А. И. Смирнов (гл ред.), Ю. А. Зуляр (науч ред.) icon

А. И. Смирнов (гл ред.), Ю. А. Зуляр (науч ред.)



Смотрите также:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
^ ОЛЕЙНИКОВ И. В.

РАЗВИТИЕ МЕЖДУНАРОДНЫХ СВЯЗЕЙ ИРКУТСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА В 70–80-х ГГ. ХХ ВЕКА

Поступательное развитие науки, учебно-методического процесса в вузе невозможно без обмена опытом с иностранными высшими образовательными учреждениями. Кроме того, уровень обучения иностранных студентов – это один из показателей интеграции государства в мировое сообщество, важный фактор международного престижа. С момента своего открытия Иркутский университет поддерживал и укреплял связи с зарубежными вузами и научными учреждениями. Анализируя эту проблематику, можно отметить, что международные связи в советский период подразумевали собой не только глубокое совместное изучение теоретических аспектов марксизма-ленинизма, но и имели важное практическое значение.

В 1980-е гг. СССР фактически занимал второе место в мире после США по количеству студентов-иностранцев. Однако в связи с распадом Советского Союза количество иностранных студентов из дальнего зарубежья в российских вузах сократилось примерно в 2–3 раза – с 126,5 тыс. человек, обучавшихся в 1990 г. в советских вузах, до 39,3 тыс. в 1991 г. При экономическом и техническом содействии Советского Союза в 36 странах-сателлитах СССР было создано 66 высших учебных заведений (университетов, институтов, университетских центров, специализированных факультетов и филиалов), 23 средне-специальных учебных заведения, свыше 400 учебных центров начального профессионально-технического образования и 5 общеобразовательных школ [1].

Помимо помощи в строительстве данных образовательных учреждений, Советский Союз обеспечил их современным по тому времени учебно-лабораторным оборудованием, поддержал учебной и научно-методической литературой. Советские специалисты участвовали в организации учебного процесса (в 1980-е гг. для этих целей в заграничные командировки ежегодно отправлялись до 5 тыс. советских преподавателей и специалистов).

Иркутский государственный университет не оставался в стороне от вышеуказанных процессов. В международном сотрудничестве университета в описываемый период можно выделить два этапа – 1970–1985 гг. и 1985–1991-й гг. В «период развитого социализма» вуз поддерживал и расширял международное сотрудничество, причем приоритет отдавался университетам стран, представлявших социалистический лагерь. В 1970–80-е гг. ХХ в. считалось, что участие университетов (в особенности социалистических) в международных связях расширяет кругозор и научное мировоззрение студентов, повышает профессиональное мастерство преподавателей. Сверхзадачей являлось убеждение иностранных студентов в «неоспоримых преимуществах социализма, социалистического образа жизни, которому принадлежит будущее мировой цивилизации» [2]. Однако в период «перестройки» и «нового политического мышления», в связи со сменой внешнеполитических приоритетов и как итог окончания эпохи «холодной войны», стали интенсифицироваться связи с университетами стран Запада (прежде всего США). Развивалось сотрудничество с вузами Китайской Народной Республики, прервавшееся в начале 1960-х гг.

Долгие годы Иркутский государственный университет являлся одним из основных центров обучения монголов в Советском Союзе. Так, в начале 1970-х гг. было подписано соглашение о дружбе и сотрудничестве между Иркутским и Монгольским университетами, а в 1975 г. оно было продлено на новый срок. Соглашение предусматривало «проведение совместных научно-исследовательских работ в области естественных, технических и гуманитарных наук, обмен преподавателями для чтения лекций и научной стажировки, обмен группами студентов для прохождения ознакомительной производственной практики, коллективами художественной самодеятельности и спортивными группами» [3]. Особое внимание в соглашении о дружбе и сотрудничестве уделялось проведению совместных научных исследований, в том числе по линии совместной советско-монгольской комплексной Хубсугульской экспедиции Монгольского и Иркутского университетов [4]. Исследования экспедиции осуществлялись согласно решению Совета экономической взаимопомощи в соответствии с планом культурного и научного сотрудничества между СССР и МНР. В рамках экспедиции был выполнен и защищен целый ряд диссертаций, монографии «Природные условия и ресурсы Прихубсугулья», «Геохимия минеральных вод МНР». С 1974 г. в работе экспедиции принимали участие не только ученые из Восточной Сибири, но и ряда вузов стран СЭВ. На протяжении 1970–1980-х гг. ИГУ и МонГУ обменивались студенческими группами для прохождения производственной практики. Велись совместные научные исследования и по иным направлениям – истории (И. И. Кузнецов, «Советско-монгольское боевое содружество»), в 1976 г. в Международном конгрессе монголоведов приняли участие профессор Н. О. Шаракшинова (изучение проблемы фольклора и ранней культуры Монголии), Е. М. Даревская (вопросы русско-монгольских связей конца ХIХ – начала ХХ в.).
В период с 1973 по 1989 гг. после окончания подготовительного факультета только на учебу в ИГУ было распределено 504 гражданина Монголии, они обучались на 7 факультетах по 11 специальностям [5].

В развитии зарубежных связей важную роль играли и студенты университета. Университет обменивался студенческими строительными отрядами с Фрайбергской горной академией (ГДР), Будапештским экономическим университетом, вузами ПНР. Студенты из Иркутска трудились в г. Мишкольц (ВНР), г. Карл-Маркс-Штадте (ГДР), г. Катозице (ПНР), Праге (ЧССР), городах Финляндии и ФРГ (линия «Спутника»). Зарубежные студенты работали в лагере ССО «Ваганты», сформированном в г. Железногорске [6]. Так, в 1976 г. за рубежом побывало около 60 студентов и сотрудников ИГУ. В 1976–1977 гг. археолог Г. И. Медведев ездил с циклом лекций в университеты Японии, а историки В. Т. Агалаков и И. И. Кузнецов – в Берлинский университет.
Каждый год ИГУ посещали зарубежные делегации. В октябре 1972 г. университет посетила делегация Министерства высшего и среднего специального образования ГДР во главе с государственным секретарем Гюнтером Берхардом для изучения проблем руководства и планирования, в 1976/77 учебном году он принял 14 делегаций из зарубежных стран. Так, члены делегаций канадский археолог Джеф Левит, профессор Вашингтонского университета Роберт Аккерман, доктор искусствоведения Парижского университета Аннет Л. Ампере посетили археологическую лабораторию. С целью дальнейшего развития отношений между городами-побратимами Иркутском и Канадзавой развивалось сотрудничество между ИГУ и Канадзавским университетом, Иркутск начинают регулярно посещать японские археологи. В углублении и упрочении сотрудничества между университетами важную роль играли общества дружбы: «СССР – Новая Зеландия», советско-польский клуб «Висла».

В 1989 г. ИГУ начинает развивать сотрудничество с университетами США (Техасский университет, г. Остин) и КНР (Хэйлунцзянский университет, г. Харбин). В 1989 г. – 1990-х гг. студенты ИГУ обучались в штатах Огайо и Вермонт. С 15 по 20 марта 1989 г. в ИГУ побывала группа американских студентов гуманитарных и естественных факультетов из Техасского университета во главе с профессором Дэвидом Эдвардсом. Стороны выразили желание обсудить вопросы более длительного обмена, включающего как собственно обучение, так и реализацию научных исследований.

Особо хотелось бы осветить грани сотрудничества в те годы между Иркутским и Хэйлунцзянским университетами. В сентябре 1989 г. в Иркутск прибыла представительная делегация этого китайского вуза во главе с проректором по учебной части Шан Хэсяном. Ректор ИГУ Ю. П. Козлов, проректор по учебной работе профессор В.П. Исаев ознакомили китайских коллег с историей и структурой университета [7]. Однако на сотрудничество с зарубежными университетами негативно влиял такой немаловажный фактор, как слабость материально-технической базы учебных корпусов и общежитий ИГУ, слабая обеспеченность автотранспортом [8].

Распад СССР разрушил сложившуюся в стране систему обучения иностранных студентов. Из-за недостаточного финансирования были закрыты культурные центры в целом ряде развивающихся стран Азии, Африки, Латинской Америки, а также бывших социалистических странах Восточной Европы. Более 500 учебных заведений в зарубежных странах, созданных при
содействии СССР, лишились российской поддержки и перешли под опеку других государств. Нарушились и традиционные связи Иркутского университета по линии СЭВ. До 1990 г. университет имел только два международных договора о сотрудничестве: с Монгольским государственным университетом (Улан-Батор, Монголия) и Карловым университетом (Прага, Чехословакия).
В реализации программ ежегодного обмена принимали участие около 200 преподавателей, научных сотрудников и студентов ИГУ. С 1990 г. наступило десятилетие бурного развития международных контактов.

Благодаря новым международным связям стало возможным открытие в ИГУ таких подразделений, как Байкальская международная бизнес-школа (ранее Байкальский институт бизнеса и международного менеджмента), кафедра водных ресурсов ЮНЕСКО.

Таким образом, можно сделать вывод, что обучение иностранных граждан является одним из самых прибыльных видов торговли услугами в XXI в., и Иркутскому университету для стабильного позиционирования на глобализирующемся рынке образования необходимо изучать опыт и развивать заделы, полученные благодаря международным контактам в 70–80-е гг. ХХ в., используя связи, установившиеся в советский период развития.

Примечания

1. См.: Шереги Ф. Э., Дмитриев Н. М., Арефьев А. Л. Научно-педагогический потенциал и экспорт образовательных услуг российских вузов (социологический анализ). М. : Центр соц. прогнозирования, 2002. С. 9–28.

2. Агафонов В. П., Трубицин А. М. Высокая миссия университетов: первое совещание ректоров сотрудничающих университетов // Вестн. высш. школы. 1982. С. 72.

3. Пархоменко Ю. С. Все континенты в гости к нам // Вост.-Сиб. правда. 1977. 8 янв.

4. Шпейзер Г., Зуляр Ю. И в труде и жизни – вместе // Вост.-Сиб. правда. 1982. 23 июля.

5. Международная деятельность [Электронный ресурс] // Иркутский государственный университет : офиц. сайт. URL: http://www.isu.ru/info/intern.html. (дата обращения: 16.04.2011).

6. Пархоменко Ю. С. Указ. соч.

7. Красноярова О. КНР – 40 лет: международные связи ИГУ // Иркут. ун-т. 1989. 27 сент.

8. Богатова Н. А. ИГУ. Международные связи // Иркут. ун-т. 1989. 10 окт.
С. 3–4.


^ ПОНОМАРЁВА В. И.

ЧЕРЕЗ ДЛИННЫЙ КРИЗИС
В СИНЕРГИАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО


В 1920-е гг. русским экономистом Н. Д. Кондратьевым была обнаружена длинноволновая цикличность экономического развития. Оказалось, что обновление научно-технического потенциала происходит в глобальном циклическом процессе распространения по социотехносфере планеты длинных – «пятидесятилетних» волн экономической эффективности – волн Кондратьева. С XVIII в. по Европе и Северной Америке прокатились четыре волны Кондратьева: 1-я (1770–1830-е гг.), связанная с простейшей механизацией ручного труда; 2-я (1830–1880-е гг.), связанная с использованием паровых машин; 3-я (1880–1930-е гг.) – волна электротехнологий. Четвертая длинная волна завершилась на Западе в 1980-е гг. На ее подъеме появилось массовое конвейерное производство автомобилей, тракторов, моторизованного вооружения, товаров длительного пользования, начали производиться синтетические материалы и нефтепродукты. На ее спаде появились ЭВМ, массовое телевидение, радары, машины с программным управлением, ядерное оружие и АЭС. Ключевым фактором 4-й волны была нефть, а ее технологическими лидерами стали США, страны Европы, СССР, Япония, Канада, Австралия и ряд других стран [1]. Четвертая волна завершила 200-летний цикл развития индустриализма, а накатившаяся на Запад и Восток информатикой и телекоммуникациями, персональными компьютерами и промышленными роботами пятая волна Кондратьева (1980–2030-е гг.) открыла новый, уже постиндустриальный цикл развития. Она принесла с собой электронную промышленность, вычислительную технику, программное обеспечение, оптоволоконную и спутниковую связь, формирует легкодоступные банки данных. Ее ключевой фактор – микроэлектронные компоненты (микрочипы).

Последнюю треть минувшего столетия на Западе и Востоке осваивали технику компьютерной волны. Мы же вплоть до «перестройки» неистово накачивали сырьевыми, энергетическими и трудовыми ресурсами индустриальные, и даже доиндустриальные, технологии. Так, на Урале, по оценкам экономистов, лишь 10 % работников общественного производства имеют дело с технологиями 5-й волны, еще 30 % – с технологиями 4-й, 50 % – с технологиями 3-й волны, а 10 % – работают, используя технологии 2-й, и даже 1-й волны [2].

Истощив и разрушив техническую и природную (о чем свидетельствует кризисное состояние экологической обстановки промышленных регионов России) свои компоненты, эти технологии обрушились в 1991–1994 гг. Индустриальная мобилизация советского общества по догоняющей модели превратила техническую отсталость России в хроническое технологическое отставание СССР от мировых лидеров. На рубеже 90-х гг. страна вышла на нисходящую ветвь технологического развития. Политические, национальные и другие наши проблемы, как и сами отчаянные попытки хотя бы выровнять ниспадающую кривую, задержали приход к нам 5-й волны. Попытки научно-техническими, экономическими, политическими средствами хотя бы приостановить падение оказались бесплодными потому, что не смогли обновить творческий потенциал индустриального типа производительных сил советского общества [3].

Период новейшей отечественной истории, начавшийся в августе 1991 г. и завершившийся в августе 2008 г., явил нам особый «экстраординарный» режим развития отечественной экономики – длинный кризис [4]. Он жестко отделил по-советски «нормальную» экономику 1929–1991 гг., выстроенную не последовательностью, как на Западе, а пакетом 3-й, 4-й и 5-й волн, от «нормальной» постсоветской экономики 5-й и 6-й (2030–2080-е гг.) волн. Мировая и отечественная история свидетельствует, что кризисы подобного рода завершаются либо полной деструкцией национальной экономики, либо выходом экономики на принципиально новый технико-технологический уровень. Такое завершение в минувшем столетии имели российский длинный кризис
1914–1929 гг., начавшаяся в 1929 г. Великая депрессия, «энергетический» кризис 70-х гг. В каждом из этих случаев охваченные кризисом экономические системы, в конце концов, выходили на новый уровень научно-технического, технологического, организационного развития, принципиально недостижимый в предкризисные годы. Так, длинный российский кризис 1914–29 гг. вывел Советский Союз между 1928 и 1932 гг. с 8-го на 2-е место в мире по развитости экономики и многим другим важнейшим параметрам [5]. Длинный кризис реализовал в этом масштабном технологическом переходе функции внеэкономического механизма, осуществляющего перераспределение ресурсов из идущей на спад длинной волны в идущую на подъем волну развития.

Так, «советская» энергетика, теоретический образ которой достаточно отчетливо сформировался еще до 1914 г., была реализована и существует в настоящее время лишь в социально-политических и интеллектуальных условиях, сформировавшихся после 1917 г. Кому-то эти условия сегодня представляются национальной трагедией, но мы не намерены дискутировать по этому поводу, лишь констатируя их решающее влияние на технологический выбор, осуществленный на политическом уровне в заключительной фазе длинного кризиса 1914–29 гг. – в середине 20-х гг. Этот выбор был сделан в пользу сплошной электрификации России – массового освоения технологий 3-й волны, использования электрического тока в ущерб освоению технологий
4-й волны.

Так, Урал, бывший до начала «перестройки» лидером упакованного в советскую социалистическую систему русского индустриализма, менее чем за 10 лет «реформ» скатился на положение депрессивного региона России. И это – закономерно. За три столетия промышленного развития Урал как географическое место структурировал себя типично индустриальными технологиями. Достаточно посетить Музей техники в центре Екатеринбурга – на «Плотинке», чтобы убедиться, что паросиловое оборудование, установленное на уральских заводах еще в первой половине XIX в., выводилось из строя действующего в середине, а то и во второй половине ХХ в. А кое-что из построенного в XIX в. и сегодня стоит на своих местах, так как сохранило свою работоспособность. Электростанции, построенные в Советской России по планам ГОЭЛРО и первых пятилеток, работают до сих пор. В то же время энергооборудование, установленное значительно позже – в 60-х и даже 70-х гг., оказалось сегодня за пределом физического износа. Это объясняется более высокими значениями температуры и давления подаваемого на турбину водяного пара, предельно высокими для индустриальной техники температурами горения топлива.

Вырабатывая решения относительно выбора антикризисных мер, мы должны учесть соответствующий опыт советского периода. Предельная интенсификация процессов преобразования энергии в индустриальных технологиях соответствовала всеобщей интенсификации технологий индустриализма: производственных, социальных, организационных. Это выражалось в жесткой эксплуатации техники и в переэксплуатации человеческой, кадровой компоненты производительных сил советского общества. При этом наибольшей переэксплуатации подвергались наиболее высококвалифицированные работники – инженеры, ученые, которые отвлекались для аврального затыкания всевозможных прорывов, где они выполняли не свойственные им функции, не соответствующие их квалификации. Именно запредельная интенсификация в рамках советской хозяйственно-политической системы не только производственных, но и социальных процессов, а не мифическая победа «либерализма» над «большевизмом» стала истинной причиной конца в СССР и «реального социализма». Русский индустриализм, политически оформленный в ХХ в. советской системой, подошел к 80-м гг. к критическому пределу, а на рубеже 90-х недопустимо исчерпал доступные ему ресурсы, и, в первую очередь, – трудовые. Массовой базой установившегося после 1991 г. «антинародного» политического режима стал, как это не кажется парадоксальным, индустриальный рабочий, отказавшийся идти на завод, предпочтя формы экономической самодеятельности на основе негативного индивидуализма и примитивной кооперации.

Но одновременно с этим именно Урал и Сибирь остаются в границах «современной» России теми местами, откуда начинается подъем волны посткризисного, а, следовательно, и постиндустриального развития Отечества.

Исчерпание внутреннего креативного потенциала и извлекаемых природных ресурсов стало причиной того, что русский индустриализм уступает сегодня свое место русскому же постиндустриализму, а его социально-политическое оформление (советский строй) – новой социально-политической системе, призванной государственно оформить постиндустриализм в России.

Длинный кризис 1991–2008 гг. не завершился выходом России на новый уровень технологического развития. Можно предположить, что это должен был быть уровень 5-й волны информационно-компьютерных технологий. Но выход на этот уровень и означает догоняющую постиндустриальную мобилизацию российского общества. Он бесперспективен. Иная стратегия развития России связана с туннельным под 5-й волной технологическим переходом российской экономики на подъем 6-й волны – волны синергетических технологий.

Если технологии индустриального цикла развития основаны на действии – на использовании энергии, то синергетические технологии есть технологии использования содействия – синергии. Вот уже несколько десятилетий они вырабатываются и осваиваются «вне экономики» либо как практические достижения фундаментальной науки, в частности, квантовой электроники, квантовой термодинамики (теорий моделирующих и описывающих работу лазеров), синергетической теории информации и т. д., либо в форме космического оружия, создаваемого с использованием мощных лазеров, ускорителей частиц и другой техники на базе когерентных (самоорганизующих) принципов преобразования вещества, энергии и информации. Придет время и, после необходимого «spin off», т. е. после «сброса» наработанных фундаментальной наукой и оборонным комплексом высоких технологий в гражданские отрасли, эти технологии снимут ограничения XXI в. в энергетике и промышленности, в связи и на транспорте, в науке и социальной сфере, культуре и политике, а главное, – в этнической самоорганизации. «Spin off» генерирует новую длинную волну технико-технологического и экономического развития.

Стратегия туннельного перехода России на подъем 6-й волны гарантирует нашей стране технологическое лидерство в начавшемся 200-летнем цикле постиндустриального развития мира. Вероятное массовое освоение общественным производством демассифицированных синергетических технологий позволило расшифровать термин «постиндустриальное общество» как «синергиальное общество», созвучные широко используемому в общественных науках и экономике термину «индустриальное общество» [6; 7].

Примечания

1. Длинные волны: научно-технический прогресс и социально-экономическое развитие. Новосибирск, 1991.

2. Шардыко С. К. Может ли Урал стать центром посткризисного развития России? (Уроки длинных кризисов русского индустриализма 1914–29 и 1991–2007/10 годов: структура, фундаментальные компоненты, цивилизационные компоненты и технологические перспективы послереформенной России – выход в русский постиндустриализм) // Наука и оборонный комплекс – основные ресурсы российской модернизации : материалы межрегион. науч.-практ. конф. (25–26 апр. 2002 г.). Екатеринбург, 2002. С. 13–37.

3. Шардыко С. К. Кризис России: распад индустриальной цивилизации // Диалог. 1997. № 5. С. 40–46.

4. Шардыко С. К. Теория длинного кризиса России 1991–2007/10 г. Прогноз и рекомендации в программу-лидер посткризисного восстановления России // Наука. Общество. Человек. Екатеринбург, 2007. № 2(20). С. 99–109.

5. Федотова В. Г. Социальные инновации как основа процесса модернизации общества // Вопр. философии. 2010. № 10. С. 7.

6. Алексеева В. А., Шардыко С. К. Характер критических решений на переходе в синергиальное общество // Россия: путь к социальному государству : сб. тр. Всерос. науч. конф. (Москва, 6.06.2008). М., 2008.

7. Алексеева В. А., Шардыко С. К. Синергиальный контекст доктринальных процессов в России // Доктринальные процессы в России : сб. тр. Всерос. науч. конф. (Москва, 6.06.2009). М., 2009.

^ САЙФУЛЛИН Р. Г.

БИОСОЦИАЛЬНЫЙ ПОДХОД И ПРОГНОЗ РАЗВИТИЯ РОССИИ И ЗАПАДА

Людей всегда интересовали прогнозы. Большинство людей хотело бы знать свою личную судьбу. Интеллектуальную часть общества интересуют также прогнозы, касающиеся развития своей страны и мира в целом. Однако задача составления достоверных социально-политических прогнозов очень сложна.

Существуют несколько вариантов ее решения. Один из этих вариантов основан на использовании цивилизационного подхода. Согласно этому подходу, всемирный исторический процесс рассматривается как история отдельных цивилизаций, каждая из которых проходит в своем развитии ряд возрастных фаз (рождение, подъем, зрелость, упадок, агония и гибель), аналогичных возрастным ступеням в жизни организма. Пока общепризнанной цивилизационной теории нет. Если удастся найти универсальную закономерность, которой подчинялось бы развитие всех цивилизаций, то это даст в руки исследователя инструмент для прогнозирования развития существующих в настоящее время цивилизаций.

Универсальность закономерности означает, что возрастные рамки фаз должны быть одинаковы (все фазы должны начинаться и заканчиваться примерно в одном возрасте) для всех типов цивилизаций (восточная, западная; земледельческая, кочевая, торговая, индустриальная) вне зависимости от эпохи (древний мир, средневековье, Новое время и современность), в которой существовала та или иная цивилизация. Жизненный цикл каждой цивилизации проходит через все фазы, каждая из которых имеет свой индивидуальный «портрет». Если знать точное время возникновения цивилизации, то можно определить, в какой фазе находится существующая в настоящее время цивилизация, и прогнозировать ее развитие, основываясь на характеристике этой фазы.

Физико-географические условия существования, экономика, внутренняя структура и внешнее окружение каждой цивилизации неповторимы. Поэтому едва ли универсальная закономерность, определяющая развитие цивилизаций, может иметь сугубо социальный генезис. Скорее всего, жизненный цикл всех цивилизаций детерминируется природной в своей основе закономерностью.

^ Числовой алгоритм этнополитогенеза. Можно легко убедиться, что почти все исследователи, использующие цивилизационный подход, не указывают времени возникновения цивилизаций и возрастные рамки фаз их развития. Исключением является Л. Н. Гумилёв. Он называет примерное время так называемых «пассионарных толчков», в результате которых возникли новые этносы, образовавшие ядро суперэтносов [1, с. 341–345] (в концепции Гумилёва понятие «суперэтнос» близко к понятию «цивилизация»). Также он указывает примерные возрастные рамки фаз этногенеза – подъема, акматики, надлома, инерции и обскурации [1, с. 339]. Это делает возможным эмпирическую проверку положений его концепции путем анализа этногенеза тех суперэтносов, по истории которых имеются более или менее полные фактические данные. Однако Гумилёв не провел эту эмпирическую проверку, вероятно, из-за тяжелых условий жизни ученого.

Эта работа была проведена автором этих строк. Ее результаты оказались отрицательными. Этногенез большинства суперэтносов не укладывается в схему, вытекающую из концепции Гумилёва. Это обусловило необходимость внесения в нее некоторых изменений. Важнейшее из этих изменений – это гипотеза о гетерозисном генезисе пассионарности. Согласно этой гипотезе, источником пассионарности служит биологическая энергия гетерозиса, имеющая своей основой расово-антропологическую неоднородность суперэтноса. Пассионариями же является некоторая часть детей, рожденных в смешанных в расово-антропологическом смысле браках. Гипотеза о гетерозисном генезисе пассионарности позволяет устранить главный, по мнению многих исследователей, недостаток концепции Гумилёва – его положение о мутационном генезисе пассионарности.

Также было устранено еще одно противоречие этой концепции. Согласно Гумилёву, фазы этногенеза переходят одна в другую не непосредственно, а через так называемые «фазовые переходы» – кризисные периоды в жизни этноса, для которых характерны внутренние смуты [1, с. 385–386]. Тем не менее, в своем графике изменения пассионарного напряжения этнической системы (по этому графику можно определить примерные возрастные рамки фаз) фазовые переходы он не выделяет [1, с. 339]. Также Гумилёв не раскрывает причины начала фазовых переходов. Нами был вскрыт генезис фазовых переходов, даны четкие дефиниции понятиям «фаза этнополитогенеза» и «фазовый переход» [3] (по мнению некоторых исследователей, одной из наиболее ценных является идея Гумилёва о взаимосвязи процессов этно- и политогенеза, что дает возможность рассматривать их как единый динамический процесс; мы назвали его этнополитогенезом).

Была сформулирована гипотеза о синхронизации процессов образования новых этнических общностей вековым циклом солнечной активности, средняя продолжительность которого составляет 82 года. Это позволило, используя даваемые Л. Н. Гумилёвым датировки, точно определить время возникновения структурообразующих этносов, составляющих ядро суперэтносов. Также на основе этой гипотезы был объяснен генезис так называемых «кризисов инерционной фазы» – смутных периодов внутри инерционной фазы [2].

Были уточнены признаки каждой фазы и каждого фазового перехода и на основе анализа этнополитогенеза нескольких суперэтносов определены их примерные возрастные рамки. Иначе говоря, было выяснено, что все фазы и фазовые переходы начинаются и заканчиваются в определенном этническом возрасте структурообразующего этноса с некоторым допуском. Рассмотрение этнополитогенеза всех тех суперэтносов, по истории которых имеются более или менее полные фактические данные, позволило подтвердить универсальный характер найденной закономерности, получившей название «числовой алгоритм этнополитогенеза». Этот алгоритм определяет начало и окончание, т. е. возрастные рамки, фаз этногенеза и фазовых переходов, а также кризисных периодов внутри фаз подъема, акматики и инерции (см. ниже).

1. Фаза подъема: 0–340–360 лет.

Состоит из двух периодов: инкубационного (0–100–155 лет) и явного (100–155–340–360 лет). Внутри явного периода выделяется смутный (185–230 лет).

2. Фазовый переход подъем-акматика: 340–360–450–470 лет.

3. Фаза акматики: 450–470–630–655 лет.

Внутри этой фазы выделяется смутный период пассионарного перегрева (540–560–570–585 лет).

4. Фазовый переход акматика-надлом: 630–655–680–725 лет.

5. Фаза надлома: 680–725–755–810 лет.

6. Фазовый переход надлом-инерция: 755–810–840–875 лет.

7. Фаза инерции: 840–875–1302–1334 гг.

Внутри этой фазы выделяются три кризисных периода: первый (880–920–935–970 лет), второй (1025–1070–1100–1150) и третий (1175–1215–1260–1285), разделенных четырьмя стабильными периодами.

8. Фазовый переход инерция-обскурация: 1302–1334 – около 1500 лет.

^ Прогноз развития России. Великороссы (русские) – структурообразующий этнос российского суперэтноса близок к «идеальному» этносу в том смысле, что их этнополитогенез развивался в четком соответствии с числовым алгоритмом (большинство этносов являются «реальными»: их этнополитогенез развивался с теми или иными отклонениями от алгоритма).

Русские образовались на основе субэтносов, возникших на протяжении следующего векового цикла: 1180–1221–1262 гг. Условно принимаем, что они возникли в 1221 г. В 1990–1991 гг., в возрасте 769 лет, русские вошли в один из наиболее тяжелых в жизни этноса фазовых переходов – надлом-инерция.

Фазовый переход часто начинается поражением во внешней войне из-за превышения доли субпассионариев (индивидов энергодефицитного типа, обладающих наименьшей боеспособностью) над оптимальным уровнем, что ведет к резкому снижению боеспособности армии. Затем начинаются смуты, ведущие к распаду государства. Эти смуты часто перерастают в гражданскую войну, которая обычно начинается не позднее начала второй пассионарной волны (смуты фазовых переходов имеют однопоколенную (18–19-летнюю цикличность) и образуют серию пассионарных волн [3]).

СССР прекратил свое существование в декабре 1991 г., т. е. в самом начале фазового перехода надлом-инерция. Его распад означал, что российский суперэтнос фактически потерпел поражение в «холодной» войне со своим основным геополитическим противником – Западом.

Вторая пассионарная волна фазового перехода началась в 2009–2010 гг. (1991 + 18–19 = 2009–2010). Доли пассионариев и субпассионариев доводятся до спектра оптимальных значений следующей фазы (оптимизируются) тремя способами: в результате их гибели в ходе внутренних смут, сброса со своей территории через проведение агрессивной захватнической политики или колонизации и путем целенаправленного уничтожения посредством массовых репрессий, проводимого обычно карательными органами государства. Оптимизация долей пассионариев и субпассионариев посредством гражданской войны, учитывая наличие на территории России ядерного оружия и опасных производств (прежде всего, АЭС), могла бы привести к гибели российского суперэтноса. Поэтому в настоящее время реализовывается вариант оптимизации посредством применения репрессивных мер и выведения пассионариев из активной социальной жизни. Эти меры в ближайшем будущем будут приобретать все большие масштабы.

^ Прогноз развития Запада. Основные западноевропейские этносы (англичане, северные французы, большая часть немцев) образовались на основе субэтносов, возникших на протяжении следующего векового цикла: 647–688–729 гг. Условно принимаем, что они возникли в 688 г. Часть североамериканских субэтносов одного возраста с западноевропейскими этносами, часть возникла в 1672 г. В настоящее время западноевропейцы и часть американцев находятся в заключительном периоде инерционной фазы, часть американских субэтносов, возникших в 1672 г., – в конце фазы подъема.

Вероятнее всего, около 2020 г., в этническом возрасте 1332 г. (2020 - 688 = 1332), западноевропейцы и часть американцев войдут в фазовый переход инерция-обскурация – период агонии этноса, с началом которого процессы его распада и гибели становятся необратимыми. Американские субэтносы, возникшие в 1672 г., в это время войдут в фазовый переход подъем-акматика, так как их этнический возраст составит 348 лет (2020 - 1672 = 348).

Можно думать, что наиболее драматичным начало фазовых переходов будет в США, ситуация в которых будет характеризоваться разгулом субпассионарной стихии. США – страна с глубокими демократическими традициями. Поэтому меры властей по обузданию субпассионарной стихии и наведению порядка будут восприняты частью американского общества как грубое нарушение прав и свобод граждан. Это спровоцирует вооруженные столкновения с силами правопорядка и частями национальной гвардии, часть которых откажется выполнять приказы и перейдет на сторону восставших групп населения. Фактически это будет означать начало гражданской войны. Вероятен распад США на отдельные штаты или группы штатов, ведущих между собой войны.

Гражданская война в США поставит человечество без преувеличения на грань гибели, так как в ходе нее велика вероятность потери контроля над ядерным арсеналом США и попадания его в руки террористических и полукриминальных групп с последующим применением, что может спровоцировать начало третьей мировой войны. В Европе наиболее тяжелой ситуация может оказаться в Великобритании, также имеющей давние демократические традиции, ввиду наличия у нее атомного оружия.

Таким образом, ближайшие 10–30 лет будут очень сложными в истории человечества. Вероятность гибели человечества в ближайшем будущем, на наш взгляд, достаточно высока. Хотя, разумеется, имеется и реальный шанс, что человечество успешно преодолеет этот сложный период в своей истории. Задача заключается в том, чтобы использовать этот шанс.

Литература

1. Гумилёв Л. Н. Этногенез и биосфера Земли / Л. Н. Гумилёв. – Л. : Гидрометеоиздат, 1990. – 528 с.

2. Сайфуллин Р. Г. Алгоритмизация исторического процесса // Экономическая синергетика: стратегии развития России : сб. науч. тр. / под ред. Б. Л. Кузнецова. – Набережные Челны, 2009. – С. 106–126.

3. Сайфуллин Р. Г. Влияние популяционного фактора на генезис политических конфликтов в России // Политэкс. – 2009. – № 4. – С. 262–273.


^ СЕМЁНОВА А. А.

ВОСПРИЯТИЕ ВЛАСТИ И ИМИДЖ
ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ


Восприятие власти гражданами является актуальной темой, это очень сложный процесс, который определяет взаимоотношения политической системы в целом и отдельной личности в частности. На восприятие власти оказывают влияние социальные особенности личности, такие как пол, возраст, уровень образования, материальный статус, индивидуальный и социальный опыт, биографические особенности, окружение, особенности социокультурной среды субъекта восприятия и психологические особенности – самооценка, мотивы, ценности, установки, система политических убеждений.

Изучение структуры восприятия власти с позиции рядового гражданина позволит пусть даже в самом общем виде, но все же разобраться, из чего складывается образ власти, а, следовательно, попытаться выявить, на основе чего человек строит свое поведение, которое реализуется в поддержке определенной партии и политического режима.

На формирование индивидуального образа власти воздействует система факторов, основными из которых можно считать: объектные, коммуникативные, ситуативные, субъективные. Объектные группы факторов относятся к власти. Среди данных факторов преобладает характер политической системы, в которой функционируют представители государственных органов власти. Тогда тоталитарная власть будет восприниматься иначе, чем демократическая. Если отметить тип политической власти (власть институтов или власть персоналий), то отношение, например, к правительству и его главе может существенно отличаться.

Коммуникативные факторы обусловлены процессом понимания и оценки власти, познающий субъект дает оценочную интерпретацию объекта восприятия, которая в большей степени содержит в себе эмоциональный, а не рациональный аспект.

Ситуативные факторы предполагают социальный, экономический, политический контексты, в которых происходит восприятие. Складывающиеся представления будут разными в зависимости от степени политической стабильности.

Субъективная группа факторов связана с социальными и психологическими особенностями воспринимающего. Отметим одну деталь: образы политиков у мужчин и женщин отличаются, поскольку стержнем в процессе восприятия выступают неодинаковые ценности, например, для женщин значимыми ценностями являются независимость, логичность, а для мужчин – интеллект, широта взглядов.

Тогда систему представлений гражданина о власти можно представить в виде взаимозависимости идей и установок. Именно благодаря установкам при оценке власти люди замечают одни аспекты этой деятельности, а другие просто игнорируют. Если кратко рассмотреть структуру самой установки, то в ней выделяют три компонента: когнитивный, эмоциональный и поведенческий. Когнитивный компонент – это предварительные знания, интерес человека к политике. Эмоциональная составляющая установки предполагает отношение к политическому объекту по шкале «нравится – не нравится». Ее значение возрастает, когда действия объекта затрагивают личные интересы людей. Поведенческий компонент означает осознанное намерение проголосовать за конкретного кандидата. В системе представлений важны и убеждения (идеологические), которые влияют на политические взгляды и электоральный выбор человека [3, с. 135–140].

Для выявления образов российской политической власти интересны результаты следующих исследований: данные образы в сознании личности (анализ шести отдельных случаев) и визуальные и вербальные характеристики этих образов.

Дадим краткую характеристику данных исследований. Первое эмпирическое исследование – «Образы российской политической власти в сознании личности (анализ шести отдельных случаев)» – было проведено в Москве при помощи фонда «Общественное мнение» в июле 2000 г. Цель исследования – изучение характера влияния выделенных ранее индивидуально-психологических особенностей личности, а также особенностей социализации личности на образы современной российской политической власти у россиян. В качестве методов исследования использовалось углубленное интервью (дополнительные инструменты – анкета, измеряющая политико-идеологические предпочтения респондентов, проективный тест «несуществующее животное», изучающий личностные особенности респондентов).

Второе исследование «Визуальные и вербальные характеристики образов власти» проведено в конце 2001 г. – начале 2002 г. Для получения вербальных характеристик анализировались ответы на открытый вопрос в анкете о характере власти в современной России (было получено 948 ответов). Для получения визуальных образов использовался проективный рисуночный тест. Выборка включала в себя рядовых граждан и политиков. Было получено 92 картинки у рядовых граждан (в Москве и в Саратове) и 50 картинок – у политиков (функционеров «Единой России» со всей страны, проходивших обучение в Москве).

В результате исследования образов российской политической власти в сознании личности выяснилось, что существующие у респондентов образы существенно разняться. «В основе восприятия власти одного респондента лежит потребность в сильном, даже харизматическом лидере… Главным параметром оценки политиков становится параметр силы – слабости, политики, не отвечающие этому критерию, вызывают негативное отношение, а проявление силы … на уровне политических действий оценивается положительно. В восприятии власти этого респондента наблюдаются рассогласования как на рациональном уровне…, так и между рациональным и бессознательным». Отличительной чертой восприятия власти другим респондентом является аполитичность. «Власть вообще вызывает негативное отношение респондента…, воспринимается как источник подавления и угроза к свободе» [2, с. 330–341].

При анализе визуальных и вербальных характеристик образов власти использовались следующие параметры: привлекательность – непривлекательность образа; простота – сложность; сила – слабость; активность – пассивность; агрессивность – неагрессивность; отсутствие или наличие субъекта; качества власти. Результаты исследования демонстрируют различия в восприятии власти у граждан и у политиков. Граждане власть воспринимают эмоционально, политики – более рационально. Большинство опрошенных граждан отмечают пассивность власти, политики воспринимают власть нейтрально. Отмечается неопределенность и размытость образа власти. В вербальных и в визуальных образах среди других качеств ярко выражена сила, «моральная ось» (власть стала ближе к людям, но большинство упрекают ее в жадности, коррупции). Вербальные и визуальные образы по ряду критериев совпадают, но в большей части они рассогласованы [2, с. 422–434].

Понятно, что только на основании рассмотренных выше исследований сложно четко определить целостный образ российской власти, но можно выделить основную тенденцию – противоречивость политического сознания граждан, которое обусловлено отсутствием механизма обеспечения открытости и прозрачности пространства публичной политики. А воплощение принципов открытости и прозрачности является необходимым условием укрепления позитивных оценок деятельности государственных органов власти.

Отметим, что негативный образ чиновника может сформироваться и при условии отсутствия личного опыта взаимодействия гражданина и государственного служащего. На отрицательные оценки деятельности органов власти в немалой степени влияет недостаток информации об их деятельности и результатах. Тогда проявляется еще одна тенденция – отчуждение между населением и властью.

Реальные характеристики власти и ее образы у граждан формируются на основе информационных потоков, взаимодействий личного характера (контакты с представителями власти, прием населения, работа с общественными организациями) и опосредованно через прием и учет обращений граждан. Формирование информационной среды участниками взаимодействия осуществляется созданием информационного образа определенного политического объекта. При этом участникам предоставляется возможность создания информационного образа как полностью соответствующего реальному объекту и относительно соответствующего таковому [1, с. 32–35]. Подобным информационным образом политического объекта выступает имидж. Тогда имидж можно рассматривать как «промежуточную инстанцию между реальными характеристиками и образом власти у граждан» [3, с. 135]. Подчеркнем, что имидж не следует рассматривать как способ манипулирования общественным сознанием, он должен соответствовать очевидной реальности.

Проблема имиджа государственных органов власти мало изучена, но существуют разработки по имиджу государственной службы как системы и имиджа государственного служащего как представителя данной системы. Выделим общие особенности формирования имиджа государственной службы:

  • функционирование института гражданской службы привлекает особое внимание общества, население и организации наблюдают и оценивают действия органов государственной власти;

  • отношение граждан к системе государственной службы и государственной власти предопределяет оценку деятельности определенного государственного органа и конкретных служащих;

  • восприятие государственной службы обусловлено результатами, эффективностью деятельности органов власти и государственных служащих, и это справедливо, так как полученные результаты влияют на показатели экономического, социального положения региона [4, с. 52–59].

Литература

1. Арсентьева Т. И. Социальная ответственность власти на пути к информационному обществу : монография / Т. И. Арсентьева, И. И. Бажин. – Н. Новгород : Изд-во Гладкова О. В. – 58 с.

2. Политическая психология : хрестоматия / сост. Е. Б. Шестопал. – М. : Аспект Пресс, 2007. – 448 с.

3. Преснякова Л. А. Структура личностного восприятия политической власти // Полис. – 2000. – № 4. – С. 135–140.

4. Шуваева В. В. Организационная культура и имидж государственной службы : монография / В. В. Шуваева. – М. : ИПК гос. службы, Моск. обл. учеб. центр Нахабино, 2005. – 188 с.


Сидоров А. Н.

Антэ Цилига и его воспоминания
о Советском Союзе


Советский Союз долгое время оставался закрытой и загадочной страной для Запада. Одни видели в нем воплощение идеалов социальной справедливости, другие – воплощение абсолютного зла. Одним из авторов, поведавших западной левой интеллигенции о повседневной жизни в России 20–30-х гг., стал хорватский коммунист А. Цилига.

Антэ Цилига (Антон Цилига) родился 20 февраля 1898 г. в селе Шеговичи в коммуне Маршана, рядом с Пулой (ныне Хорватия). После Первой мировой войны австро-венгерская провинция Истрия перешла к Италии, так что Цилига до 1919 г. был подданным Австро-Венгрии, а с 1919-го до 1945 – Италии.

Накануне окончания Первой мировой войны Цилига вступил в Социалистическую партию Хорватии. Затем он стал одним из основателей компартии в Хорватии и Югославии. После того как Цилига вошел в Политбюро Центрального комитета Югославской компартии, руководство Коминтерна доверило ему управление революционной борьбой в Центральной Европе.

В 1925 г. он был изгнан из Югославии как гражданин Италии, а в 1926 отправился для учебы в Москву. Свою жизнь в Советском Союзе Цилига изобразил в написанных за границей воспоминаниях «В стране великой лжи» [1]. Ему сразу бросилась в глаза бедность «родины социализма» и в то же время «подъем целых социальных групп». В Москве Цилига преподает на югославском отделении Коммунистического университета малых народов запада (КУМНЗ). Как член Коминтерна он автоматически становится членом ВКП(б).

Вскоре Цилига разочаровался в политике руководства ВКП(б) и начал симпатизировать левой оппозиции. На изменение взглядов хорватского коммуниста повлияли как недовольство условиями жизни в Советском Союзе, так и несогласие с политикой Коминтерна в Югославии.

21 мая 1930 г. он был арестован в Ленинграде за участие в подпольной троцкистской группе. Цилига был приговорен к трем годам лишения свободы и направлен в политический изолятор в Верхне-Уральске. Верхнеуральский политизолятор он сравнивал с нелегальным парламентом, где были представлены все политические силы России.

Порядки в Верхнеуральском политизоляторе были довольно либеральны. Заключенные издавали рукописные газеты, которые распространялись по «внутренней почте» между камерами.
Во время прогулок проходили общие собрания.

Хотя заключенные могли переписываться лишь с самыми близкими родственниками, узники политизолятора поддерживали контакт с внешним миром и даже с заграницей. Письма из Верхнеуральска печатались в издаваемом Троцким «Вестнике оппозиции».

Заключенные там были разделены на две основные группы: коммунисты и некоммунисты. «У не-коммунистов было три основных группы, по двенадцать человек в каждой: русские социал-демократы (меньшевики), грузинские социал-демократы и анархисты. Также там было пять левых социалистов-революционеров, несколько правых социалистов-революционеров, несколько армянских социалистов из группы «Дашнакцутюн» и один максималист. И, наконец, несколько сионистов» [2].

Что касается коммунистов, то, по словам Цилиги, «подавляющее большинство заключенных коммунистов составляли троцкисты: 120 из 140». Заключенные-троцкисты создали в тюрьме свою организацию «Коллектив большевиков-ленинцев Верхнеуральска». Она подразделялась на левых, правых и центристов.

Правые выступали за «реформу сверху». Они хотели того же, что и Сталин, только «более человечно». Взгляды центристов мало отличались от позиции правой фракции, так что они сообща издавали газету «Правда в тюрьме».

Левые издавали газету «Воинствующий большевик». Правый троцкист Д. в опубликованной в «Вестнике оппозиции» статье так характеризует их позицию: «Главная идея группы: «Борьба передвинулась с партии на класс». Задача реформы партии перед нами уже не стоит больше, можно еще только говорить о реформе государства прямым действием масс» [3]. Они называли сталинскую программу индустриализации блефом и отрицали существование не только благоприятной для революционного движения на Западе конъюнктуры, но даже сам факт мирового экономического кризиса. К этой группе и присоединился Цилига.

Цилига присоединился к политической дискуссии, опубликовав в «Воинствующем большевике» две статьи: «Несколько теоретических посылок к борьбе оппозиции» и «Тезисы воинствующих большевиков». В них он утверждал, что «в критике пятилетнего плана надо делать акцент на его антисоциалистическом и антипролетарском характере, вместо того, чтобы говорить о “блефе” и критиковать детали». Советской России грозит не реставрация частного капитализма, а укрепление власти нового господствующего класса – бюрократии. Надо отказаться от идеи реформы партии и создать новую революционную партию. Также надо поддерживать экономическую борьбу пролетариата и вступить в союз с анархистами и социалистами.

Вскоре правые и центр предъявили левым ультиматум: или они самораспускаются и прекращают выпуск своей газеты, или же их исключают из троцкистской организации. Левые отказались подчиниться, и решили доказать Троцкому, что в политизоляторе существует сильное левое меньшинство. Они отправили Троцкому передовицу из тюремной газеты, которую тот опубликовал в «Вестнике оппозиции» [4]. В этой статье левые троцкисты утверждали, что необходимо опираться на пролетарские элементы в коммунистической партии и бороться против сталинского бонапартизма и угрозы термидора, т. е. реставрации частного капитализма. В результате раскола к лету 1931 г. в политизоляторе возникло две троцкистские организации.

Тем временем в политизоляторе началась дискуссия о природе СССР. По итогам дискуссии на голосование были поставлены три разные резолюции. Первая признавала, что, несмотря на «многочисленные бюрократические искажения» Советский Союз остается рабочим государством. «Отрицатели» существования в СССР диктатуры пролетариата поставили на голосование две разные резолюции. Одни утверждали, что хотя в СССР нет диктатуры пролетариата, государство является «внеклассовым», так как бюрократия не является классом. Другие, включая Цилигу, считали бюрократию новым господствующим классом и утверждали, что в СССР необходима не только политическая, но и социальная революция. Каждая из трех резолюций получила около пятнадцати голосов.

Летом 1932 г. заключенные политизолятора получили тексты Троцкого «Проблемы развития СССР» и «Набросок программы международной левой оппозиции по русскому вопросу». Троцкий утверждал, что СССР остается рабочим государством, а пятилетний план имеет социалистический характер. «Отрицателям» не оставалось ничего другого, кроме как покинуть движение троцкистов.

Свою новую позицию по отношению к Троцкому Цилига изложил в статье «Бюрократическая оппозиция или пролетарская?». Отныне он перешел в лагерь ультралевых, куда входили группы «Демократический централизм» (децисты), Рабочая оппозиция и Рабочая группа.

Группа «Демократический централизм» возникла в 1919 г. Они критиковали практическую политику Ленина, ссылаясь на его работу «Государство и революция». Впоследствии они поддержали Левую оппозицию Троцкого. После ликвидации нэпа большинство децистов капитулировало. Децисты, которые не капитулировали, пришли к выводу, что в СССР возник госкапитализм.

Наиболее радикальной из ультралевых групп была Рабочая группа – левое крыло Рабочей оппозиции (мясниковцы). Мясниковцы выступали не только за рабочее самоуправление на производстве, но и за право рабочих выбирать одну из нескольких партий, конкурирующих в их среде.

В Верхнеуральском политизоляторе мясниковец Тиунов написал эссе, где критиковал милитаристские методы в экономике, примененные Троцким в годы военного коммунизма. Молодой децист Жак Косман написал историческое исследование о рабочей оппозиции, где дискутировал о профсоюзах. Другой децист, Миша Шапиро, написал опровержение, где доказывал, что рабочая оппозиция выражала интересы не пролетариата, а профсоюзной бюрократии.

Летом 1933 г., после провозглашенного Сталиным отступления в политике коллективизации и прихода Гитлера к власти, левые и правые троцкисты в политизоляторе объединились. Мясниковцы, децисты и несколько бывших троцкистов создали «Федерацию левых коммунистов».

Ультралевые спорили о природе советского госкапитализма: является ли он «относительно прогрессивным» (Цилига), «чисто паразитическим» (Тиунов), или же представляет собой «новую эпоху в цивилизации» (В. Смирнов). Смирнов утверждал, что мир идет к новой общественной формации – государственному капитализму с бюрократией в качестве господствующего класса и выступал за союз социал-демократов и коммунистов. Цилига ответил на это, что «соединение двух трупов не создаст живое тело» [5].

В своих воспоминаниях Цилига рассказывает и о некоммунистических группах в Верхнеуральском политизоляторе. По его словам, среди левых эсеров произошло то же разделение, что и среди коммунистов. Часть из них, вслед за легендарной Марией Спиридоновой, пришла к взглядам, близким к троцкизму, другая группа во главе с Камковым была близка к левым коммунистам. Анархисты, по словам Цилиги, «были воплощением идеала рыцарственности». Они были готовы поддержать любую группу в борьбе против администрации.

С меньшевиками Цилига впервые встретился на Челябинской пересылке по дороге в Верхнеуральск. Как вспоминал участник этой встречи социал-демократ Я. Мееров (Д. М. Бацер), Цилига «полагал, что молодые русские меньшевики – это буржуазные сынки... Вместо этого он встретил молодых людей явно демократического происхождения, в облике которых не было ничего буржуазного, и которые свято верили в принципы социализма и марксизма. Между ним и этими социал-демократами возникли довольно близкие отношения, которые продолжались и по прибытии в политизолятор» [6]. Меньшевики, как и Цилига, утверждали, что в России возник государственный капитализм, но, в отличие от него, считали переход к социализму утопией.

Первоначально между коммунистическим и некоммунистическим секторами тюрьмы существовало взаимное недоверие. Социалисты и анархисты воспринимали заключенных коммунистов как опальных бюрократов, а те считали их контрреволюционерами. Сближение происходило в результате совместного противостояния тюремному начальству. Переломным событием стала совместная голодовка обоих секторов после ранения троцкиста Габо Есаяна.

После выхода Цилиги из Верхнеуральского политизолятора срок его заключения был продлен еще на два года. После голодовки и угрозы самоубийства он был отправлен в ссылку в Сибирь, где провел три года. Тем временем на Западе была организована кампания за освобождение Цилиги и, благодаря своему итальянскому гражданству, в декабре 1935-го он добился выезда из СССР.

В Чехословакии Цилига связался с Троцким. Вскоре его воспоминания были опубликованы в «Вестнике оппозиции» и во французской троцкистской прессе. Также он предложил создать комитет помощи советским политзаключенным. Троцкий в письме Цилиге поддержал эту идею, но выступил против привлечения меньшевиков к работе в комитете [7].

Сотрудничество Цилиги с Троцким прекратилось в мае 1936-го, после публикаций статей Цилиги в меньшевистском журнале «Социалистический вестник». «Социалисты, анархисты и коммунисты, которые в 1929–1930 гг. были еще значительно разобщены между собой, успели за эти годы значительно сойтись между собой на общей борьбе за свои человеческие и гражданские права. Этот единый фронт угнетенных и преследуемых групп рабочего движения против сталинских тюремщиков закрепляется и расширяется все больше в Советской России», – писал Цилига в своей статье для «Социалистического вестника» [8]. Сотрудничество с меньшевиками против Сталина он сравнивал с политикой народных фронтов против фашизма. Троцкий возразил: «Чтобы добиться результата, надо найти путь к массовым организациям. Но именно для этого не надо связывать себя с такими группами, которые всей своей прошлой и настоящей деятельностью отрезали себя навсегда от масс и могут своим участием только скомпрометировать кампанию. Сумма будет меньше, если в число слагаемых включить отрицательные величины» [9].

В 1936–1937 гг. в Париже он написал книгу «В стране великой лжи». Как вспоминал Цилига в интервью 1988 г., «эта книга пользовалась большим спросом, поскольку в то время в Европе люди делились на тех, кто говорил: “В России все хорошо” и тех, для кого в России “все плохо”. Я же говорил, что в деятельности Сталина в России было и белое и черное. Тогда это было новинкой. Но я также говорил, что все позитивное было таковым лишь с локальной, национальной и этатистской точки зрения, тогда как с общечеловеческой, социальной, политической, международной точки зрения его линия была реакционной» [10]. Поэтому книга вышла в свет лишь в 1938-м. В первом издании была сильно сокращена глава, посвященная критике ленинского периода «Ленин также...». Затем эта книга была дополнена, ее окончательная версия была озаглавлена «Десять лет в стране великой лжи».
В августе 1941-го он закончил второй том своих воспоминаний «Сибирь. Земля ссылки и индустриализации».

После войны Цилига жил в Риме. В годы Второй мировой войны он перешел от левого коммунизма к социал-демократии и от пролетарского интернационализма к хорватскому национализму. Цилига был сторонником создания на территории бывшей Югославии суверенных демократических государств, в которых были бы гарантированы права национальных меньшинств. В конце жизни вернулся в Хорватию.

Примечания

  1. Ciliga A. Dix ans au pays du mensonge déconcertant. Paris : éditions Champ libre, 1977.

  2. Ibid. P. 203.

  3. Жизнь большевиков-ленинцев в изоляторе (письма с пути) // Бюл. оппозиции. 1930. № 17–18. URL: http://www.1917.com/Marxism/Trotsky/BO/BO_ No_17-18/BO-0202.html

  4. С партией и рабочим классом против угрозы бонапартизма и контр-революции // Бюл. оппозиции. 1932. № 27. URL: http://www.1917.com/Marxism/ Trotsky/BO/BO_No_27/BO-0268.html)

  5. Ciliga A. Dix ans au pays du mensonge déconcertant.

  6. Интервью с Я. Мееровым (Д. М. Бацер) // Минувшее : ист. альманах. Париж, 1989. Вып. 7. С. 232–243. URL: http://socialist.memo.ru/interview/ y05/meerov.htm.

  7. Троцкий Л. Д. Письмо А. Цилиге // Архив Л. Д. Троцкого. Т. 8 / ред.-сост. Ю. Г. Фельштинский. URL: http://www.politology.vuzlib.net/ book_o073_page_44.html.

  8. Цит. по: Гусев А. В. Коммунистическое сопротивление тоталитаризму в СССР. URL: http://socialist.memo.ru/discuss/d02/d0201.htm.

  9. Троцкий Л. Д. По поводу «программного» письма тов. Цилиги от 14 мая 1936 г. // Архив Л. Д. Троцкого. Т. 8. URL: http://www.politology.vuzlib.net/ book_o073_page_54.html.

  10. Ciliga A. Entretien // Iztok № 15, mars 1988. URL: http://www.la-presse-anarchiste.net/spip.php?article2527.

^ СОКОЛОВ А. В.

ПРОТЕСТНЫЕ НАСТРОЕНИЯ И ПРОТЕСТНЫЕ ДЕЙСТВИЯ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ: СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ1

В 2009 г. Фондом «Общественное мнение» (ФОМ) была построена типология политического поведения, учитывающая все основные формы политического участия [1]. К одной из типологических категорий были отнесены граждане, которые не принимают участия в электоральном процессе, совершенно не интересуются политической жизнью, не уделяя внимания даже телевизионным новостям, и не склонны к выражению своего недовольства в протестной форме. Таких людей ФОМ определяет термином «политически пассивные» (62 %). Категория включает тех, кто также не участвует в голосовании и не проявляет ни малейшей готовности к оказанию коллективного давления на политическое руководство, но при этом следит, хотя бы в минимальной степени, за происходящими событиями и обсуждает их в узком кругу. Представителей этой категории можно назвать «дистанцированные». В рядах «неопределенных» (12 %) объединяются граждане, которые участвуют в политике только в конвенциональных формах. Они ходят голосовать, вовлечены в процессы массовой политической коммуникации и обсуждают происходящее дома, на работе, с друзьями. Но выражать свои требования властям и добиваться от них проведения политики, соответствующей их интересам, в какой-либо форме, предполагающей прямое политическое действие, они вовсе не расположены. К категории «политических активистов», охарактеризованных как «мотивированные» (11 %), ФОМ отнес тех, кто пытается отстаивать свои интересы всеми доступными средствами, как в электоральной, так и в протестной форме, оставаясь в то же время в рамках закона. Наконец, к числу «протестующих» так называемых мобилизованных (4 %), Фонд относит представителей достаточно информированных, вовлеченных в политику граждан, отличающихся тем, что для отстаивания своих требований они готовы обращаться только к средствам прямого политического давления, полагая институты представительной демократии неэффективными и участие в выборах бессмысленным.

По данным Фонда общественного мнения, количество «благонамеренных» граждан, по их собственному утверждению, не испытывавших какого-либо чувства социального недовольства, а потому и начисто отрицавших для себя ту или иную «протестантскую» перспективу, составляет 59 % [2]. В то же время «протестанты» составили треть опрошенных (33 %). Степень социального недовольства и предрасположенности к протестным действиям разнится в зависимости от принадлежности к группам лояльных или нелояльных первым лицам государства – Д. Медведеву и В. Путину, при этом первые составили 69 %, а вторые – 31 %. Лояльность, как можно заметить, более всего сообразуется с отрицанием наличия чувства социального недовольства и предубеждением против «протестантства» (65 %). Одновременно более чем для четверти опрошенных (27 %) лояльность президенту и премьеру ничуть не нейтрализует настроений недовольства и не отменяет их готовности к протесту. А среди нелояльных, составляющих меньшинство, «протестанты» и «антипротестанты» распределились поровну (по 46 %).

В первой половине 2010 г. Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ) представил данные о том, насколько вероятными россияне считают протесты в своем населенном пункте и готовы ли они поддержать такие акции лично [3]. В первые месяцы 2010 г. протесты против падения уровня жизни стали казаться россиянам более реальными: доля тех, кто полагает, что они вполне возможны, возросла с 21 до 24 % и вернулась, таким образом, к показателям марта этого года. Одновременно меньше стало тех, кто считает подобные акции маловероятными (с 69 до 66 %). На этом фоне индекс общественного протестного потенциала вырос сразу на 2 пункта (с 31 до 33). В возможности возникновения протестов в своем населенном пункте уверены, главным образом, жители крупных и средних городов (34 и 31 % соответственно), сторонники ЛДПР и «Справедливой России» (34 и 35 % соответственно), а также малообеспеченные респонденты (30 %). Противоположной точки зрения придерживаются, в основном, жители малых городов и сел (72 %), приверженцы «Единой России» (71 %) и обеспеченные сограждане (72 %).

Что касается личной готовности к участию в протестных выступлениях, то она в течение последних восьми месяцев остается стабильной: поддержать такие акции готов не более, чем каждый пятый россиянин (20–21 %). В большинстве – те, кто не планирует участвовать в выступлениях протеста (на протяжении последних четырех месяцев она колеблется в пределах 68–70 %). На этом фоне индекс личного протестного потенциала на протяжении последних двух месяцев остается стабильным (30–31 пункт).

Потенциальные участники протестов – это, в первую очередь, селяне (25 %), сторонники КПРФ (35 %) и малообеспеченные респонденты (30 %). Доля таких респондентов возрастает с 14 % пожилых до 25 % 18–24-летних. Не готовы поддерживать подобные акции, главным образом, столичные жители (73 %), сторонники «Единой России» (75 %), а также пожилые респонденты (76 %) и те, у кого средняя или высокая самооценка материального положения (72–73 %).

Аналитический Центр Юрия Левады (Левада-центр) провел опрос на тему «Потенциал протеста в марте 2009» [4]. Вопрос касался «проходивших в последнее время массовых выступлений, демонстраций населения различных регионов России против падения уровня жизни в защиту своих прав». Согласно результатам исследования, только 43 % опрошенных слышали об этих протестах, но 54 % их поддерживают.

Схожий опрос был проведен 13 марта 2009 г. ВЦИОМ («Митинги против кризиса: потенциал массового политического участия») [5]. ВЦИОМ подошел к постановке вопросов более детально. Его сотрудники задавали вопросы о «митингах и демонстрациям в поддержку антикризисных мер правительства» и против этих мер. К первым мероприятиям, согласно результатам опроса, положительно относится 35 % населения, а ко вторым только 23 %.

23 %, называемые ВЦИОМом, и 54 %, которые фигурируют в опросе Левады, – очень разные значения. Такой разнице может быть два объяснения.

С одной стороны, симпатии организаторов опроса порой отражаются на его результатах. Симпатии же ВЦИОМа заметны не только в цифрах, но и в формулировках. В анализе результатов опроса вциомовцы делают упор на то, что «каждый десятый готов принять участие в митингах в поддержку антикризисных мер», и «напротив, каждый десятый считает нужным запретить митинги против антикризисных мер правительства». Что дает основание отождествлять эту «одну десятую».

С другой стороны, опрос Левада-центра, в отличие от опроса ВЦИОМа, не имеет политической направленности. Социологи скорее ставят вопрос об отношении к кризису, падению уровня жизни. С этой точки зрения разница в цифрах может означать, что значительная доля населения хотя и взволнована экономическими проблемами, но не связывает их с политической ситуацией.

В то же время одобрение протестных мероприятий не означает готовности в них участвовать. По данным ВЦИОМа, в выступлениях против падения уровня жизни готово принять участие 22 % опрошенных, по данным Левада-центра – 29 %. В обоих случаях речь идет о числе граждан от одной пятой до одной трети населения РФ.

То есть, если изначально фраза ВЦИОМ «одна десятая готова принять участие в акциях в поддержку правительства» звучит внешне впечатляюще, то тут уже получается, что этой «одной десятой» противостоит «одна четвертая», т. е. в два с половиной раза больше, тех, кто готов выступить против.

По данным ВЦИОМ, 7 % опрошенных поддерживают акции протеста против правительства и готовы принять в них участие, 16 % их поддерживают, но участвовать не стремятся. 11 % опрошенных готовы принять участие в акциях в поддержку правительства, а 23 % их просто поддерживают. 11 % и 7 %, в сущности, не такие уж разные цифры. И все же акцент ВЦИОМ делает на десятой части населения, готовой подержать правительство. В обоих случаях около половины опрошенных (48 %) относятся к митингам с безразличием.

Последний вопрос, задаваемый социологами ВЦИОМ – «Как вы относитесь к митингам в поддержку или против антикризисных мер правительства и их участникам» – сразу заставляет задуматься. Согласно его результатам, 40 % тех, кто готов принять участие в выступлениях, готовы участвовать в митингах «за» и «против» антикризисных мер правительства. Сложно представить себе людей, которые идут на митинг, не интересуясь его направленностью. Два других варианта ответа: готовы принять участие в митингах в поддержку антикризисных мер правительства – 44 %, готовы выступить против антикризисных мер – 16 %. Логично предположить, что человек, которого затронул кризис, не пойдет протестовать против борьбы с ним в целом. Постановка вопроса изначально ориентирует на конкретный ответ. В таком контексте можно предположить, что 40 %, давшие первый ответ, не интересуются политической составляющей демонстраций и выступают против падения уровня жизни.

В целом, по данным на конец марта 2009 г. (опрос Левада-центра) уже почти половина населения РФ – 43 % опрошенных – имеют представление о происходивших в последнее время массовых выступлениях. 54 % их поддерживают. 31 % считают такие выступления возможными в своем городе (по данных ВЦИОМа – 29 %). 26 % готовы принять в них участие. 24 % (по данным ВЦИОМа) поддерживают акции протеста против правительства, и 7 % готовы принять участие именно в политических акциях.

Идея участия в митинге в защиту своих прав для многих актуальна, но, как правило, не связана с политическими предпочтениями. По данным ВЦИОМ, 27 % опрошенных верит, что митинги, на которых граждане будут свободно выражать свое мнение, могут способствовать выходу страны из кризиса. 56 % считают их бесполезными.

Стало уже привычным, что протестные настроения демонстрируют, среди прочих, едва ли не самый высокий уровень стабильности. По данным исследований Фонда «Общественное мнение» уровень протестных настроений в России остается практически неизменным, притом что предпосылки и условия, сохраняющиеся в обществе, должны были бы объективно работать на возрастание протестного потенциала. Как бы то ни было, но треть россиян (33 %), по их словам, сегодня испытывает чувство недовольства и, как важное следствие, готовность участвовать в акциях протеста.

Примечания

1. Протестные настроения: опрос населения Фонда общественного мнения [Электронный ресурс]. URL: http://bd.fom.ru/report/map/d091715.

2. Политическая социология: Индикаторы кризисного сознания на 19 сентября 2010 года [Электронный ресурс]. URL: http://kprf.ru/rus_soc/82667.html.

3. Общественные настроения и протестный потенциал : пресс-выпуск ВЦИОМ № 1509 [Электронный ресурс]. URL: http://wciom.ru/index. php?id=268&uid=13561.

4. Потенциал протеста в марте 2009 : пресс-выпуск Левада-Центра 26.03.2009 [Электронный ресурс]. URL: http://www.levada.ru/press/2009032602.html.

5. Митинги против кризиса: потенциал массового политического участия : пресс-выпуск ВЦИОМ № 1176 [Электронный ресурс]. URL: http://wciom.ru/ index.php?id=268&uid=11572.


^ ТРУХАЧЁВ В. В.

ПОЛИТОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ПРОБЛЕМ ИЗУЧЕНИЯ НАЦИОНАЛИЗМА В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ

В современном мире национализм – очень трудная тема для изучения. Прежде всего, это связано с тем, что для каждого народа существует свое особенное понятие «национализма», формально слабо коррелирующее с национализмом других народов. Это говорит о невозможности использования целого ряда инструментов, к примеру, переноса результатов исследования одних объектов на другие, или отсутствии внешних критериев, которые находятся внутри самого материала, и по которым возможно судить о наличии национализма. Что касается самих объектов исследования, то и тут нет общепринятых критериев отличия одних наций от других, ведь эти важные отличия формируются исключительно в рамках национального самосознания. Говоря о предмете исследования, мы видим, что нация – это общность, которая способна быть целым и не нуждаться в нации другой, как это происходит со стратами внутри общества. То есть национализм, что естественно, порождается этой самодостаточностью, взаимоотношением «цельное – цельное».

Еще одна проблема заключается в существовании одновременно двух «мы»: во-первых, общность национальная, племенная, а во-вторых – общность социальная, сословно-классовая.
У всех народов есть система опознавания «свой – чужой» т. е. система действующих одновременно двух «мы» таит в себе ряд угроз для общностей, но и ряд возможностей. Ведь индивиды могут оказаться, например, социально близкими, но национально враждебными, и наоборот (вся история России – прекрасный пример для иллюстрации). По оси первых (социальных) ординат перемещение еще возможно, но по оси же ординаты национальной никакое перемещение невозможно нигде и никогда в принципе. Поскольку национальность – этничность – есть биологическое понятие, как порода у животных. Это данность, которую нельзя произвольно переменить: скажем, родиться немцем, а умереть испанцем. И субъективным мнением немца, вообразившего, что он есть чистейшей воды испанец, тут ничего не изменить. В случаях смешанных браков национальная идентичность, в конце концов, все же устанавливается, хотя и произвольно, осознанным выбором самой личности, без биологической детерминации, по культурно-языковым и этнопсихологическим предпочтениям. Но подобное самоопределение неустойчиво и ненадежно, и не такие случаи определяют ситуацию в целом. Абсолютное большинство людей обладает однозначной этничностью от рождения [2].

В современной российской политической мысли изучение национализма (в отличие от Франции, США, Германии) сталкивается с многочисленными барьерами. Это и политическая ангажированность самого термина «национализм», и тенденция к недопущению развития национальной политологической мысли в этом аспекте, и полное непонимание самого определения «национализм» значительной частью россиян и т. д. Все это приводит к хаосу в интеллектуальных изысканиях и мешает исследованиям на эту тему, что, безусловно, негативно сказывается на осмыслении отношений между нациями, артикуляции национальных интересов и т. п.

В зарубежной политологии существует целый ряд часто противоречащих друг другу определений национализма, основанных на рассмотрении национализма как идеологии [2]. В современной отечественной традиции утвердился более верный подход к национализму именно как к феномену: национализм есть деятельная любовь к своему народу и/или инстинкт самосохранения народа, на что указывал еще Иван Ильин. Инстинкт, который может спать, когда все благополучно, но просыпается в годину испытаний. Подобные чувства и инстинкты существуют на доидеологическом уровне, а доктринальное оформление они могут получить или не получить смотря по обстоятельствам [3].

Западная политическая мысль за последние сто лет проделала огромный путь в осмыслении и определении главного феномена жизни современной эпохи – нации. Современная национология очень глубоко осмыслила то, что представляют собой и как складываются нации, став обоснованием современных форм межнациональных отношений. Российское общество только в 1990-е гг. заново стало проявлять интерес к этой теме, стало знакомиться с ролью в современном мироустройстве наций и национализма. Осваиваются парадигмы националистических мыслей, осмысливаются различия между формами национализма. Русская национальная мысль имеет свои традиции и особенности, которые развивались вплоть до 1917 г. в нашей стране, но они мало знакомы общественности. Ее изучение и актуализация даст мощный толчок для формирования современного национального мышления. Ведь облик будущей нации во многом зависит от того, на основании каких понятий общество будет формировать свою национальную жизнь.

К проблемам в изучении национализма в современной России можно отнести тот факт, что за время, прошедшее с развала Советского Союза, произошло резкое размежевание национализма и патриотизма. Если для большинства современных патриотических течений первично государство, а общество вторично, то для националистических течений все наоборот. Это, конечно, не пошло на пользу изучению обозначенных феноменов российскими исследователями и вызвало много споров в научной среде.

В 2000-х гг. стали набирать оборот националистические партии в России. Власть в этой ситуации ведет себя достаточно странно: ведь кажется вполне логичным наладить диалог с этими течениями, представляющими интересы большого числа граждан России и предлагающими вполне здравые идеи для развития нации и государства. Вместо этого националистические партии выталкиваются из правового поля, и информация о них замалчивается. Фактически разворачивается компания против национологии в России, важнейшей науки, которая, в том числе, описывает структуру всех современных национальных государств и раскрывает для власти механизмы реализации национальных, а, следовательно, и государственных интересов.

Препоны для понимания нашим обществом сущности национализма создает отождествление его с фашизмом, а иногда, как не удивительно, и с коммунизмом, хотя для образованного человека разница между этими понятиями более чем очевидна. Это во многом объясняется многолетним воздействием на обывателя СМИ в СССР, а затем и в России, с целью создания так называемого «клипового мышления» и формированию понятных, но неправильных по сущности ассоциаций. Также препоны создает и то, что по непонятной причине в публичном пространстве национальная самоидентификация табуирована или находится в плоскости самоцензуры. И это приводит к вынужденной оппозиции к власти, если иметь в виду русское этническое самоопределение. Ведь изучение феномена национализма в России невозможно без изучения культурных ресурсов русской идентичности, табу на которое существует даже не столько в официальной цензуре, а, что самое ужасное, в сознании обывателя. Надо сделать абсолютно привычным и естественным тот факт, что русские и все другие этносы, населяющие нашу страну, имеют свою этническую идентичность и этнические интересы наряду с общегражданскими, которые дополняют и развивают российское государство.

При изучении национализма в нашей стране исследователи неизбежно сталкиваются с дилеммой как развивать идеи идентичности, если власть говорит, что «нужно двигаться к созданию полноценной российской идентичности, которая включала в себя все наши народы» и «нам не удалось создать ту общность, которую создавал советский строй» [4], а это противоречит принципам нациестроительства. Советская и российская национальная идентичность создавались по целому ряду причин в противовес русской, а всем известная, принятая в Европе, модель идентичности говорит, что общегосударственная гражданская идентичность строится на базе государствообразующего народа, как мы видим в конституциях Франции, Италии, Польши и т. д. Конечно же, с индивидуальными подходами. То же самое происходит с понятиями «русский» («башкир», «ненец») и «россиянин», обозначающими принадлежность к этносу или государству.

Важное значение для изучения национализма в современной России имеют принципы искусственно созданных национальных территорий, в которых вся полнота власти принадлежит этносам, после 1993 г. объявленных коренными, хотя это мало соответствовало действительности. Русский же этнос не стал ни коренным, ни государствообразующим, так как общегосударственная идентичность должна быть связана с правами народа на данное государство. Проводя политологический анализ того, почему значительная часть населения России отторгает идентичность общегосударственную, нетрудно обнаружить, что у современных русских нет ни формально-юридических, ни фактических прав на современную Россию, которая позиционируется как многонациональное государство. К «многонациональному» государству у серьезных исследователей тоже возникает ряд разумных вопросов. Не совсем ясно, как может государство быть многонациональным, если нация существует только одна (русские), а остальные с научной точки зрения этносы. Логично бы было тогда обозначить его как «полиэтническое». Тогда возникает следующий вопрос: можно ли вообще говорить о «поли-», если русский этнос составляет более 80 % (Казахстан с 40 % казахов или Франция с 70 % французов официально обозначены как мононациональные государства).

В российской политической науке часть ученых с удивлением говорят об отсутствии главного предмета исследования, т. е. самого «русского национализма». Казалось бы, все условия для него давно созданы и причины более чем достаточны, но факт остается фактом – русского национализма – ни как массового движения, ни даже массового настроения – не существует. Есть даже националисты, но национализма нет. Это и есть одна из важных причин не только академического изучения национализма, но и формирования национального самосознания. Большинство современных государств создавались на принципах духовного единения народа, на осознании своих целей, задач, угроз национальным интересам. В современной России этого почему-то нет, если рассматривать реальную ситуацию, а не искусственно созданное информационное поле.

Можно сделать вывод о том, что политологический анализ проблем изучения национализма в современной России подталкивает исследователей именно к научному и всестороннему изучению данного феномена, изъятию этого термина из искусственно созданного маргинального поля и помещению его именно в поле научное. Следует четко понимать, что сам национализм является чисто научным термином, и ни в коем случае не подразумевает превосходство одной нации над другой. Наоборот, он является удобной площадкой для межконфессионального, межэтнического и межкультурного диалога.

Примечания

1. Севастьянов А. Диалектика социального и национального. К постановке вопроса // Вопр. национализма. 2010. № 1. С. 20.

2. Нации и национализм. М. : Праксис, 2002. С. 10–41.

3. Соловей Т., Соловей В. Несостоявшаяся революция: Исторические смыслы русского национализма. М. : Феория, 2009. С. 20–22.

4. Стенографический отчет о заседании президиума Государственного совета 11 февраля 2011 г. [Электронный ресурс]. URL: http://президент.рф/news/10312.

^ СИБИРЬ В XX–XXI ВЕКАХ:
ИСТОРИЯ, ГЕОГРАФИЯ, ЭКОНОМИКА, ЭКОЛОГИЯ, ПРАВО



Сопредседатели: Корытный Л. М., д-р геогр. наук, профессор (Институт географии СО РАН им. В. Б. Сочавы); Зуляр Ю. А., д-р ист. наук, профессор (Иркутский государственный университет); Иванов А. А., д-р ист. наук, профессор (Иркутский государственный университет)

^ АЛЕКСАНДРОВ Е. Ю.

ВЛИЯНИЕ КРУПНЫХ ПРЕДПРИЯТИЙ
С ГРАДООБРАЗУЮЩЕЙ РОЛЬЮ
НА ЭЛЕКТОРАЛЬНУЮ ОБСТАНОВКУ В Г. АНГАРСКЕ


Современная российская государственность имеет небольшой опыт проведения конкурентных демократических выборов. Электоральный выбор – процесс голосования, происходящий между совокупностью претендентов (кандидатов и партий). Электоральные предпочтения населения в рамках конкретных выборов невозможно рассматривать как точное выражение политических предпочтений. Главный источник эмпирических данных о политических предпочтениях – электоральная статистика [2, с. 4–13].

Согласно закону Иркутской области № 105-оз от 16.12.2004 г. «О статусе и границах муниципальных образований Ангарского района Иркутской области» Ангарское муниципальное образование (АМО) было разделено на городские и сельские поселения (рис. 1).


Рис. 1. Структура Ангарского муниципального образования

Ангарск – основное ядро в территориальной структуре АМО. Городское поселение расположено в 50 км от областного центра, в юго-западной, наиболее развитой части Иркутской области. По данным на 01.01.2010 г., в экономике было занято 102,4 тыс. чел. Доминируют обрабатывающие отрасли производства (71,8 % объема отгруженных товаров собственного производства, выполненных работ и услуг). В целом фундамент городского индустриального потенциала, включая обрабатывающие отрасли, – предприятия. Они классифицируются по качественным и количественным параметрам. Основные количественные параметры: численность работников и годовой оборот капитала. В соответствии с критерием численности занятых выделяют: 1) малые предприятия (малый бизнес) – до 100 чел.; 2) средние предприятия (средний бизнес) – до 500 чел.; 3) крупные предприятия (крупный бизнес) – свыше 500 чел. Базис обрабатывающих отраслей промышленности – 27 крупных и средних предприятий, на которых работает 69,2 тыс. чел.

На примере Ангарска была разработана шкала отнесения ведущих городских предприятий к крупным предприятиям с градообразующей ролью. Исходя из доли работников отдельного предприятия в среднесписочной численности работников крупных и средних предприятий города, предложена следующая градация: с сильно выраженной градообразующей ролью (более 15 %), средне выраженной (10–15 %) и с относительно слабо выраженной (2–10 %) [1, с. 115]. Значимые предприятия Ангарска: ОАО «Ангарская нефтехимическая компания» (АНХК), ОАО «Ангарский электролизно-химический комбинат» (АЭХК), ОАО «Ангарский завод полимеров» (АЗП), ОАО «Ангарский цементно-горный комбинат» (АЦГК), ОАО «Ангарское управление строительства» (АУС), ОАО «Каравай» (табл. 1).

Помимо того, что рассматриваемые крупные предприятия с градообразующей ролью занимают доминирующее положение в городской экономике, для них также характерно серьезное влияние на политическую систему Ангарска (табл. 2). Такая тенденция наблюдалась на протяжении всей истории города. Периодически кто-то из представителей большинства перечисленных предприятий возглавлял или входил в состав городской власти.


Таблица 1

Объем выручки от реализации продукции крупных предприятий Ангарска в 2008–2009 гг.

Предприятие

2008 г.

2009 г.

млрд руб.

%

млрд руб.

%

АНХК с дочерними предприятиями

15,6

47,9

16,5

48,2

АЭХК

3,6

11,0

5,5

16,1

АЗП

3,3

10,1

3,9

11,4

АЦГК

н. д.

н. д.

1,3

3,8

АУС

1,4

4,3

1,3

3,8

КАРАВАЙ

0,8

2,4

0,9

2,6

Всего по 6 крупным предприятиям

24,7

75,7

29,4

85,9

Итоговые показатели по крупным и средним предприятиям

32,6

100,0

34,2

100,0




страница5/15
Дата конвертации01.08.2013
Размер4.63 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы