Пьеса (для театра с экраном-видео) /Сценарий icon

Пьеса (для театра с экраном-видео) /Сценарий



Смотрите также:
  1   2
Остров Пасхи.

Русская сказка. Пьеса (для театра с экраном-видео) /Сценарий.

9 мая 2011


Приговоренный (Студент)

Вальтер

Губернатор Туров

Шаманка

Мать Приговоренного

Лялька

Адвокат


Остров Пасхи

Пейзаж океанского побережья. Серое небо. Черные тучи с грязно-желтыми разводами. Сквозь плотную серую дымку – кровавый диск солнца. Волны тяжелые, будто ртутные, - густые и вязкие, по гребням – слабые багровые блики умирающего солнца. Волны медленно перекатывают у кромки серого песка несколько пустых пластиковых бутылок и комок газеты. На песке – груда ржавого металлолома. Вглубь острова: спины каменных идолов, ушедших в песок, – какие по грудь, а какие по самую шею. Их лица. Черная (против света) разлапистая верхушка пальмы. Ее ветви медленно подымаются и опускаются, будто конечности спрута или гигантского паука. Чудовище «идет» в густом, как вода, воздухе. Затем виден ствол пальмы, на который ОНО, будто на кол, насажено: медленно перебирает ногами – но никуда не движется. Звуки – как сквозь толщу воды. В замедленном темпе и со скрежещущими призвуками слышны невнятные голоса разных тембров, вздохи, стоны, взвизги, вскрики, плач.

- У-б-и-т-ь---г-р-я-з-н-о-е---ж-и-в-о-т-н-о-е---к-а-с-т-р-и-р-о-в-а-т-ь--- м-о-з-г-и---п-о—с-т-е-н-к-е---р-а-з-б-р-ы-з-г-а-т-ь---к-а-з-н-и-т-ь---н-а—э-л-е-к-т-р-и-ч-е-с-к-о-м---с-т-у-л-е---ч-т-о-б---д-ы-м---и-з---у-ш-е-й---в-с-е---з-в-е-р-ь-е---у-н-и-ч-т-о-ж-и-т-ь---п-е-р-е-с-т-р-е-л-я-т-ь---о-ч-и-с-т-и-т-ь---м-и-р---о-т----м-р-а-з-и----о-ч-и-с-т-и-т-ь---у-б-и-т-ь---у-н-и-ч-т-о-ж-и-т-ь---у-у-х-х-х-х--х-х-х-х-у-у----у-у-х-х-х-х--х-х-х-х-у-у (как дыхание огромного Зверя)………………..

Голоса сливаются в режущие слух клаксоны, снова расслаиваются, тлея и рушась……………..

Лицо идола («белоглазого»). Веки опущены, как у Вия. Они подымаются медленно, глаза выкатываются из орбит, медленно поворачиваются, вращаются и надвигаются, выглядывая жертвы.


^ У Губернатора «Свободной Зоны»

Вальтер в доме Губернатора. Губернатор Туров ведет Вальтера в свой домашний кабинет, где накрыт стол для их приватной беседы. Оба они уже изрядно под хмельком.

Вальтер продолжает ранее, вне кабинета, начатый разговор:

- Тебя, Сережа, теперь в шутку все называют Губернатором Свободной Зоны! (смеется)

Туров:

- Да брось, Мишка! Мы-то с тобой знаем, где и какая такая «свобода»… Денюшки миром правят. А что там эти регулировщики лапками машут, то, как им позволено, так и машут. А машут невпопад иногда – пусть их… Васька слушает, да ест. Кому дирижеры мешают? Оркестр отмуштрован, с ритма не собьется, свое дело знает, по нотам играет, да локоть к локтю смычками водит… Бывает, конечно, обидится дирижер, когда сильно зафальшивят, – вышвырнет одного для острастки прочим. Ничего, мы и этот фокус знаем, прощаем ему: нервишки пошаливают – понимаем… Совсем-то без него тоже нельзя! Все же покажет нам, когда надо: вот тут трубите погромче, а здесь тихохонько, под сурдинку скрипочками одними – пилИ-тили, тилИ-пили; тут барррабанная дррробь - ррразвернуть грудь, ррравненье на Знамя!!! Всем – сми-и-ирнА! Теперь, темп, темп давайте, еще, ну, еще!!!.... Давай, Русь-тройка, жги во всю прыть! Не спрашивай, КУДА, куда надо, туда кривая сама и вывезет! А то наоборот: тпруууу, зззаррразы, разогнались! Слышите, народ против, шумит галерка – не согла-а-асна! Опять же и народу удовольствие думать, что вот их мнение об игре Сам Дирижер слышит! Дирижер повернется, раскланяется: да, слышу, знаю, душой болею! … Э… все пустое… Игра! Театр. Ну что он там, народ, сам про себя понимает? Ведь это ему только снится, что понимает… Вон, смертной казни-то себе как просили! Будто это, прости господи, не смертная казнь, а манна небесная какая! «Право, - кричат, - имеем! Верните нам наше законное право!». Давно ли еще этим правом сыты по горло были? Память у народишки коротенькая…

Вальтер добавляет:

- Историю в школе не учат, книг не читают; где длиннее-то взять?

Туров хмыкает:

- А нам что? Не наша печаль… Ну, нате вам, родимые, ваше право на смерть, берите, такого-то добра на всех хватит! (хохочет раскатисто) Слышь, денег не просят, - видно поняли, что не просить надо, а правильно брать, - а смертной казни – просят! ….. Вот, думаю, еще и на эвтаназию им право дать, тоже ведь хотят. Проведем народный референдум – эко дело!, и пожалуйста, получайте…, раз вам больше ничего не надо (посмеивается добродушно)… Нам-то и слава богу, хлопот меньше.

А с этой казнью-то, конечно, перед Европой конфуз… Но опять же нашли компромисс, с Государства ответственность за нее как бы сняли, а сделали Святым Частным Правом, но под Госконтролем! И волки сыты – и овцы счастливы: «Отобрали, поперли у нас наше законное – а мы снова отвоевали!». Так что, Миша, славно схема работает: отобрали – вернули – вот и радость! Другое что отобрали-вернули – новая радость! Так и живем – от одной радости до другой (усмехается). …. Вот и вся, в сущности, «Свободная Зона»! Много ли надо-то? (посмеивается). А все остальное – по тем же Российским нотам. Одну, одну симфонию играем, Мишенька…

- Да нет, не прав ты.

- Как не прав? Что, думаешь, у нас тут не та же каша варится, не в том же самом котелке?

- Да я не про то… (Губернатор тут же понимает его и подхватывает, будто ждал)

- Ты все про свое… да, конечно, не уболтать тебя (посмеивается дружелюбно)

- Смертная казнь нужна, вот она на свое место и вернулась. (Нервно, горячо)… Я этого выродка собственными своими руками казню, раз государство теперь не смеет. И в том – и право мое, и долг, и честь.

- Ну-ну… Миша. Оно, может, и так, с одной стороны… Но я-то тебя как раз и позвал, чтоб с тобой об этом по-дружески потолковать. Ведь мне-то ты веришь, я-то тебе не враг!

- Я чувствую, к чему ты гнешь. Молчи лучше, не раздражай меня. Если б тебе с мое пережить – посмотрел бы я, как ты сейчас пел бы тут.

- Миша! (Губернатор берет его руки в свои, склоняется к самому лицу Вальтера). Миша! Голубчик! Мы с тобой ведь как братья…

- Так и пойми, как брат! (рывком высвобождает руки из ласкового плена) И не трепли зря душу: «публичная фигура, у всех на виду, и всякий здесь стрелки своего компаса по тебе сверяет». (И губы, и руки у него начинают дрожать) Идите вы все!… (выкрикивает) Вам этого не понять никогда! Пережить надо! (губы трясутся, кривятся судорогой подступающих слез)

- Миша, Миша (Губернатор заботливо похлопывает ладонями по его рукам). Нервы, понимаю. (молчит, думает) Ладно. Пусть будет по-твоему. Вот ОТСТРЕЛЯЕШЬСЯ (хмыкает) – слетаем с тобой вместе в какое-нибудь хорошее местечко.

- На остров Пасхи (тоже хмыкает, но все еще мрачно), я когда-то в детстве мечтал…

- Да!!! На остров Пасхи, дорогой мой! Хоть к черту на рога, к дьяволу под хвост, – ты меня знаешь! (снова оживляется) Ну давай, треснем с тобой по рюмочке. (Разливают-выпивают-заедают, оба молчат, только сопят, будто приятно трудятся). Именно на остров Пасхи! Пометим и там свою территорию (смеется, подмигивая): «здесь были Миша и Йозя!» - прямо на лбах этих плоскоголовых истуканов (видео: поток картин острова Пасхи останавливается на лице каменного Идола крупным планом, слышен звук – странный, щемящий, давящий… будто сам Каменный Гость опустил на подвыпивших друзей свой тяжелый нездешний взгляд).

В этот момент Вальтер давится, кашляет, вдруг как-то сникает.

Вальтер:

- Что-то тут сквозит сильно (зябко ежится). Ноги леденеют… ноют, немеют.

- Ну что ты, Миша! Вот довел себя до чего! Нервы, братишка, нервы! Помнишь, ты рассказывал, как в Чечне тебя так же прихватывало?… Но потом прошло. Все забудется, отойдет помаленьку. Вот бы плюнул ты на этого недотепу, ей-богу. Зверь он – не зверь он… Мы же вместе с тобой его дело до строчки изучили. А сколь не изучай – бабушка надвое сказала, ни доказать – ни опровергнуть… как наличие бога (посмеивается). Убивал – не убивал… Пес его знает! Я бы плюнул, чем возможный грех на душу взять. Все равно ему до смерти сидеть. (Вальтер опять начинает наливаться гневом, Губернатор покорно машет руками: «ладно, ладно, молчу»). Снова наливают-пьют-закусывают.

Туров ухаживает:

- Вот салатик, салатик бери – весна во рту!… Цыпленочек нежный… давай, я сам тебе положу…

Туров, спустя некоторое время:

- Скоро Пасха, Мишенька. Может, кстати, шашлычки-машлычки какие сорганизуем? Скооперируемся семьями!..

- Знаешь, что нет у меня теперь семьи (мрачно, раскусив новый заход)

- Да прости, прости… С Риточкой бы вместе. Собачек моих возьмем на природу, пусть порезвятся…

- Какие «шашлычки»? (раздраженно, обиженно). Мне – по твоему Новому Закону - теперь девять дней, как зэку, сидеть в этой твоей «камере диалога» (слова-то какие!… только еКнутому в голову взбредут) Все хорошо – так нет, опять выполз, как змей из-под камушка со своей Пасхой…

- Не в «камере», Мишенька, а в комнате! Не злись… Ну надо же чем-то нам иногда ради народа жертвовать, раз уж такой закон приняли! К тому же ведь и я тебя прошу-молю: не сиди, откажись сразу – и дело с концом; но ты же уперся, как баран, на своем праве родственника! А вот на Пасху-то взял бы – и освободился! И никаких тебе девяти дней! Только и делов-то: отказаться от приведения в исполнение смертной казни! А уж мы потом переведем твоего лютого врага в одну хорошенькую тюрьму, Мишенька, хорошенькую – это я тебе обещаю. Загнется там твой студент если не за считанные месяцы, то уж больше пяти лет точно не протянет!

Пасха, праздник-то какой! Христос тебе спасибо скажет! (поет, неуклюже пытаясь настроить Вальтера на лирический лад, расслабить) «И когда весенн/им вестник/ом вы пойдете в дальний край, сам Господь по белой лестнице отведет вас прямо в Рай!» Риточка твоя любит эту песню, как поет, как поет, душа тает… Ми-ша! Миша! Давай с тобой выпьем за Христа! Стоя, Миша! С локотка! Ну, давай! За милосердие, которое, как утверждает моя жена… и Христос(!)… выше справедливости! Туров подскакивает было, но Вальтер сидит, как сидел.

Вальтер:

- «Выше»!... Сначала бы хоть до справедливости дотянуться… «Выше» тебе сразу подавай! (ворчит, смягчаясь)

- Ведь если вдуматься, это изумительная мысль, Ми-ша! Великая! Милосердие вы-ше(!) А Справедливость – дамочка капризная, не ложится она под нас, Миша! Кобе-е-енится, щучка такая! Обаятельно, как лирическую, выдает частушку: «Что ты ежишься-корежишься, потрогать не даешь, будешь ежиться-корежиться – неОПАной уйдешь!» Справедливость нас, русских, не любит, все по заграницам себе кавалеров ищет… Да и пес с ней!… Зато Вера-Надежда-Любовь – наши барышни! Ах, как-то ты там хорошо пел: «Три сестры, три жены, три судьи милосердных…» Может, спел бы?

- Нет. Не спел бы (резко). Тыщу лет уж не поется… Хватит круги нарезать – приземляйся. Проехали тему. Сначала – справедливость, потом – милосердие.

Туров (разочаровано):

- Потом-то… потом можно и опоздать…

Вальтер:

- Поговорка есть такая, Сережа, для слишком прытких: не спеши – а то успеешь. А куда тебе спешить? В «коммунизм» уже летал, на совесть и сознательность ставил. Много взял? Вся УмЧестьСовесть ваша – давно в Америке-Европе.

Туров (устало):

- Ну, … тогда давай, Миша, треснем!

- Давай. (пьют-закусывают)

Туров:

- Измотался ты, дружок, извелся… Тяжелый годик тебе выдался. Судьба не помилосердствовала.

(Вальтер устало прикрывает глаза). Не жалеет тебя судьба, Миша; и бабы твои не жалеют. Истрепали совсем… Какой сокол был, а? Теперь вот все нервы, нервы; все напасти какие-то на семью… и семьи-то, правда нет… что ж это за семья теперь?... (Вальтер засыпает, уронив голову на спинку дивана, под негромкое бормотанье Турова; тот заботливо подкладывает подушку, укладывает Вальтера на диван, его больные ноги укутывает толстым пледом)

Туров:

- Вот так, вот так… видишь, как хорошо… спи… (Садится в ногах; глядя перед собой, о чем-то задумывается)


^ Первое свидание

Сцена разгорожена решеткой. В левой ее части – камера смертника. В правой – уютная комнатка его возможного будущего палача. Единственная неприятная, давящая деталь – в ней нет окна. Со стороны комнаты палача есть штора, которую тот может раздвигать и задвигать на собственное усмотрение.

В комнатку входит, оглядываясь, Вальтер. Заложив руки за спину, он обходит помещение, придирчиво осматривая каждую мелочь уготованного ему быта и досуга.

- «Комната диалога» - придет же в чью-то больную голову… Угу… занавес, как в театре! Стало быть – он там, за ним. Выродок….

Вальтер не спешит раздвинуть занавес. Он принимается нервно ходить из угла в угол, то потирая руки, то засовывая их в карманы. Включает ТВ, компьютер, вертится на месте, затем вынимает мобильник, будто наконец находя в этом неуютном для него положении какую-то реальную точку опоры.

- Марго, дорогая, …. Да, я уже здесь, на месте. … Нет, все сносно, все по договору… Да нет, не тюремная. Нормальная кровать (плюхается на нее задом, подпрыгивает мячиком), такая, как я люблю, в меру мягкая… да, да… Не волнуйся. Нет, ночевать не стану, отсижу законные восемь часов и к вечеру буду. Да, пока, пока.

Вальтер снова вскакивает на ноги и опять нарезает круги по комнате. Включает компьютер, загружает с флэшки любимую музыку (Pink Floyd, «Алиса»), включает, но тут же и выключает, помня о соседстве ненавистного «ублюдка» там, за раздвижной шторой.

Приговоренный, тем временем, сидит на своей кровати, сложив ноги по-турецки, и смотрит прямо перед собой, на закрытую пока шторку, за которой он только слышит возню Вальтера и его слова. Вальтер неслышно подходит к шторке, прикасается к ней пальцами, прислушивается. Повисает полная тишина. Приговоренный первым нарушает ее:

- Что притих, дядя, или пИсать ушел? … Ну писай, писай… А то шторку-то бы открыл – и писал себе. Мне, извращенцу, любопытно,… сколько там чего у тебя в штанах… (Вальтер стоит неподвижно, почти не дыша)

И вообще… Что там в твоем закутке есть… Да может чем бы поделился по-дружески со своим сокамерником; телевизором, например. Посмотрели бы что-нибудь вместе, футбол или ток-шоу какое… мне теперь по барабану, что хошь покатит… Что сам уважаешь - любой сиськет…

Вальтер неслышно отходит к кровати, присаживаясь, скрипит ею громко, делая вид, что слушал Приговоренного оттуда. Прокашливается.

Вальтер:

- Сиди потише, тварь, думаешь, мне не терпится на тебя полюбоваться? Не решетка – так я бы тебя сейчас и убил, гадину. Мое законное право – до самой казни не видеть твоей мерзкой хари.

Так что сиди – и не искушай меня плюнуть в нее.

- А что? Валяй, попади! Интересно, далеко ли доплюнешь? А потом - я (посмеивается). Глядишь – денек и скоротаем мы с тобой,… дядя.

- Электрический стул тебе дядей будет. Или петля – тетей. Мое право выбора. Из четырех пунктов.

- Тетя, пожалуй, мне как-то любезнее кажется… В тетю мы еще в школе играли: если не переборщить, то приятно…

- Тогда на нее можешь и не рассчитывать, обломись… Из оставшихся трех возможностей подберу тебе такую, чтоб черти в аду скисли с печали.

- Ишь ты… садюга… а с виду интеллигент… Небось и христианин еще?..

- Замолкни. И мерзкой пастью своей не смей пачкать……..

- О-о-о…. Нечистым рылом здесь чистое … мудить питье… мутить мудье мое… с песком и илом… Ты бы, дядя, эту свою… шторку-то раздвинул (хе-хе), к решетке подошел, а я, в отсутствии мальчиков… кровавых, так бы сладко тебя полюбил, так полюбил!.. Иди, дядя, не пожалеешь, тебе понравится…

- Грязное ж-животное…

Вскакивает и нервно врубает на полную мощь эстраду, сам кидается на кровать, и, раздраженный слишком громким звуком, прикрывает голову подушкой.


Адвокат

В камеру Приговоренного входит Адвокат, жестами объясняется с Приговоренным, говорит ему что-то почти прямо в ухо, затем, указывая на смежную комнату, стучит в решетку, кричит:

- Уважаемый! Прошу вас сделать потише музыку! Слышите? (Вальтер приглушает звук) Мне необходимо сказать несколько слов Приговоренному. (Вальтер приглушает звук еще больше. Адвокат продолжает). Поверьте мне и не отчаивайтесь. Мы с вами еще поборемся! В вашем деле со стороны обвинения масса слабых мест… А кроме прочего, на худой конец, медицинское заключение психиатров о вменяемости еще можно попробовать опротестовать. Родственные связи в медкомиссии со стороны матери погибшего. Налицо предвзятость, если подкупа нам будет не доказать….

Вальтер не выдерживает:

- Предвзятость! Ахх ты… ах ты, прохвост!

- У вас нет права оскорблять Адвоката. Вы получаете предупреждение! И, при повторном нарушении оговоренных правил поведения, вы можете лишиться предоставленных вам Законом полномочий. (Вальтер только скрипит зубами, обхватив голову руками).

Адвокат продолжает, обращаясь к Приговоренному:

- Я составил кассационную жалобу в вышестоящую инстанцию, вы в курсе. Вам следует только прочесть и подписать ее. Крепитесь. Мы все еще на коне!

Вальтер, злобно, себе под нос:

- Они – «на коне»! На хромом Пегасе ваших вдохновенных баек… Ничего, дайте финальный кружок на посмешище всем… А после уж – мой ход, господа, мой ход. …….. Мало того, что я раздавлен горем, убит, уничтожен, так я теперь еще и унижен вашим так называемым Законом… Я! … здесь, на нарах, рядом с убийцей! Ради простого, естественного человеческого права – убить, стереть с лица земли эту мразь, убийцу сына; просто, как раньше это было… Новый Закон у них!… боже мой, боже мой… это не приснится и в страшном сне. Девять дней сидеть в клетке рядом с животным!..

Адвокат уходит, унося подписанную кассационную жалобу.

Приговоренный:

- Что, дядя, сопли пустил? Сочувствую. И утереть-то их – вот беда - некому! (кривляется, завывая-плача: ы-ы-ы-ы!..). Марго, силиконовое счастье мое!, глазки нарисованные, губки – два пельменя, приди, умой-утри-подотри-утешь своего пупсика! «Мишенька, Мишенька, не мучь себя, есть бог, Мишенька, он не даст уйти этому подонку от расплаты!» (передразнивает жену Вальтера, вспоминая суд).

Вальтер подскакивает на ноги, кидается было к шторке, хватается за нее руками, но бессильно отворачивается, шипя:

- Мерзкая рожа, я не хочу видеть эту тупую, скотскую рожу! Видеть – и не мочь всадить в нее пулю, влепить ее в стенку так, чтоб мозги брызнули во все стороны; топором рассечь… к чччертовой матри…

- Не многовато ли будет действий, дядя, у меня, если что, не три и не пять, а всего одна-единственная рожа.

- Жаль!…

- К тому же на ближайшие девять дней она мне еще очень даже пригодится, причем в наилучшей своей кондиции: пресса там, телевидение, я желал бы выглядеть если уж не красавцем, то, по крайней мере, симпатягой, простым, но милым, в сущности, парнем. (Он разглядывает себя в узенькое настенное тюремное зеркало). И у меня пока есть все основания осуществить свои скромные мечты и предстать перед моими поклонницами в нужном формате. Да что там поклонницы! Сама Смерть улыбнется мне и скажет, как родная мама: «Мой мальчик! Мой сынок! Твое лицо так свежо, так невинно и чисто; так ясны твои глаза, а улыбка в уголках губ так по-детски простодушна, что только я одна верю и знаю – она не может лгать…»

Слышишь, ты, дядя?.. Она не может лгать! (он вздергивает подбородок, уголки губ его нервно подрагивают. Парень старательно играл «подонка-садюгу» для своего палача. Теперь он устал, выдохся, ему тошно, гадко и страшно. Вальтер молчит, обессиленный, привалившись спиной к зашторенной решетке. Он начинает тихо, беззвучно плакать, уткнувшись лицом в ладони. Молчит и Приговоренный, по прежнему глядя на себя в зеркало. Улыбка сходит с его лица, оно становится беззащитным и детским, затем застывает, как лицо покойника).


«Приглашение зрителя на казнь»

Весь эпизод без текста, немой. Даны общие наметки, режиссер волен творить этот эпизод на собственное усмотрение. На протяжении всего эпизода не прекращается фоновое звучание.

Вальтер. Подтверждение своего решения о желании привести смертную казнь в исполнение – в присутствии представителей Государственной власти. Подписание Вальтером Утверждения смертного приговора.

Приговоренный. Обед. Последнее свидание сначала с Лялькой, затем с матерью. Осмотр врачом. Переодевание. Визит Священника. Переход в помещение для приведения смертного приговора в исполнение. Зачитывание Обвинения и Приговора. Одевание белого балахона с черным пятном мишени на сердце. Черная лента-повязка на глаза. Белый матовый экран на роликах, дающий возможность Палачу видеть сквозь него только черное пятно мишени.

Черное пятно увеличивается, становясь черным пространством пустоты.

Это только сон Приговоренного. Его можно разделить на два-три прохождения: первое – только начало приготовлений. Последнее – более быстрая прокрутка событий начала, вариации на те же события…, завершение событий казнью.


^ Второе свидание Приговоренного и Вальтера.

Приговоренный слышит, как в сопровождении Охранника появляется Вальтер. Звук замков отворяемой комнаты, шаги удаляющегося Охранника, сопение Вальтера, снимающего пальто.

Приговоренный:

- Привет, пингвин! Яйцо под брюхом катишь? Слышу только, как ластами шуршишь… Как настроение с утра? (Вальтер молчит, он, видно, принял решение не разговаривать больше с Приговоренным) Онемел сегодня наш Петя, накукарекался вчера. Небось еще полночи жене пересказывал про свои «победы». Просидел в углу своего курятника весь день, даже шторку не убрал, испугался. (Тишина) Ну сиди, сиди… (Вальтер тут же подскакивает на ноги, у него дергаются руки, он начинает закипать, но терпит, молчит в ответ. Метнувшись было к телевизору, передумывает и включает довольно громко музыку (с компа)).

Мать

К Приговоренному ведут на свидание мать. Охранник вносит за ней гитару в чехле, молча ставит у у входа, уходит. Мать, войдя, тут же оседает на табурет возле двери, будто последние силы покидают ее. Она смотрит на сына, хочет говорить, но губы кривятся судорожно, она тихо, жалобно плачет. Приговоренный присаживается перед ней на корточки.

- Мам… ну не надо… не плачь (он говорит очень тихо, чтобы в смежной комнате не было слышно). Лучше вообще не приходи. Я не хочу, чтоб ЭТОТ видел тебя здесь и злорадствовал, разглядывая, как ты плачешь.

- Да меня и пустили-то раньше срока только из-за него, для его удовольствия. Губернатор так распорядился, дружку своему посодействовал… Надеется, говорят, разжалобить его (кивает на смежную комнату) моими слезами. Губернатору в … (не хочет выговорить «в казни») во всем этом выгоды нет. Он, можно сказать, наш союзник (печально усмехается)… Гитару разрешили тебе принести. Но играть можно – по правилам – только если ОН позволит (кивок на комнату).

Вальтер не мог не слышать шагов по коридору, он знает, что в камере Приговоренного есть кто-то еще. Он ерзает на месте с того момента, как услышал шаги, и раз от разу делает звук динамиков все тише.

Конец разговора он уже прекрасно слышит. Но и Приговоренный весь обратился в слух и отслеживает все, что происходит за шторой.

Приговоренный громко:

- Ага. Вот видишь, звук почти совсем выключил, чтоб ни слова не пропустить. Какой пытливый ум! Молчит сегодня, как сыч в дупле. Только подслушивает. Ждет, может я тебе сейчас рассказывать стану, как я истязал и убивал, истязал и убивал…. И штабелями складывал… Ох, как я их всех убивал, дядя, как убивал! (Мать умоляюще делает ему знаки помолчать). Уж мы их душили-душили, мочили-мочили…

Мать тихо шепчет:

- Не дразни ты его, ради бога, не дразни! Ну для чего ты это делаешь?

- Злость какая-то… Кажется, сам бы его легко пристрелил (он нервничает, но очень старается выглядеть перед матерью спокойным).

- Тише, что ты? Зачем так говоришь?

Вальтер, из-за шторы:

- Да, Надежда Николаевна! Учи, учи хоть теперь, раз до сих пор не научила! Расскажи, как тебе удалось такого душегуба вырастить! (Мать беззащитно взглядывает на сына, будто ища в нем опоры, но снова принимается бессильно беззвучно плакать) Я-то догадываюсь, откуда это все: полная безнадзорность, безотцовщина!

Приговоренный:

- Замолкни, дядя! Хоть на время замолкни!

- А-а-а!… (злорадно) Просишь дядю? А когда он тебя просил, ты молчал? Вот теперь дядя поговорит – а вы послушаете!

Приговоренный:

- Ну говори, дядя, можно, разрешаю. Тебе «диалог» прописали с учетом твоей паранойи, чтоб ты в своем больном воображении не образ врага воссоздавал – из своих детских фантазий про Бабайку, - а на живого своего врага – как он есть – посмотрел. А я тебе, дядя, действительно теперь враг. Но ты не бойся, я тебя не укушу, ты же решеткой отгородился от меня! Пугливый баклан… (мать умоляюще смотрит на сына)

Вальтер:

- Надя! Уйми своего щенка, а то…

Приговоренный:

- А то что? (смеется) А то ты уйдешь отсюда? Хрен тебе, дядя! Законные восемь часов обязан отсидеть в камере, вместе с преступником, отработать свое патологическое маниакальное желание-наслаждение казнить меня собственными руками. За всякое удовольствие надо платить!

Мать:

- Миша, не слушай его… Он раздражен, измучен… (испуганно)

Миша! Я знаю, что ты на меня обижен. Уж я просила у тебя прощение много лет назад. Прости еще раз… Мой сын не виновен. Я умоляю поверить мне!

Приговоренный:

- Мама, не смей унижаться перед ним, прекрати, … иди домой! (Сын удерживает ее за плечи, пытается увести к выходу)

Вальтер - Наде:

- Да-да… я непременно поверил бы, если бы только я это восклицание уже когда-то, в далеком прошлом, не слышал! С той же интонацией святой правды! (рявкает зло)

- Ты просто ничего не понял тогда, Миша! Ты не понял, слышишь? Я и сейчас говорю тебе правду…

- Нет! Ты мне всю душу разъела, как серная кислота! Нечем мне услышать твоей правды. (Сын все пытается оттеснить ее к выходу)

Мать тихо:

- Не мешай мне, сынок, отойди, ради бога… Не я, Миша, твоя ревность на пустом месте тебе душу разъела. Ему ты поверил, а мне – нет.

- Поверил. Только ему одному и верю, потому что ни разу он мне не солгал!

- Миша! Я – мать… прошу тебя… Мой сын никого не убивал, он никого не способен убить. Он – все, что у меня есть, я только им одним и жива… Сердце у него с детства больное, нельзя ему слишком сильно волноваться…. Он музыкант… (Сын снова обнимает ее за плечи, пытаясь запретить разговаривать с Вальтером, требует: «прекрати, очень прошу тебя»)

- О-о-оо… музыканты мы, пииты, мейстерзингеры… Молодой рыцарь Вальтер фон Штольцинг! Не морочь мне голову, Надя, одно другому не мешает: для мамочки – поэт, для детишек – палач… знаем про такое, слышали!

- НЕТ!!! Замолчи! Ты! Ты – не смеешь так говорить о моем сыне!

Вальтер рычит и стонет за ширмой:

- Пррроклятье!.. Да я чувствую, вижу, что это он, столько совпадений не бывает… Одно их количество в деле становится очевидным доказательством! Что вы тут из меня оба полного кретина лепите!

Приговоренный:

- И лепить не требуется – уж готовый. Замолкни же ты, гад! Что ж ты ее-то изводишь!

Мать, отстраняя сына, высвобождаясь из его рук:

- «В деле»… Будто я ваших дел не знаю! Молчи! Это вы, вы сами и помогли этому «делу» на пару с дружком лучшим! Только не понимаю – зачем вам это понадобилось? Ну зачем? Когда все дело белыми нитками шито? Я бы только это хотела понять? Неужели мне до сих пор мстить хочешь? Это ты… ты настоящий палач! Мне ли не знать! Только казнить ты его не посмеешь!

Ты не посмеешь, Миша! (заходится в плаче; дальше тихо, сквозь слезы) Потому не посмеешь, что тогда… (глаза ее расширены, она застывает не в силах произнести больше ничего; вошедший Охранник появляется прямо перед ней в этот момент)

Охранник – матери Приговоренного, перебивая ее:

- Прошу покинуть камеру, оговоренное время истекло.

Мать порывисто кидается к сыну обнять его, шепчет «держись, держись, прошу тебя; верь…»,

Охранник:

- В другой раз, в другой… По Закону не положено… (И тихо, чтоб слышала только Мать:) но по-человечески – договоримся. ….Потом…

Охранник оттесняет ее в коридор.


Лялька.

Приговоренный сидит, подобрав под себя ноги по-турецки, на кровати. Шторка приоткрыта на ширину кровати Вальтера. Тот тоже сидит на кровати. Оба смотрят друг на друга в упор. Видно, опять «беседовали». В камеру впускают девушку. Она впархивает стремительно, застывает на несколько мгновений, оглядывая с порога всю камеру. Приговоренный встает ей навстречу. Она тут же обнимает его, целует, принимается было шептать зло:

- Вот гад, гад! Я бы сама его убила, козла вонючего! (Возле входа в камеру штора прикрыта)

- Тише, Лялька, тише! Тебе не идет так ругаться (улыбается). Вон, видишь, два светящихся глаза из дупла секут? (показывает на Вальтера) Лучше молчи! Этот старый дятел уже ждет своего любимого сериала про любовь. Ты знаешь, что я тебе скажу, ты только не обижайся, ты лучше сюда не приходи больше. Не могу я тебя ТУТ видеть.

- Обижаешь…

- Да, Лялька, да… Правда. Очень прошу тебя, пожалуйста, мне это только тяжелее.

- Но как же…

- Так же, так же… Слышишь? Не надо тебе здесь быть. Садись, посиди немного. И пойдешь. (Лялька скидывает туфли, оба усаживаются по-турецки на кровать. Оба смотрят на Вальтера. Тот тоже упрямо смотрит на них)

Лялька:

- Ишь, зырит!

Приговоренный:

- Имеет ПРАВО (посмеиваются оба, вупор глядя на Вальтера).

- Поняла. Шторка на его стороне. Козел.

Наконец Вальтер не выдерживает, слетает с кровати, хватается за штору, Приговоренный успевает выкрикнуть ему команду:

- Задраить иллюминаторы! (сам за Вальтера отвечает себе «Есть, задраить иллюминаторы!». Вальтер взбешен. Рывком закрывает штору)

- Сопляк!

- Не приходи… (обнимает ее). В неволе не размножаюсь (со смешком). ……..

- Слушай! Я тут про одну шаманку старую узнала, хотела у нее про тебя спросить… (со смешком)

- И что? Спросила?

- Да…

- И что она тебе ответила?

- За руку меня подержала и сказала, что только с тобой говорить будет. Я попробую ее сюда привести.

- Не пустят.

- Ну-у, не пустят! Пустят… Ненадолго пускают (смеется), если правильно договариваться…

Охранник - Ляльке:

- Свиданье окончено! Выходим.

- О, легок на помине, шустряк… (Обнимает парня, шепчет на ухо): я тебя люблю! Зассытся этот туалетный утенок, вот увидишь. А потом я замуж за тебя выйду, поселюсь поблизости, еще и детей тебе кучу нарожаю. Пока!)

Охранник:

- Я сказал – выходим!

Лялька выбегает.


^ Второй разговор с Губернатором в доме Вальтера (вечерком, после «восьмичасового трудодня» Вальтера с Приговоренным)

Губернатор Туров:

- Вот, Мишенька, сам к тебе пришел… Не горжусь, как ты (смеется). Как жив-здоров? Ножки как?

- Аххх, отстань, Сережа! Проходи, коль пришел, конечно. Только молчи лучше о том, с чем пожаловал. Догадаться не трудно.

- Не ласково… Ну да ладно, я к твоим штучкам привык.

- Сейчас я тут разберусь… (достает из бара пару бутылок, тащит с кухни готовую нарезку ветчины и прочего съестного, что под руку попало).

Туров:

- Проснулся утром, думаю, что ж там Миша? Не расхворался ли совсем без меня? Так что-то не по себе стало, как ты там один со своими бедами? А съезжу – навещу!

- Хитрова-ан. Но все равно - спасибо. Ты же знаешь, я тебе рад… (сдержанно, чтоб не дать Турову «въехать в тему». Разливает водку). Давай, Сережа, за тебя, за дружбу. Ты на меня не обижайся за то, что нет во мне твоей щедрой душевности. Таким уродился. А тебя - за нее и люблю. Как-то все легко у тебя выходит, за что ни возьмешься, - как по маслу по жизни катишься! Ну, давай!

- Давай, дорогой мой! Спасибо тебе… мы ведь с тобой всегда друг друга понимали, хоть и разные (выпивают-закусывают).

- Да-а,… Мишенька…. «Как по маслу» это, конечно, большое преувеличение будет, это тебе со стороны так кажется… Теперь ведь люди сильно изменились… Душевно не хотят, хотят по Закону. А где Закон – там и доносы друг на друга, да на хреновое начальство. Какой-нибудь такой, не из наших, бывает, вцепится в загривок! Закон, вишь, хочет мне толковать! Он там буковки сложил – и прО-Очел, мать его…; юрист-экономист, в Гарварде-Оксфорде ученый! Слушаешь его околесицу…(хлопает ладонью по лбу, закатив глаза) – ну, будто с Луны упал! И ведь – самое страшное – не объяснить ему, что он своей справедливости не там ищет! Вчера вот пришел такой злым татарином, глазки в кучку собрал, насупился, бренчит-гудит, как хрен в бидоне, – проблема там у него нерешаемая возникла! Не ОН в-о-з-н-и-к – у меня нарисовался с претензиями ко мне, видишь, - а Проблема возникла! У всякой проблемы фамилия есть – убери, раз уж ТАК-ТО по крупному возникла! Что, простых механизмов этого дела не освоил? Чего КО МНЕ пришел и сопишь, как ежик в жопе? Я что ли там за тебя в ней иголки растопырил? Я тебе вылезти не даю? Колючки-то прибери маленько, пригладь, да не задницей вперед лезь, а мордой, мордой к выходу развернись! А то, вишь, «выхода» ему нет! Апокалипсис! И чего тогда дела делать лез, спрашивается, если азбуки не знаешь и неоновой надписи «ВЫХОД» перед носом не видишь? ....... ДАВАЙ, Миша!

- Давай! (выпивают-закусывают) Хорошо с тобой, Сережа… Как-то душа отдыхает, расправляется, и верно, видишь – все легко, все просто… А без тебя я будто весь сетями липкими опутан, скован, зажат со всех сторон, всюду рожи какие-то мерзкие, то лебезят в лицо, то за спиной заговоры против тебя плетут! Я им – как лучше, как надо, а они против меня – заговоры! (посапывает обиженно) С доносами бегают. А я так не могу, как они, – мерзко мне. Я им «враг народа». А и они мне, сам понимаешь, не друзья (усмехается зло)! Поубивал бы всех, гадов!.. К стенке поставил – и в распыл…

- Ах ты, мой милый!.. Будет… Ну нельзя же так, Миша, горячиться, душу рвать себе!

- Отца у меня, можно сказать, не было. А ты на полтора десятка меня старше, так вроде вместо отца мне… Мне бы в детстве такого батю, может, и я другим бы был… (уткнувшись в ладони лицом)

- Да что ты, голуба? Что? Да будет! (Губернатор растроганно кидается обнимать его и расцеловывать-тешить). Не в той стране ты родился, милый. Русские твою душу, немчУра ты мой, только исковеркала, надвое раскололи. Так ни по Закону – ни по пониманию душевному жить не можешь. Вписаться-то, вроде, сумел всеми своими углами, а только скребешь ими, - прости меня, Мишенька, прими, как от друга, - скребешь своими углами, вот как тот самый ежик иголками – и сам мучаешься и другим от тебя одна неприятность. Вот учу-учу тебя – не в коня корм. Гладким надо быть, Миша, округлым. Понимаешь?… Да где тебе!…. Не скисай, будет, ты ведь по-своему мужик сильный, на чем встал – с того тебя не свернешь. Уважаю за это. Давай, треснем! (Пьют-закусывают)

Образований у тебя тоже до лешего… А тут ведь не ученость нужна, Миша, а здравый смысл! По-ни-ма-ни-е. Не строится жизнь под книжки твои, сколь хошь их пиши, читай, - пустое! Где ты видел, чтоб хороший, настоящий повар по книжке обед готовил? Ах ты, глупый, глупый мой… (обнимает, похлопывая) Ведь сколько всего учесть надо! Сколько всего почувствовать! И себя самого, свой интерес, свое настроение – и на сегодня, и на завтра, и через тридцать лет… И того, с кем вместе дело стряпаешь. В каждом свои тонкости… А ты ко всем со своими книжками лезешь, в буковку тычешь! Миша! Ты одну буковку видишь, а надо – в одной буковке смысл всех человечьих библиотек разом узреть! (хохочет)… ни хрена себе – забабахал, сам себя поразил масштабом разворота… Треснем, Миша!

- Да! Спасибо тебе. Ты – мудрый человек… в своем роде… Добрый ко мне отчего-то, хоть я того и не стою… Выпьем за тебя, дай бог тебе здоровья! (пьют)

Туров гудит:

- Ну вот, ну вот, … видишь, как все по-нашему -то хорошо выходит! И сразу жить хочется! (прыскает, давится от смеха, приседая) Без этой их… мудяной херовины-то …. как ее?... ну там они по кушеткам лежат – докторам по ушам ездят-нудят за свои деньги… представляешь, заплатят! (корчится, киснет от смеха, Миша тоже) – и выкладывают им в уши все дерьмо, что накопилось! Как эта херовина называется-то?

- Психотерапия… психоанализ…

- Да, да… этот их анализ… (прыскает)- и доктору его – на, жуй, тебе за то заплачено!... Не уважают друг друга, совсем не уважают! Не любят, Миша! (Теперь уж и Вальтер смеется, забыв о своих бедах)

Вальтер добавляет:

- Ну да, интриг наплетут, заврутся так, что концов не найти, – потом и ищут сами себя с фонарем.

Такую позу завернут(!): одна нога под собой, другая сверху репу чешет, а язык – в заднице, чтоб никому ни о чем ненароком не просказаться. А терапевт его научит, как из этой асаны вывернуться, да в другой раз ловчей соврать (теперь Туров хохочет).

Туров:

- Да-а, (гудит) бывает жизнь тебя так заплетет, йоксель-моксель, - без пол-литра не разберешься… (поглядывает на Вальтера, довольный, что тот весел). Вот ты мне скажи, тебе хорошо сейчас?

- Великолепно!

- Тогда треснем и за америкосов! Дай бог и им радости, пусть не съе%нутся там от своих… анализов! Я тебе скажу: это они в своих Европах-Америках и изобрели этот Апокалипсис. Самим от себя споганело, жить не хотят, жизни радоваться не умеют! Гнию-у-ут… на корню!… Только жрать, пухнуть, тащить, тащить со всех – и не уметь радоваться – это беда, Миша! Как всякого жирного раньше срока кондрашка хватит – так и Апокалипсис их с жиру тяпнет! Не, Миша, не…. Это не наша, не русская проблема! Так и во всех этих шаманских предсказаниях сказано: только Россия одна и выживет! Делиться надо вовремя, красиво, деликатно. Левой ручкой принял – а на твою правую уж смотрят, ждут, улыбаются застенчиво «да не надо, да не надо». Я знаю, мой хороший, что тебе «не надо», а только ты возьми себе так, для радости! Иначе кто взял – тем весело, а ты один из своего угла букой смотришь! Да, не дай бог, мстить захочешь! Да ежиком у меня в пердаке встанешь! Вот с этого-то Апокалипсис и начинается! Ты мне скажи, Миша, ты всю статистику наизусть знаешь: у нас много с голоду умерших?

- Нет таких, вроде, не слышал.

- Во-о-от оно! Никто и не помрет никогда. Потому что все правильно! Наши люди - сверху донизу: левой ручкой берут – правой отдают следующему. А что к левой ручке залипло – то тебе в дар за твое правильное понимание сущности человечьей. Не за ученость, не за ежика у всех в жопе, Миша, а за твою душевность, щедрость и округлость. А что перед нами выеживаться – «не беру, не беру»! Тут статистику надо душой чувствовать, а не задницей. Потому что тебе ее в книжках не пропишут. Если дойти до малейших нюансов и тонкостей, то легко увидишь, что Система у нас ОДНА, и если в кармане у тебя что-то есть, то от нее и взял «честно заработанные». Гибкостью своей заработанные, правильным пониманием, душевной округлостью. Наш человек! Даже если ты учитель или парикмахер, уборщица простая! Так вот по моей статистике, Миша, на каждую тысячу – ОДИН только от Корма откажется «из убеждений»(передразнивает), отовсюду уйдет, а после поэмы строчит обличительные на всех. Месть у него такая, понимаешь, в поэме про тебя написать (хихикает). Пиши! Под водочку я твою поэму про меня с удовольствием послушаю! Буду на тебя смотреть и размышлять: вот скачет передо мной мячиком, в брюхе пусто, злой, укусить хочет, дурашка. Позвал бы его к миске ласково – а не по-ойдет! Будет перед носом у меня скакать, чтоб завести. Но меня на это не возьмешь: собака лает – а караван идет! А остальные 999 тоже не однородны, а градиентом так от округлых в ежиков переходят. Округлые благодарно кормятся, а эти ерепенисные, тьфу, ере-пе-нис-ты-е ежики соберутся в кружок и друг другу: «вА-Аруют у нас!» И пальчиком наверх показывают. А то своя Кормушка у них - посередине круга. Свет выключили – включили – на половину уже пусто! А те, в кружке, одновременно ручками всплеснут и хором опять: «вА-Аруют!», - друг на друга с изумлением смотрят, «врага народа» ищут. А то сами, даже в простой библиотеке или школе, будто не знают, как из каждой сотенки две сделать себе на пряники! (Смеется) Это у них называется – «инновации»: из прежнего говна новую конфетку свертеть. Откуда бы, Миша, русские мозги такие изворотливые были? А живем правильно(!), а не по буковкам параграфов; ветвимся извилинами (хохочет), наш Левша всякого забугорного переплюнет! Сверху, правда, тоже не дурачки сидят. Знают: и на Раздаче тогда дели на два, а то сам без штанов останешься!

Вальтер добавляет, ухмыляясь:

- Ну и субординацию блюди, иерархию, как в мире животных. Пока Белый Медведь тушу рвет – песцам следует сидеть поодаль смирно, ждать. А как уж он набьет пузо до отрыжки, отвалит, - вот тогда подбегай и доедай, что осталось.

Туров смеется:

- Да! … Вишь, как все правильно, по уму, по-русски.

(Внезапно прыскает, давится от смеха): Тут тебе, Мишенька, и вся НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ: встал в конец очереди и жди, не станешь топыриться, так гладким-то камушком быстро все нужные «выходы» найдешь! (Вальтер тоже, по-актерски отвешивает челюсть, приседает; принимается хохотать). А то потеряли, понимаешь, никак не сыщут, как вчера спертого из лавки брульянта в своем кармане! (Хохочут дружно, особенно Вальтер). Шарят, шарят у себя в штанах – где брульянт? Где?... йок-макарек… Вчера ж еще была эта «национальная идея»…… Как в том анекдоте: «Лева, посмотри-ка, что тут у меня, не пойму, не брильянт ли?» «Где?» «Да вот…» - и перекатывает ему на ладошку ме-е-елкий такой камушек. «Не знаю, Изя…», и на зуб пробует. «Да это же говно!» «Да вот и я думаю, Лева, откуда в моем пердаке брильянту взяться?» (Вальтер падает впокатую, а Туров счастлив его радостной беззаботностью, для него и старался).

Вальтер:

- Так твой гладкий камушек-то не к тому ли «выходу» скатится, где Изя брильянт искал?

Туров сияет:

- Тебе же мудрые с востока сказали, что лотос растет из грязи!

- Так лотос-то – вверх, а твоя «национальная идея» куда?

Туров:

- А ты мне говорил: «что наверху – то и внизу». Значит, крути как хочешь, - один хрен. (смеются)

Главное не ерепенься, не топорщись! Определись, наконец, чего тебе самому-то надо, не мути всем воду! СЕБЯ пойми. Зря что ли тебе те мудрые от сотворения мира твердят: познай самого себя, познай самого себя! Ни хрена-а! Он решил МЕНЯ… познать, еж-то вчерашний! (Туров смешно играет бровями для Мишиного удовольствия, тот веселится по-прежнему)

Вальтер:

- Ну да! Сам себя-то как познаешь? …… Сам себя… ???

- Так, йоксель-моксель, Миша, на то они и мудрые! Вот они знают – как! Ты у них спроси!

- Я, Сережа, видел на белом свете только одного мудрого человека! Это – ты! (Вытягивается, как перед фюрером, ладонь с чувством к его груди прикладывает, как орден; голову склоняет в поклоне, - дурачится)

- Спасибо, родной! (опять обнимаются и расцеловываются) Так о чем я, бишь… А! Если ты ОДИН на тысячу такой, не наш, не Землей нашей матерью рожденный (патетически), - марсианец!..

- Марсианин - правильно будет (поправляет Миша)

- Марсиа-нин! Да! И съеМнись тогда от нас на свой Марс! В Гималаях сиди! В монастыре, в скиту! Даже, пес с тобой, поэмы свои про меня пиши, портреты малюй и прыгай передо мной мячиком. Можно! Я их у тебя куплю, если пожелаю, для народа (смеется); народ все равно там ничего не разберет; но пусть поинтересу-у-уется, покрутит, как папуас – будильник. Но САМ, САМ ОТВЕЧАЙ ЗА СВОЙ ВЫБОР, а не ершись зря в моей жопе, если я тебя кормлю! Брезгуешь моим хлебушком, надо тебе все «честно» и «справедливо»; ты, йоптыть, видите ли «устал гоняться» за мной «по всем этажам» моей «хитрой логики»! Твоя честность, вишь, самый короткий путь в Рай Земной для всех! А 999 нечестных куда из него денешь? Отстрелом воспитывать будешь? (смеется) Давай я тебе свое место уступлю – месяца не пройдет, сбежишь. Так что лучше всего честно свали на вольные хлеба, на милостыню, на подаяние! Потому что не только у меня тебе места не будет - а отовсюду тебя сметут поганой метлой! Потому что ты – главный враг народа и есть. Честность хороша в меру (щурится, улыбаясь). И к месту. На СЕБЯ смотри, не хрен мои «этажи логики» считать и меня воспитывать.

Вальтер:

- Хорошо так-то бы, чтоб на себя… А не сытому и образованному всеми обворованную старуху, нищую и убогую, с Тмутаракани на ток-шоу вытащить, да чморить на всю страну… «Пятиминутки ненависти» прямо по писаному классиками… или царские потехи времен Грозного; только не мясо, а душу рвут толпе на удовольствие.

Туров:

- Воспитывают народ… а как иначе?

-Вот и ты меня, Сережа, все воспитать хочешь… Я ведь понимаю, что ты свои байки для меня и рассказываешь. Вот и я тоже тебе жить мешаю… с этой казнью-то… уперся, …… ершусь…….… (Вальтер давно уж серьезен, и противоположные эмоции им уже завладевают; губы дергаются, кривятся) Не могу я сына забыть, не могу простить, что хочешь со мной делай!

- Да что ты, мой дорогой, что ты… (порывисто обнимает)… Я просто хотел, как всем лучше, и тебе, Миша, тоже. Но как знаешь…. Ты только не расстраивайся! Казни, казни своего Студента, пес с ним, раз никак иначе не можешь… Я только думал, Пасха вот на носу, праздник, а тут бы и милость власти заодно в общий Сценарий народных радостей вставить… (разочарованно и устало) Ладно, ладно… Не бери в голову, Миша. Ты у меня один такой… пусть будет эта хренова казнь – из любви к тебе! Как ноги-то?

- Никак… Когда мы с тобой сидим вот так вместе, - я никаких ног не чую под собой, я – дома, и хорошо мне… Спасибо, Сережа.

Туров:

- Ну вот, ну вот, и славно… (довольно).Тогда полечу дальше, дела… (Вальтер делает попытку встать проводить, ойкает, привстав на больные ноги; да и качает его) Не вставай, не провожай, - я сам.

- Да… Ты-то чем больше выпьешь, тем трезвей кажешься. … (снова опускается на диван) Лети уж, ОРЕЛ!…

Но Губернатор задерживается на пороге, оборачивается, будто натыкается на какую-то давно волнующую его мысль:

- Вот я тебя спросить хочу, Миша, только ответь мне честно, как перед богом: ты бы жизнь свою отдал за то, чтоб казнить своего врага, хоть и того Студента? Честно! Я знать хочу! (С Вальтера будто хмель сходит)

- Сережа… вот я все думал, что отдал бы… Но когда ты меня так спрашиваешь – я… не знаю… Ойй… (трет лицо, лоб руками, встряхивает головой, все больше трезвея; он, вообще-то из тех, кто головы, пьянея, не потеряет. Ноги отнимутся, эмоции хлынут через край, - а глубже того – трезв и проницателен). Не мучай ты меня сейчас таким вопросом. Спьяну - что я тебе скажу? Это ведь вопрос большой, из тех, на которые можно всю жизнь себе отвечать, …. только жизнью и ответить… да не иначе, как … отдав ее… (пугается сам своих слов, как чужих; злится) Ты что, очумел, так, с порога спрашивать?

Туров (неожиданно с каким-то хмельным нажимом):

- Я хочу знать. Мне надо знать. Ты когда-то мне толковал про Христа. Я не забыл: «Он за свою истину жизнь отдал. Во Истину отдал. И ВО Истину воскрес». Дескать, именно так надо, а не в том смысле, как сейчас пишется слитно – «воистину», т.е. действительно, верно, - воскрес.

Вальтер бормочет:

- Значит, если не готов отдать жизнь – правда твоя МЕРТВАЯ, один пустой трындеж… вообще нет никакой правды. (Вдруг тоже с агрессивным напором) Ты же сказал – на самого СЕБЯ пусть каждый смотрит! Что ты КО МНЕ прилип? Ты меня щедро сейчас свой мудростью угощал (улыбнувшись криво) – сам стал бы за нее жизнью платить?

Оба недобро смотрят друг на друга, но сцепиться всерьез уже нет сил…

Вальтер:

- Тогда вообще говорить – только воду мутить. Живи молча. Все то же самое, как ты там говорил: «левой рукой принимай – правой передавай»! Только молча, молча, без разговоров, без всяких истин хитромудрых!…

Оба опять смотрят друг на друга, сверяя впечатления от последней мысли.

Туров поворачивается уйти, но оборачивается, чтоб привычно поставить точку по праву «самца-альфы»:

- Не-е… Ну ты даешь, Миша! Мы что – ЖИВОТНЫЕ что ли?

Оба с изумлением обозревают друг друга в свете новой мысли…

Миша удерживает Турова новой веточкой в костерок разговора:

- Лечение болезни начинается с верно поставленного диагноза (кривой хмык).

Туров:

- На хрена нам такой диагноз, Миша? … Да я себя больным не чувствую. … Наоборот, испокон веков все эти с истинами, с идеями, с голосами, по психушкам сидели, а каких и отстреливали. А в народном декоративно-прикладном варианте нам истина церковная никогда не мешала, только помогала. У них ведь там все правильно: живой – значит не Христос, умрешь ВО истину – тогда, может, назначат рядовым святым, если еще в досье проступков каких перед церковью не числилось.

А может, мы спьяну просто диагноз неправильно поставили, а? Христос – бог ведь. И пусть на небе живет, нам что до него? А мы – люди. Что это мы себя в животные записали? Ошибочка вышла. Просто люди: едим, разговариваем, как скворцы щебечут, – хоть про истины, хоть без истин; размножаемся, водочку пьем - радуемся жизни?

Опять смотрят друг на друга, расширив глаза.

Миша:

- Я не радуюсь. И ты сам полез ко мне с бесовским вопросом. Хочешь быть круче всех! Христос тебя зацепил. Переплюнуть его хотел, видно? Проснулся, перед пенсией с ним тягаться! Что? Трудно забыть, что он есть? (ядовито, со смехом ехидным). Сразу кайф пропадает «для радости» скворцом чирикать? Э-э, брат! Каждому мужику хотелось бы не чирикать, а ИЗРЕКАТЬ! Да чтоб круче всякого! Одна пустяковая загвоздка: платить надо! И не денежкой, как ты привык… Будешь с Христом тягаться – все свое обаяние растеряешь и хитромудрость Кормушки в придачу, а следом и, как водится, от Корма с позором отлучат (смеется с удовольствием, довольный своей явной победой). Попробуй для начала САМ от Кормушки уйти, своим ходом, а не с пинка под зад, на те самые вольные хлеба и то подаяние, куда ежиков слал! И то для начала уже неплохо будет…. Иди уж, иди… Я такого твоего подвига даже представить не могу.

Туров:

- Что, правда, не можешь?

- Правда. Всем нам надо бы признать честно – хотя бы для все того же «диагноза», что бог наш – Корм. И если хоть что-то препятствует нам на пути к Нему – что-то или кто-то, все равно, - сметем, затопчем, расстреляем, удушим, отравим, уничтожим… И войны наши все за Корм. И не все наши блага из ничего творятся: а если где-то у кого-то прибавилось – то чаще всего, где-то у другого отнялось. Да и добавилось не от какого-то большого настоящего таланта, а от бОльшего, чем у других, лукавства. Наряди свою ложь в тряпки от кутюр - и проскользнешь гладким камушком. Вот и вышел. Вопрос – туда ли и в самом деле хотел-то? И друг с другом теперь говорят не иначе как со сме%уевочками, а потому что не получается больше себя уважать, правду о себе подозревая. Не пускает нас наша природа других любить, как самого себя. Потому что за спиной Корма стоит еще Ужас. Страх всякого другого: придет другой - отнимет у тебя Корм не силой, так лукавством. А то еще и убьет. Да вот еще может детей твоих убить, просто так, «для радости» своей, как скворцы чирикают. Или от своих каких-то ужасов, чтоб их на радость победы переплавить…. Иди, Сережа, иди уж (улыбается кисло, опять расстроен)… Ошибочка вышла у природы-матери с нами… Пускай бы тут лучше одни скворцы чирикали. От нашего чириканья никакого проку, вред один. Нам орлами не летать (посмеивается).

Туров крутится неловко у двери, усмехается устало (разжаловали из орлов в скворцы); выровняв душевный баланс мыслями о текущих делах, уходит.





страница1/2
Дата конвертации12.08.2013
Размер0.51 Mb.
ТипСценарий
  1   2
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы