь промежуточных ориентиров и действий может быть очень длинной, но она обязательно должна заканчиваться основным подкреплением, «конеч­ной целью», иначе промежуточные цели теряютсвое вто­ричное, производное от нее значение. Этим объясняется тот факт, что образование условных рефлексов второго порядка без подкрепления первого оказывается трудным и нестойким2. Между тем, цепи условных рефлексов, которые завершаются «настоящим подкреплением», мо­гут быть очень длинными (Б. Ф. Скиннер, А. В. Напал­ков). Подкрепление должно быть значащим, а не услов­ным, а условный раздражитель (именно условный) сам по себе является индифферентным и никаким устойчи­вым значением, даже ориентировочным, не обладает; об­разование условной связи на одном ориентировочном подкреплении требует поддерживать ориентировочные раздражители «живыми», все время в какой-то мере «но­выми», т. е. безусловными, а не условными, хотя и «чисто ориентировочными раздражителями». Условные рефлек­сы опираются на связь между подкреплением и тем, что ему систематически предшествует, предупреждает о нем, ведет к нему. И естественно, что эта связь намечается не от начальных отрезков и ориентиров пути, а от последне­го, явственно увязанного с целью и поэтому в обратном порядке — «от конца к началу».

Этому на первый взгляд противоречит «метод гуман­ной дрессировки» животных, который в конце прошлого и начале нашего века открыл В. Л. Дуров1, а значительно позже, уже в 30-е годы переоткрыл Б. Скиннер2 (В. Skin­ner). Этот метод заключается в формировании сложной цепи условных рефлексов «от начала к концу», т. е. в по­рядке, обратном тому, о котором мы только что говорили. Но это противоречие мнимое. При научении от начала к концу экспериментатор делит весь путь на ряд последо­вательных шагов, из которых первый сначала получает самостоятельное и вполне «деловое» подкрепление. Пе­реход ко второму шагу (а от него — к следующему и т. д.) намечается не самим животным, а экспериментатором — он держит новую порцию приманки так, что, следуя за нею, животное вслед за предыдущим делает очередной шаг, который тут же получает еще одно, тоже «деловое» подкрепление. В таком порядке подкрепление дается и после третьего шага, потом — после четвертого и т. д. При анализе такого метода воспитания цепи условных рефлек­сов приходится различать: как задача выгладит для экспе­риментатора и как она выступает для животного. Для экс­периментатора она выгладит как движение от начала к концу, т. е. к цели, которую он наметил заранее. А для жи­вотного выступает только очередная цель, которая посте­пенно все дальше отодвигается по линии уже освоенных шагов.

Таким образом, и в этом случае для обоих участников опыта путь открывается «от цели к началу» (движения), только для экспериментатора такой целью представляет­ся «конечная цель», а для животного — ближайшая, ко­торая в следующий раз становится промежуточной. Дей­ствительный механизм остается одним и тем же: от того смыслового значения, которое имеет предмет потребно­сти, к его ориентировочному значению (по его положе­нию среди других вещей проблемной ситуации) и к ори­ентировочному значению тех промежуточных вещей, что расположены между субъектом и целью.

Благодаря соотнесениям в плане образа сначала вы­деляется конечная цель, а затем и промежуточные цели, и предметы на пути к завершающему подкреплению ста­новятся ориентирами, так сказать, ориентировочными раздражителями. Если это происходит однократно, то ориентировочное значение объекта угасает после выпол­нения действия. Если в том же ориентировочном качест­ве эти объекты выступают повторно, то они превраща­ются в условные раздражители и по мере их закрепления процесс автоматизируется. Но различия в прочности ус­ловного значения — явление вторичное, основной же процесс — образование этого значения — в обоих случа­ях остается одним и тем же: выделение связи между тем, что уже имеет значение, и тем, что по времени или по ходу действия ему предшествует. Эта объективная связь выяв­ляется и приобретает значение благодаря ориентировоч­но-исследовательской деятельности и вначале сохраня­ется только в процессе этой деятельности, являясь опорой для соотнесения в плане образа.

До сих пор мы пользовались ситуациями, в которых «заданный результат» — «потребное будущее» — (оба тер­мина Н. А. Бернштейна) составляет предмет какой-нибудь «деловой» потребности; в этих ситуациях даже «чисто ориентировочное подкрепление» устанавливается лишь относительно «деловою» подкрепления и опирается на его силу. Но уже в жизни животных ориентировочная деятель­ность приобретает настолько большое значение, что вы­деляется в значительной мере в самостоятельную и весь­ма характерную деятельность. На это неоднократно указывал И. П. Павлов1. В этих случаях «заданным ре­зультатом», целью ориентировочно-исследовательской деятельности становится не достижение какого-нибудь определенного объекта или положения и ознакомление с ним. Этот процесс хорошо показан у П. Кроукфорта в описании первого ознакомления мыши с новым местом своего обитания: «Когда клетка с Артуром была открыта, произошло то, что происходило за тем со всеми после­дующими мышами, безразлично были ли они самцами или самками. Уже через несколько секунд Артур медлен­но выполз на пол, пробежал несколько шагов и точно тем же путем возвратился в клетку. Там он тотчас повернулся и опять побежал тем же путем, но на этот раз немного дальше. В результате он очутился возле стены. Пройдя вдоль нее несколько шагов, он повернулся и прежним путем возвратился к клетке. Последовали новые вылаз­ки, которые становились все более и более дерзкими, так что через пятнадцать минут Артур уже бегал по всему пери­метру комнаты и начинал понемногу срезать углы. Затем наступил момент, когда он расстался с теперь уже знако­мой стеной и приступил к исследованию неведомых внут­ренних областей. На каждом этапе своих исследований он «поддерживал связь» с клеткой. Позже я установил, что стоило мне во время этой фазы исследования нарочно или нечаянно произнести легкий шум, как мышь немедленно кидалась к клетке, доказывая, что она все время имела чет­кое представление о том, где именно находится ее убежи­ще. Известно, что в подошвах мышиных лапок находятся железы, выделяющие жироподобные вещества, и, вероят­но, они-то и дают мыши возможность с помощью обоня­ния точно возвращаться по собственному следу, когда у нее есть на это время. Известно также, что, убегая к убе­жищу, мышь полагается на свое кинестетическое чувство, на... память о всей последовательности мышечных дви­жений. Час спустя Артур доказал, что в его голове уже хра­нится точный топографический план комнаты: теперь он возвращался к клетке напрямик через неисследованные участки. Когда же я бесшумно поднял клетку к себе, он пришел в большое волнение и принялся бегать по комна­те, неизменно возвращаясь к тому месту, где прежде стоя­ла клетка, которую он, по-видимому, пытался отыскать. Затем, он оставил эти поиски и продолжал исследование комнаты»1.

Какое значение имеет такое знакомство с обстанов­кой, свидетельствует другое наблюдение того же автора: «Я впустил в комнату двух самцов... и увидел, как один из них замер, а потом начал агрессивные наскоки на друго­го, но тот каждый раз уходил и продолжал исследования. Однако в манере его ухода чувствовалось тонкое отличие. Создавалось впечатление, что этот самец рассматривает атаки своего конкурента как докучливую помеху, а не как повод для тревоги. Агрессивная мышь была настолько поглощена присутствием второй мыши, что она только и делала, что бегала за ней, а исследования почти прекра­тила. Через два часа исследователь кончил знакомиться с помещением. И тут его поведение резко изменилось. Он перестал убегать и начал драться. Вскоре он доказал свое превосходство в силе — а может быть, в решимости, — бывший преследователь превратился в преследуемого. Его положение оказалось крайне невыгодным, так как он пло­хо знал помещение, и на моих глазах он превратился в забитую подчиненную мышь»2.

Как мы видим из этого описания, в результате обсле­дования местности предметы и отношения между ними не приобретают значения условных раздражителей, вы­зывающих строго постоянную реакцию. С одним и тем же предметом могут выполняться разные действия в за­висимости от задачи, в которую этот предмет включает­ся. А задачи эти меняются в зависимости от многих пере­менных и определяются, во-первых, доминирующей потребностью, и, во-вторых, тем положением, которое в данный момент индивид занимает в ситуации. Но даже в том случае, когда все эти компоненты остаются постоян­ными, детали разыгрываемых действий постоянно меня­ются, и поэтому выполнение действий требует неусып­ной, активной ориентировки: где находится ближайший объект, на каком расстоянии, как к нему подойти, что сделать, чтобы надежно его захватить, — все должно на­мечаться тут же, быстро, и немедленно осуществляться по этой наметке.

Действия, которые осуществляются по такой наметке в плане образа, являются активными. Они следуют тем отно­шениям вещей, которые приобретаютсвое значение — пути к цели — и тут же теряют это значение после ее достиже­ния. Это значения одноразового действия, устанавливае­мые «здесь и сейчас», приобретающие силу только в про­цессе ориентировки и теряющие ее вместе с переходом к следующему объекту ориентировочной деятельности.

Таким образом, механизм активных действий можно уподобить (в некотором самом общем виде) образованию ориентировочных значений, так сказать, ориентировоч­ных раздражителей однократного действия. Отличие этих раздражителей состоит в том, что они не вызывают ка­кой-нибудь определенной реакции, а только указывают на объективную связь между объектом А и объектом Б, связь, прослеживая которую или двигаясь вдоль которой субъект может перейти от А к Б (или в обратном направ­лении). Он может сделать это физически или одной «точ­кой взора», в границах наличной ситуации или подготав­ливаясь к ожидаемой. Этим значениям «указаний на» — соответствуют разные действия, которые невыпускаютна исполнительную периферию, а сначала намечаются в пла­не образа, следовательно, только как возможные. К испол­нению они принимаются лишь после того, как будут оп­робованы и апробированы с помощью примеривания или экстраполяции в плане образа. Можно сказать, что эти связи являются «сугубо условными» в том смысле, что они только указывают на условия, которые открываются субъ­екту в плане образа и при соотнесении элементов поля, но без соотнесения с целью и «утверждения» субъектом действий не вызывают.

Выделение таких ориентировочных связей и их прехо­дящих ориентировочных значений является естественным и неизбежным следствием того бесспорного факта, что объекты проблемной ситуации при надлежащих условиях становятся условными раздражителями на одном ориен­тировочном подкреплении. Но то, что со временем стано­вится прочным, вначале является непрочным и все-таки действенным; когда возникает острая потребность, напри­мер, при очень большом эмоциональном напряжении, то ориентировочное значение определяется и даже закрепля­ется уже при однократном соотнесении объектов.

Таким образом, и самых общих чертах механизм актив­ных действий оказывается тем же, что и механизм обыч­ных условных реакций с тем, однако, существенным раз­личием, что этот механизм: I) ограничивается выделением (иногда только наметкой) объективной связи между объ­ектами в психическом отражении наличной ситуации и 2) не получает закрепления в своей физиологической ос­нове (потому что срабатывает только один раз и на это рассчитан). Если же этот механизм систематически вос­производится и связь между объектами выступает как оправдавший себя путь неоднократного действия, то он превращается в более стойкий механизм условного реф­лекса; в меру этого полное воспроизведение ориентиров­ки в данных обстоятельствах становится излишним, ори­ентировка «угасает», а процесс автоматизируется.


§ 5. АКТИВНЫЕ И АВТОМАТИЧЕСКИЕ ДЕЙСТВИЯ


В той мере, в какой действие опирается на готовые ме­ханизмы, включая и механизмы его регуляции, оно является автоматическим. Если же действие следует таким отношениям наличной ситуации, путем ориентировки в плане образа, то оно является активным.

Однако выделение этих «новых» отношений само предполагает какие-то уже готовые механизмы. Таким образом, соотношение активных и автоматических дей­ствий вовсе не всегда является таким антагонистическим, каким оно выступает в классических лабораторных опы­тах И. П. Павлова и каким оно иногда оказывается в не­которых житейских ситуациях.

Замечательные станковые опыты Павлова и его шко­лы были специально организованы так, чтобы отчетливо разделить эти два типа реагирования, и в этих опытах они действительно четко сменяют друг друга; в «камерах мол­чания», куда не проникают никакие другие раздражители, кроме намеченных экспериментатором, проблемные ситуации четко отделяются от непроблемных, вполне (т. е. почти вполне) стереотипных. Но в свободном поведении животного (хотя бы и в лабораторных условиях) дело об­стоит уже не так: животное двигается, предметы окружаю­щей среды непрерывно меняют относительно него свое положение, а, следовательно, в некоторой мере и функ­циональное ориентировочное значение. Эти изменения большей частью небольшие, но их достаточно, чтобы сде­лать безуспешными действия, по общей схеме вполне при­годные для данной ситуации. Здесь необходимы мелкие приспособления к однократным изменениям обстановки, и это приспособление достигается тем, что «в общем пра­вильное действие» примеривается в плане восприятия; по результатам этого примеривания в него вносятся поправ­ки, с которыми оно и выполняется уже «на самом деле».

Словом, благодаря соотнесениям в плане образа пред­меты на пути к цели получают или подтверждение преж­него ориентировочного значения, или несколько меняют его, соответственно чему меняются и реакции на эти ори­ентиры. Реакции эти выполняются с помощью готовых нервных механизмов, т. е. автоматизирование. Это требу­ет лишь замедленного исполнения действий, но и только: сложившиеся автоматизмы включаются в активную дея­тельность благодаря выделению таких отрезков ее траек­тории, на протяжении которых эти готовые механизмы могут успешно применяться. Новое действие делится на посильные «шаги», и лишь на их стыках субъект снова пе­реходит к активной ориентировке в объектах. Таким путем автоматические механизмы включаются в ответ на знако­мые раздражители, которые обнаруживаются в ситуации благодаря ориентировочно-исследовательской деятельно­сти. В плане образа эти раздражители выступают как пред­метные условия действия, которое субъект сначала при­меривает в плане образа и лишь после этого выполняет несколько замедленно, сохраняя контроль за его ходом. Ориентировка в плане образа составляет условие не толь­ко активных реакций, но и увязки их с реакциями автома­тическими или автоматизированными.

Активные и автоматизированные действия вовсе не противоположны по природе, но могут становиться та­кими при определенных условиях. Если действия воспи­тываются в стереотипных условиях, когда ориентировка в ситуации вскоре начинает ограничиваться узнаванием по немногим характерным признакам, то стереотипны­ми становятся и действия; в этих случаях, при неожидан­ном изменении ситуации, нередко случается, что дейст­вия начинают выполняться по отдельным условным раздражителям, без учета фактического положения в це­лом. Тогда говорят, что автоматизмы действуют вопреки пониманию. Но это означает, что не автоматизация сама по себе, а ослабление ориентировки в ситуации вызывает реализацию отдельных действий в несоответствии с обшей структурой этой ситуации. Если же общая ориентировка в ситуации сохраняется, то действия с отдельными ее час­тями могут и должны достигать высокой автоматизации, как это и наблюдается у всех виртуозов своего дела. Жи­тейское противоречие «стереотипного* и «творческого» выражает не противоречие активного и автоматического в самих действиях, а противоречие «ориентировки на ча­стное» и «ориентировки на целое».

Автоматические механизмы включаются в состав ак­тивных целенаправленных действий там, где в их составе выделяются и узнаются знакомые части. Но и эти части требуют ориентировки: соотнесения отдельных звеньев друг с другом и с их ориентирами. Здесь нет исследова­ния и даже обследования, нет даже примеривания — со­храняется только нацеливание и контроль за исполнени­ем. В меру необходимости такого руководства в действии меняется соотношение его активной и автоматизирован­ной части. И это одинаково касается не только действия, но и образа, в плане которого оно выполняется, и самого побуждения к действию. Реальная форма всех компонен­тов, всей психической деятельности меняется в зависимо­сти от необходимости в активной ориентировке поведения.


§ 6. ОРИЕНТИРОВКА АКТИВНАЯ И ПАССИВНАЯ


Слова «ориентировочно», «ориентировать», «ориенти­ровочная» применяются в разных значениях, и нужно уточнить тот смысл этого термина, каким мы будем пользоваться.

Иногда говорят «ориентировочно» в смысле прибли­зительно, примерно, предварительно. Из этих значений слова мы сохраним только последнее. Ориентировка всегда забегает вперед и предваряет исполнение, иначе она не имела бы смысла. Но это ни и какой мере не обязывает ее быть неточной, приблизительной. Ориентировка мо­жет быть и точной и неточной, она может значительно опережать исполнение, а может лишь немного забегать вперед и как бы непосредственно вести за собой действие.

Второе значение слова «ориентировать» — это направлять. Ориентированные движения — направленные, неориентированные движения — беспорядочные, лишен­ные определенного направления. В этом смысле терми­ны «ориентировка», «ориентирующие механизмы» при­меняются как в биологии, так и в технике. В биологии известны многие механизмы, которые помогают живот­ным ориентировать положение своего тела в пространст­ве или ориентироваться в направлениях пространства. Так, например, у рыб имеется специальный аппарат, по­зволяющий им сохранять «правильное положение» (спи­ной кверху) при плавании. Этот аппарат представляет собой маленькую полость, в которой находится камешек и в которой имеются окончания особого нерва. В нор­мальном положении камешек, подчиняясь силе тяжести, оказывает давление на нижнюю часть полости и это раз­дражение сигнализирует о том, что рыба плавает спиною кверху. Эта полость находится под самой кожей и отделе­на от внешнего пространства тонкой пленочкой. Если ос­торожно разрезать ее и вместо камешка положить желез­ную дробинку, то потом с этой рыбой можно проделать такой опыт. Дробинка, как и камешек, в обычных условиях давит на нижнюю половину камеры и рыба плавает, как и всегда, спиною кверху. Но если сверху поднести маг­нит, который подтягивает дробинку, то это вызывает раз­дражение окончаний нерва в верхней половине камеры, что для рыбы является сигналом неправильного положе­ния (брюхом кверху). Тогда, восстанавливая нормальное положение, рыба переворачивается вверх брюхом, дро­бинка под действием магнита начинает давить на ниж­нюю половину камеры, и рыба плавает в этом неестест­венном положении («считая», что теперь «ведет себя правильно»). Есть маленькие рачки, креветки, которые сами запихивают себе в такие камеры (у них они частич­но открыты) маленькие камешки, помогающие им сохра­нять нормальное положение.

Во всех случаях процесс совершается так, что собст­венно не животное ориентируется, а его ориентирует фи­зиологический аппарат, безусловно рефлекторным обра­зом определяющий его положение в пространстве. Разница между «сам ориентируется» и «тебя ориентиру­ют» очень хорошо выступает у человека. У человека тоже есть сходный физиологический аппарат, который служит для сохранения определенного положения по отношению к центру тяжести земли. Но если человек попадает в со­вершенно особые условия, например, при развороте на скоростных самолетах, то этот аппарат, не приспособлен­ный к таким исключительным условиям, начинает давать неправильные показания, и летчик в такой ситуации пе­рестает замечать, каково его положение по отношению к земле, летит ли он на боку или даже вверх ногами; поэто­му летчиков приходится специально приучать к тому, что­бы в этих ситуациях они ориентировались не по своим ощущениям, а по показаниям приборов.

С психологической точки зрения это самое важное: человек может научиться не пользоваться своими непо­средственными ощущениями, а руководствоваться в сво­ей ориентировке показаниями приборов. Это и свидетель­ствует о том, что здесь не приборы управляют поведением человека, а человек по показаниям приборов управляет своим поведением. В одном случае механизм автомати­чески управляет исполнительным действием, в другом — механизм только поставляет информацию, а человек при­нимает решение, как ему действовать.

В настоящее время в технике широко применяются механизмы, которые называются ориентирующими. И в самом деле, они устроены так, что определенные их со­стояния (и показания) ведут к изменению работы испол­нительных механизмов. Таковы всякого рода следящие устройства на станках, всякого рода самонаводящие при­боры в астрономии, навигации и т. д. Если присмотреть­ся к работе этих приборов, то в ней мы найдем велико­лепное подтверждение того, что Гегель когда-то назвал «хитростью разума», так направляющего одну вещь на другую, что заставляют их служить своим целям. В сущ­ности, и здесь, в этих ориентирующих механизмах, ис­пользуются природные силы, действующие по своим за­конам, которые сами по себе не имеют отношения к нашим намерениям. Но в технических искусственных уст­ройствах эти природные силы человеком сочетаются так, что они в конце концов оказывают на исполнительный механизм желательное для нас действие. Они опре­деленным образом направляют работу исполнительного механизма и в этом смысле, действительно, его ориенти­руют. Но легко понять, что они ориентируют так, как любая физическая сила ориентирует тело, на которое она действует.

Насколько эти ориентирующие механизмы безразлич­ны к ориентации исполнительных механизмов, лучше всего свидетельствует то обстоятельство, что в процессе работы эти приборы, естественно, разлаживаются, сна­шиваются и начинают работать неправильно, давать «сбой»; если оператор не вмешается и не наладит их, они начнут так ориентировать исполнительный механизм, что с человеческой точки зрения это будет настоящая дезори­ентация. Вспомогательные приборы являются ориенти­рующими лишь постольку, поскольку они включены в систему человеческой деятельности и выполняют какую-то часть направляющей работы человека. Сами по себе, вне человеческой деятельности, они являются ориенти­рующими не более чем всякий другой механизм и даже просто любая физическая сила. Со стороны того устрой­ства или тела, которые эти механизмы ориентируют, имеет место пассивная ориентировка в результате физического воздействия; это ориентирование становится частью ори­ентировочной деятельности лишь тогда, когда включает­ся в человеческую деятельность.

Психологическая ориентировка начинает действовать в тех ситуациях, когда нет готового механизма для успеш­ного решения их задач. Так, например, когда человек на­ходится в летящем самолете, в условиях, к которым его естественная физиологическая организация и наземные навыки не приспособлены, то полагаться на свои ощу­щения уже не приходится. Более того, здесь естествен­ный аппарат начинает вводить в заблуждение. Авторы ин­тересного сообщения «О пространственных иллюзиях летчиков», рассказывают, например, как «при полете над водной поверхностью летчик увидел внизу звезды. У него возникла иллюзия перевернутого полета и он «положил свой самолет на спину», чем немало удивил других лет­чиков»; в другом случае «летчик увидел кромку облаков, наклоненную справа вниз налево. Он принял ее за гори­зонт и у него возникла иллюзия правого крыла»1. Для этих особых ситуаций нет готового аппарата управления и здесь человеку необходимо полагаться на приборы, их показания и самому активно ориентироваться по ним.

Но, может быть, самое важное заключается в том, что такие, казалось бы, исключительные положения оказыва­ются вовсе не исключительными. По существу такой яв­ляется всякая ситуация, где есть хотя бы небольшое изменение привычных условий, которое требует такого же небольшого, соответствующего изменения действия. Это изменение может быть совсем невелико и все-таки если его не выполнить, действие окажется неудачным. Готовые механизмы оказываются недостаточными в лю­бом положении, где появляется нечто новое; причем это могут быть не только новые объекты или отношения ме­жду ними, это может быть и просто нестрого стандартное и только в этом смысле новое положение субъекта в зна­комой обстановке. Везде, где стереотипное действие не­достаточно, для его приспособления к новым условиям нужна не автоматическая, пассивная, а активная психо­логическая ориентировка.

Особенность такой психологической ориентировки за­ключается прежде всего в том, что объекты поля открыва­ются перед субъектом, но непосредственно, автоматиче­ски реакцию не вызывают. Такая реакция блокируется тем, что физиологи называют рассогласованием сигналов (поступающих из ситуации) с так называемой нервной моделью стимула, уже имеющейся в организме, т. е. не­соответствием наличной ситуации и прошлого опыта в таких же или подобных ситуациях. Рассогласование вы­зывает задержку привычной, автоматизированной реак­ции и одновременно — оживление ориентировочно-ис­следовательской деятельности.

Эта ориентировочная деятельность заключается в том, что субъект производит обследование ситуации, содержа­щей в себе элемент новизны, подтверждает или изменяет смысловое и функциональные значения ее объектов, примеривает и видоизменяет свои действия, намечает для них новый или подновленный путь; далее, в процессе исполнения, приходится активно регулировать ход дей­ствий по этим несколько измененным и, следовательно, несколько обновленным, но условно еще не закреплен­ным значениям объектов.

Когда такая ситуация, значения ее отдельных объек­тов и действия в этой ситуации получают подкрепление и закрепляются, наступает автоматизация поведения: ситуация узнается по характерным признакам, действия вызываются пусковыми раздражителями, а контроль за ними осуществляется по «чувству» того, как выполняет­ся динамический стереотип и насколько исполнение «со­гласуется» с его нервной моделью, с «акцептором дейст­вия». Ориентировочная деятельность резко сокращается, а ее остаточная часть так меняется, что внешне процесс ориентировки как бы совсем угасает. И действительно, по мере стереотипизации (как распознавания обстанов­ки, так и реакций в ней) управление этими действиями в той или иной мере передается на готовое устройство, ка­ким является или воспитанный условно-рефлекторный механизм, или какое-нибудь техническое устройство (на­пример, автопилот, ведущий самолет по заданному курсу).

Субъект прибегает к ориентировочной деятельности именно в тех случаях, когда в наличной ситуации отсут­ствуют условия, которые автоматически обеспечивают успех поведения, когда нужно обеспечить этот успех иным путем, иногда вопреки сбивающим влияниям внешней среды или прежде усвоенных привычек.

Ориентировочная деятельность субъекта есть средство приспособления к ситуациям, которые отличаются от ус­ловий работы механизмов, управляющих автоматически­ми реакциями. Все такие ситуации характеризуются од­ним общим признаком, точно указанным И. П, Павловым, признаком новизны. Этот признак, как своеобразный раз­дражитель, вызывает рассогласование с нервной моделью прошлого опыта, рассогласование выключает механизмы автоматического реагирования и включает механизмы дея­тельности по ориентировке в ситуации на основе ее пси­хического отражения.

В этом существо различия между психологической ори­ентировкой и ориентирующими механизмами в технике и биологии.


§ 7. ОРИЕНТИРОВОЧНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КАК ПРЕДМЕТ ПСИХОЛОГИИ


Теперь нам предстоит уточнить представление об ори­ентировочной деятельности субъекта в ее собственно пси­хологическом содержании.

1. Мы обязаны И. П. Павлову выделением ориентиро­вочно-исследовательского рефлекса из всех остальных, указанием на его фундаментальное значение в жизни животных и человека и, наконец, указанием на его роль в образовании условных связей. Но сейчас нас интересует само понятие об этом ориентировочно-исследователь­ском рефлексе.

В настоящее время многие ученики И. П. Павлова считают, что необходимо различать ориентировочный рефлекс и ориентировочно-исследовательскую деятель­ность1. Ориентировочный рефлекс -- это система физио­логических компонентов ориентировки: поворот на но­вый раздражитель и настройка органов чувств на лучшее его восприятие; к этому можно добавить разнообразные вегетативные изменения организма, которые содейству­ют этому рефлексу или его сопровождают. Словом, ори­ентировочный рефлекс — это чисто физиологический процесс.

Другое дело — ориентировочно-исследовательская де­ятельность, исследование обстановки, то, что Павлов на­зывал «рефлекс что такое». Эта исследовательская деятельность во внешней среде лежит уже за границами физиологии. По существу ориентировочно-исследова­тельская деятельность совпадает с тем, что мы называем просто ориентировочной деятельностью. Но прибавление «исследования» к «ориентировке» (что нисколько не меша­ло в опытах Павлова) для нас становится уже помехой, по­тому что ориентировка не ограничивается исследованием познавательной деятельностью, а исследование может вы­растать в самостоятельную деятельность, которая сама ну­ждается в ориентировке.

Даже у животных ориентировка не ограничивается ис­следованием ситуации; за ним следуют оценка ее различ­ных объектов (по их значению для актуальных потребнос­тей животного), выяснение путей возможного движения, примеривание своих действий к намеченным объектам и наконец, управление исполнением этих действий. Все это входит в ориентировочную деятельность, но выходит за границы исследования в собственном смысле слова.

С другой стороны, чрезмерно широкое применение термина «исследовательская деятельность* к самым ран­ним, простым формам ориентировки стирает существен­ные различия между обследованием (ситуации и ее от­дельных объектов), ограниченным элементарными интересами ознакомления собственно теоретической дея­тельностью, которая выделяется и приобретает новое и ценнейшее качество только у человека, да и у него лишь с определенного уровня развития и только при определен­ных общественных условиях. Неучет этого качественного различия ведет к такому представлению, будто мы всегда имеем дело с одной и той же познавательной деятельно­стью, которая у разных живых существ и на разных уров­нях индивидуального развития отличается лишь количе­ственно, лишь по степени, а это, конечно, совершенно неверно даже в отношении животных и тем более в отно­шении человека.

Ориентировка — это не только исследование, а со­держащийся в ней элемент исследования гораздо чаще составляет обследование, чем собственно исследование. Но даже на ранних уровнях развития ориентировочная дея­тельность всегда гораздо шире, чем только обследование. В субъективной оценке объектов, выборе путей и в кон­троле за действиями ориентировка и практическое дей­ствие еще неразделены и не только переплетаются, но и определяют друг друга по характеру своих задач.

Поэтому лучше говорить не «ориентировочно-иссле­довательская» и не «исследовательская деятельность», а именно «ориентировочная деятельность».

2. Ориентировочная деятельность не ограничивается одними интеллектуальными функциями, даже во всем их диапазоне —- от восприятия до мышления включительно. И потребности, и чувства, и воля не только нуждаются в ориентировке, нос психологической стороны представля­ют не что иное, как разные формы ориентировочной дея­тельности субъекта в различных проблемных ситуациях, разных задачах и с разными средствами их решения.

Потребности означают не только побуждения к дей­ствию во внешней среде, они предопределяют избиратель­ное отношение к ее объектам и намечают общее направле­ние действий на то, чего субъекту не достает и в чем он испытывает потребность. В этом смысле потребности являются исходным и основным началом ориентировки в ситуациях. Известно, что воспитать условные рефлек­сы на пищевом подкреплении можно только у голодного животного, сытое животное не будет ориентироваться на пищевое подкрепление, сколько бы его ни предлагали. Потребности являются чрезвычайно важным моментом ориентировки в ситуации, и эта сторона потребностей, их отношение к определенным объектам и условиям, ко­торые удовлетворяют эти потребности, составляет важ­ную психологическую сторону потребностей — предмет их собственно психологического изучения.

Чувства тоже представляют собой не просто субъек­тивное отражение большей или меньшей физиологической взволнованности. Появление чувства означает резкое из­менение оценки предмета, на котором сосредоточивается чувство, а в связи с этим изменение в оценке остальных предметов и, следовательно, ситуации в целом. Созревая и оформившись, чувства становятся могучим средством переориентировки в ситуации и, собственно, эта сторона чувства и составляет их психологический аспект. Конеч­но, возникает много вопросов о различии между ориенти­ровкой познавательного и аффективного характера, но это уже дальнейшие вопросы. Первое и главное заключается в том, что чувства интересуют психолога не просто как «пе­реживания», наоборот, сами переживания составляют предмет психологии как особый способ ориентировки в жизненных условиях, новый по сравнению с интеллекту­альной деятельностью.

То же самое мы должны сказать о воле. И воля пред­ставляет собой особую форму ориентировки субъекта в таких положениях, где ни интеллектуальной, ни аффек­тивной оценки уже недостаточно. Воля, собственно, по­тому и выделяется как особая форма душевной жизни, что представляет новый способ решения задач об общем на­правлении своего поведения в особых, своеобразных и специфически человеческих ситуациях.

Таким образом, все формы психической деятельности, а не только познавательные, интеллектуальные представ­ляют собой различные формы ориентировки субъекта в проблемных ситуациях. Эти различные формы возника­ют потому, что существенно различны обстоятельства, в которых оказывается субъект, различны встающие перед ним задачи и средства, с помощью которых решаются эти задачи.

Мы должны еще раз подчеркнуть, что ориентировоч­ная деятельность, несмотря на постоянную связь с исследовательской деятельностью, никогда не ограничивается ею. С психологической стороны активная ориентировка харак­теризует все формы душевной деятельности: они представ­ляют собой разные формы ориентировки субъекта в различ­ных жизненных ситуациях.

3. Если все формы душевной жизни представляют со­бой разные формы ориентировочной деятельности, то дру­гая сторона этого положения заключается в том, что психо­логия во всех так называемых психических процессах или функциях изучает именно эту их ориентировочную сторо­ну. Это значит, что неправильно было бы сказать, что пси­хология изучает мышление, чувства, воображение, волю и т. д., неправильно прежде всего потому, что психология изу­чает вовсе не все стороны (аспекты) мышления, чувства, воли и других психических функций.

В самом деле, разве мышление изучает только психоло­гия? Мышлением занимается и логика, и теория познания; можно изучать развитие мышления в истории человеческого общества, особенности мышления в разных общественных формациях, развитие мышления ребенка, патологию мыш­ления при разных локальных поражениях головного мозга и различных душевных заболеваниях. Мышлением зани­мается также педагогика, и, конечно, можно и должно изу­чать те процессы высшей нервной деятельности, которые составляют физиологическую основу мышления. Суще­ствуют проблемы этики мышления и мышления в этике, эстетики мышления и роли мышления в искусстве и мно­гие другие проблемы мышления, которыми интересуются разные науки. Поэтому нельзя, неправильно указать на мышление и сказать: вот предмет психологии, как будто все мышление составляет предмет одной только психологии. Постоянные споры между разными науками по вопросу о мышлении, в частности, столь оживленные в последнее время споры о мышлении машин и их отношении к человеческому мышлению, вопросы о применении прин­ципов кибернетики к человеческому мышлению, все та­кого рода споры возникают именно из-за того, что не раз­граничиваются разные аспекты изучения этого реального процесса, действительно обладающего многими и разны­ми сторонами. И если мы хотим построить научную пси­хологию мышления, то прежде всего должны выделить то, что в процессе мышления может и должна изучать психо­логия, в отличие от всех других наук, которые тоже изуча­ют мышление. На этот вопрос, в соответствии с тем, что изложено выше, мы отвечаем: психология изучает не про­сто мышление и не все мышление, а только процесс ори­ентировки субъекта при решении интеллектуальных задач, задач на мышление. Психология изучает ориентировку субъекта в интеллектуальных задачах на основе того, как содержание этих задач открывается субъекту и какими средствами может воспользоваться субъект для обеспече­ния продуктивной ориентировки в такого рода задачах, для ориентировки в процессе мышления.

То же самое, даже в еще большей степени, следует ска­зать в отношении чувств. В чувствах так значительна роль физиологических изменений организма, что последние сто лет исследование чувств сосредоточивалось главным обра­зом на этих физиологических изменениях. Чувства нача­ли рассматривать как субъективные переживания этих фи­зиологических изменений и совсем отодвинули на задний план то важнейшее обстоятельство, что возникновение чув­ства означает качественное изменение прежней ориенти­ровки субъекта в жизненно важных ситуациях. В послед­нее время открытие так называемых центров основных эмоциональных состояний и вызывание этих состояний пу­тем электрического раздражения соответствующих нервных центров в еще большей степени подчеркнули значение фи­зиологических механизмов чувств1. Эти открытия, дейст­вительно, интересны и важны, но, собственно говоря, они ничего не меняют в том принципиальном положении, что, во-первых, всякое психологическое явление возникает и существует только на определенном физиологическом ос­новании и, во-вторых, что эти физиологические механиз­мы объясняют только реализацию этих психических про­цессов, но ничего не говорят об их роли в поведении, а следовательно, об их происхождении и формировании, их внутренней структуре и возможностях рационального вос­питания. Для психологии самое важное заключается в том, что чувства представляют собой очень своеобразные и при­том могущественные способы ориентировки в жизненно важных обстоятельствах, что этого рода ориентировку нель­зя заменить ни интеллектуальным решением, ни волевым усилием и что глубокие физиологические изменения (при остром возникновении чувств) и нервные механизмы, обес­печивающие эти изменения, генетически сложились и в нормальных условиях служат для сохранения этой ориен­тировки и успешного выполнения последующей деятель­ности. Именно эта ориентировочная сторона чувств и толь­ко она составляет собственный предмет психологии чувств. Кратко мы должны повторить то же и о волевых про­цессах. Усилие, которое связано с волевым решением, пред­полагает известные энергетические затраты, и они, конеч­но, подлежат физиологическому расчету. Не приходится и говорить, что общественные соображения, в частности, этические взгляды и мера их усвоения (что относится уже к вопросам воспитания), имеют огромное значение при изу­чении проблем воли. Но что же составляет собственно психологическую сторону этой проблемы? И мы опять при­ходим к заключению, что той особенной стороной, кото­рую изучает психология воли и которая одна только и со­ставляет ее предмет, этой особенной стороной является ориентировка субъекта в таких обстоятельствах, в которых одного только разума или чувства, или того и другого вме­сте недостаточно. Характерная и своеобразная ориентировка субъекта в ситуациях моральной ответственности, ориен­тировка, ведущая к принятию того или другого решения, — вот что, собственно, и составляет предмет психологии воли. Если, следовательно, все психологические функции представляют собой разные формы ориентировочной деятельности субъекта, то, с другой стороны, только ори­ентировочная деятельность и составляет предмет психо­логии в каждой из; этих функций. Предмет психологии должен быть решительно ограничен. Психология не мо­жет и не должна изучать всю психическую деятельность и все стороны каждой из ее форм. Другие науки не мень­ше психологии имеют право на их изучение. Претензии психологии оправданы лишь в том смысле, что процесс ориентировки составляет главную сторону каждой формы психической деятельности и всей психической жизни в це­лом; что именно эта функция оправдывает все другие ее стороны, которые Поэтому практически подчинены этой функции. Потому что самое важное в жизни — правиль­но сориентироваться в ситуации, требующей действия, и правильно ориентировать его исполнение1.


§ 8. ПСИХОЛОГИЯ И СМЕЖНЫЕ НАУКИ


Ориентировочная деятельность представляет собой ре­альный процесс, в котором тоже имеется .много сторон ив отношении которого можно снова повторить вопрос: что же в ней самой составляет предмет психологии? Этот воп­рос становится особенно настоятельным, когда ориентиро­вочная деятельность выступает в материальной форме как самостоятельный участок внешней деятельности, предше­ствующий исполнению.

Мне приходилось видеть великолепную демонстра­цию А. В. Дуровой процесса обучения лисы умению про­ходить по узенькой дощечке, по средней линии которой был прочно установлен ряд вертикальных стержней. Что­бы пройти по такой доске, лиса должна была делать бы­стрые извивающиеся движения туловища, проходя меж­ду этими вертикальными прутьями с одной стороны доски на другую. Когда лиса впервые пытается сделать шаг с широкой тумбы на эту дощечку, она осторожно поднима­ет и ставит переднюю лапу на дощечку, сначала чуть ка­саясь ее, а затем отдельными толчками усиливая нажим на доску. Так лиса пробует устойчивость доски и, только убедившись, что доска лежит прочно, переносит на эту ногу тяжесть передней половины тела. Таким образом, первое опробование доски внешне представляет собой как бы шаг, однако совершаемый еще не полностью, шаг, назначение которого — обследовать устойчивость опоры (доски). Этот шаг есть, собственно, ориентировочное движение, функ­ция которого вначале — не передвижение, а только выяс­нение возможности совершить такое передвижение.

А. В. Запорожец рассказывал мне, что во время путе­шествия по Горному Алтаю, когда приходилось пробирать­ся на лошадях через опасные горные осыпи, проводник давал команду: «Бросить поводья» Лошади, предоставлен­ные своему большому опыту переходов по таким опасным местам, начинали двигаться очень характерным образом: они ставили сначала одну переднюю ногу очень осторож­но, затем слегка нажимали на нее, затем нажимали силь­нее, но еще не передвигая туловища, только убедившись в прочности опоры, лошадь переносила на эту ногу тя­жесть туловища и совершала очередной шаг. В этих слу­чаях лошади, как и лиса при описанной дрессировке, со­вершали движение, которое внешне похоже на элемент походки, передвижения, но движение это задержанное, осторожное и сначала имеющее своим назначением не перемещение тела, а выяснение того, насколько опора может его выдержать.

В этих случаях мы имеем наглядные примеры ориентировочно-исследовательских действий материального, физического порядка, действий, которые явственно име­ют назначение выяснить свойства объектов предстояще­го исполнительного движения. При такой форме ориен­тировочного действия в нем явственно выступает много разных сторон, и в отношении его становится законным вопрос: что же в этом действии составляет предмет пси­хологии? Однако и здесь совершенно отчетливо на пе­редний план выступает назначение такого ориентировоч­ного действия: выяснить интересующее свойство объекта. Конечно, это действие осуществляется с помо­щью ряда биомеханических, физиологических механиз­мов; в нем, несомненно, участвует прошлый опыт жи­вотного; в нем можно выделить и много других, может быть, не столь важных, но все-таки наличных «сторон». Но также очевидно, что все эти «стороны» были бы не нужны, если бы не было главного, чему все они служат и чего заменить не могут, — выяснения интересующего свойства объекта, в данном случае — устойчивости опо­ры. А мера ее устойчивости — это не просто условный раздражитель последующей реакции; таким раздражите­лем устойчивость должна еще стать. Опора и в дальней­шем сохраняет опасную неустойчивость, все время жи­вотное должно настороженно следить, чтобы «в случае чего» компенсирующее действие отвечало особенностям обстановки. А это требует ориентировки в плане психи­ческого отражения, образа, что и составляет в этом пове­дении предмет психологического исследования. В этих случаях материальное действие называется ориентиро­вочным по господствующей и выражаемой в нем актив­ной ориентировке животного.

Рассматривая проблему в более общей форме, можно сказать, что с того момента, когда возникают живые су­щества, а с ними и функции самосохранения, самообес­печения, самовоспроизведения, для всех этих функций выделяются сначала функциональные структуры, кото­рые затем превращаются в органеллы и, далее, в органы и целые системы. Каждый такой орган имеет главное на­значение, основную функцию, которую он обеспечивает. Например, для сердца такой функцией является началь­ный и основной толчок к движению крови по сосудам тела. Но для того, чтобы сердце могло выполнить эту ра­боту, оно должно обладать определенным строением и обеспечиваться рядом других систем: системой его соб­ственного кровоснабжения, системой нервной регуляции его деятельности и т. д. Каждая из этих систем необходима для того, чтобы сердце могло нормально работать. Но все эти системы, так же как их функции, являются вспомога­тельными по отношению к основной функции сердца как органа системы кровообращения. То же самое относится к мозгу. Это центральная станция по управлению как внутренними процессами организма, так и его реакция­ми во внешней среде и, наконец, по связи между обеими этими системами. Но все-таки главная задача мозга и его основная функция — это управление реакциями во внеш­ней среде. Чтобы мозг мог успешно выполнить эту зада­чу, он должен располагать и обильной системой крово­снабжения, и механизмами для отвода отработанных жидкостей и регуляции своей собственной деятельности, которые предохраняли бы его от истощения и обеспечи­вали восстановление истраченных ресурсов и т. д. Но все это нужно для того и оправдывается тем, что мозг выпол­няет свое основное назначение — центральной станции управления реакциями организма во внешней среде1.

Таким образом, в отношении каждого организма и каж­дого процесса в живом организме мы не только имеем пра­во, но даже обязаны выделить его основную функцию и вспомогательные системы, а также их свойства и харак­теристики, которые позволяют этому органу осуществить его главную функцию. Соответственно этому выделяются и науки, которые изучают разные стороны деятельности ор­гана и которые делятся поэтому на главную науку о нем, о его основной деятельности и другие науки, поставляющие для нее необходимый вспомогательный материал.

Принципиально такое же положение с ориентировочной деятельностью субъекта. Как и во всякой другой его деятель­ности, независимо от того, является ли она материальной или идеальной, в ней можно различить много разных сто­рон, и все эти стороны надо учесть, чтобы понять все усло­вия ее выполнения. Тем не менее нужно различать основное содержание этой деятельности и ее вспомогательные про­цессы; и хотя для них имеются специальные науки, должна существовать прежде всего наука о главном содержании ори­ентировочной деятельности, основная наука о ней. Есть нау­ка, которая изучает содержание и строение процесса ориен­тировки субъекта в разных ситуациях, и есть другие науки, которые изучают различные условия, от которых зависит общая возможность осуществить такую деятельность. Пси­хология является наукой, которая изучает формирование, строение и динамику ориентировочной деятельности, от которых непосредственно зависит ее основное качество. Она есть главная наука об ориентировочной деятельности. Дру­гие стороны этой деятельности исследуются многими нау­ками, которые для психологии являются вспомогательны­ми (поскольку речь идет о том, как субъект ориентируется в различных более или менее трудных условиях поведения).

Соотношение основной задачи деятельности и ее раз­личных условий позволяет ответить на последний из труд­ных вопросов психологии — об ее отношениях с другими и прежде всего смежными науками. Здесь мы снова долж­ны обратиться к указанию В. И. Ленина, которое дано в заключительной части уже цитированного выступления на «Дискуссии о профсоюзах». Указывая на ошибочность эклектической позиции, которая заключалась в том, что профсоюзы, с одной стороны, школа, с другой стороны, аппарат управления, В. И. Ленин поясняет: «Неправиль­ность состоит в непонимании того, что... не "с одной сто­роны, школа, с другой — нечто иное", а со всех сторон, при данном споре, при данной постановке вопроса... профсоюзы суть школа, школа объединения, школа солидарности, школа защиты своих интересов, школа хо­зяйничанья, школа управления»1.

Это замечательное разъяснение Ленина служит путевод­ной нитью и в решении вопроса об отношениях психоло­гии с другими науками, изучающими тот же самый процесс ориентировки субъекта в проблемных ситуациях. Все эти науки доставляют психологии сведения о разных условиях, 8 которых совершается ориентировочная деятельность.

Условия и законы нормальной или патологически измененной высшей нервной деятельности говорят о том, что делает возможным правильное выполнение ориен­тировочной деятельности или обусловливает ее нарушения. Конечно, без высшей нервной деятельности ориентировочная деятельность субъекта была бы вообще невозможна, но процессы и законы высшей нервной деятельности не раскрывают строения и динамики самой ориентировки субъекта в ситуации, не объясняют того, сак будет происходить и какой результат принесет исследование обстановки, оценка ее отдельных частей, выбор 1ути и контроль за исполнением намеченного. Но если пути и, так сказать, внутренние возможности ориентировочной деятельности уже сложились в прошлом опыте, то знание нарушений высшей нервной деятельности дает (важнейшие указания на источник характерных и не всегда легко распознаваемых искажений внешнего поведения. Нужно знать законы высшей нервной деятельности, е нормального и патологического функционирования ;ак условия осуществления или нарушения ориентировки субъекта в окружающем. Но повторяем, процессы и законы высшей нервной деятельности не раскрывают условий и законов ориентировочной деятельности в окружающем мире, а значит, и не могут объяснить эту деятельность и ее результаты.

Законы логики, этические нормы имеют значение важнейших образцов, на которые человек ориентируется в различных видах своего поведения. Носами по себе они не действуют и поведения не объясняют; все зависит от того, как усвоены эти логические или этические прави­ла, как они используются в разных ситуациях и на фоне разных интересов субъекта. Логика, этика, кибернетика, эстетика, педагогика — все они разрабатывают, изучают и указывают важнейшие требования, с которыми должен считаться субъект в своей ориентировочной деятельности. Но как он будет с ними считаться, почему так и всегда ли «так, а не иначе», это зависит уже не только от содержания этих наук, но еще больше от того, как будет использовано это содержание, как сложились у данной личности струк­тура и динамика самой ориентировочной деятельности. Даже там, где в поведении субъекта наблюдается как бы автоматическое действие законов логики, этики, эстети­ки, педагогики и т. д., на самом деле имеет место одна из форм использования этих законов в процессе ориенти­ровки — автоматизированная форма деятельности. По­следняя сама должна получить объяснение из условий об­разования и применения ориентировочной деятельности субъекта, истории его развития.

Особый вопрос — отношение психологии к матема­тике, поскольку математика является формой и орудием всякой науки, достигшей определенного уровня развития. Совершенно очевидно, что для оправданного примене­ния математики в психологии сама психология должна подняться на такой уровень познания своих объектов — процессов ориентировочной деятельности, — на котором открылась бы возможность приложения к ним методов математического исследования. А пока этого нет, попыт­ки математизации психологии опираются или на безот­ветственные аналогии, или на подмену процессов ориен­тировки ее результатами. Очевидно, такое неправомерное применение математики не может дать положительных результатов и только отвлекает силы на бесплодные попыт­ки. К сожалению, их бесплодность и ошибочность разо­блачается практически их непродуктивностью, а такое ра­зоблачение требует более или менее длительного времени.

Итак, в качестве общего заключения нужно сказать, что психология изучает «овсе не всю психику, не все ее «сто­роны», но вместе с тем и не только психику; психология изучает и поведение, но и в нем — не все его «стороны». Психология изучает деятельность субъекта по решению задач ориентировки в ситуациях на основе их психического отражения. Не «явления сознания* служат ее предметом, но процесс активной ориентировки, в частности, с использованием того, что называется «явлениями созна­ния»; только эта ориентировочная функция и составляет психологическую сторону «явлений сознания». Психоло­гия изучает не поведение, а только активную «ориентиров­ку поведения»; но именно в ориентировке и заключается психологическая сторона поведения.

Процесс ориентировки субъекта в ситуации, которая открывается в психическом отражении, формирование, структура и динамика этой ориентировочной деятельности, определяющие ее качество, характер и возможности, — вот что составляет предмет психологии. Только это, но это во всех формах психической жизни и связанной с ней внеш­ней деятельности, на всех уровнях ее развития. Деятель­ность, направленная на решение многообразных задач ори­ентировки, и составляет жизненную роль того, что называется психикой, можно сказать, сущность психики, без которой она, говоря словами великого мыслителя, «не может ни существовать, ни быть представляема»1.




страница4/11
Дата конвертации26.04.2013
Размер3,19 Mb.
ТипУчебное пособие
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы