М. М. Пришвин icon

М. М. Пришвин



Смотрите также:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   38
М.М.ПРИШВИН ДНЕВНИКИ

1930-1931

М.М.ПРИШВИН

Дневники

1930 1931



Санкт-Петербург 2006

УДК 882 ББК 84Р7-4 П77

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по пегати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»

Художник Г. Расторгуев

На форзаце:

фотографии работы М. М. Пришвина (1930, Загорск) На нахзаце:

фотографии работы М. М. Пришвина (1930,1931)

Пришвин М. М.

П77 Дневники. 1930—1931. Книга седьмая/Подгот. текста Л.А.Ря­зановой, Я. 3. Гришиной; Коммент. Я. 3. Гришиной; Указат. имен Т. Н. Бедняковой. - СПб.: ООО «Изд-во "Росток"», 2006. - 704 с.

Книга дневников 1930—1931 годов продолжает издание лите­ратурного наследия писателя.

Первая книга дневников (1914—1917) вышла в 1991 г., вторая (1918-1919) - в 1994 г., третья (1920-1922) - в 1995 г., четвер­тая (1923-1925) - в 1999 г., пятая (1926-1927) - в 2003 г., шес­тая (1928-1929) - в 2004 г.

Публикуется впервые.

ISBN 5-94668-041-2 УДК 882

ББК 84Р7-4

© Л. А. Рязанова, наследница М. М. При­швина, 2006 © Л. А. Рязанова и Я. 3. Гришина, подго­товка текста, 2006 © Я. 3. Гришина, комментарии, 2006 © Т. Н. Беднякова, указатель имен, 2006 © ООО «Издательство "Росток"», 2006

9785946680417

1930

<Сергиев Посад>

4 Января. Показывал Павловне упавший вчера коло­кол, при близком разглядывании сегодня заметил, что и у Екатерины В<еликой> и у Петра П<ервого> маленькие носы на барельефных изображениях тяпнуты молотком: это, наверно, издевались рабочие, когда еще колокол ви­сел. Самое же тяжкое из этого раздумья является о наших богатствах в искусстве: раз «быть или не быть» индуст­рии, то почему бы не спустить и Рембрандта на подшип­ники. И спустят, как пить дать, все спустят непременно. Павловна сказала:

— Народ навозный, всю красоту продадут.

Говорят, что коммунары «Смены» обязуются говорить о ней только хорошее — вот почему о хозяйстве в ней ни­чего не известно. На этом мотиве можно нанизать рассказ: везде ужас какое безобразие, а что в коммуне будет — не известно.

5 Января. Несколько дней тому назад лопнул поршень в электростанции, свет погас и надолго, на месяц, говорят, а там, кто их знает. Пришлось бросить фотографию. Ку­пил себе керосиновую лампу и светом ее очень доволен. Сегодня утром говорю Павловне:

— Смотри, в окне чуть белеет. В это время гасили элек­тричество, и я должен был обрывать работу. Теперь же я сам зажег себе лампу и сам ее потушу, когда захочется. Так было в прошлом, радость детская об этом чувстве жизни: «я — сам», в будущем это «я сам» в массах на поверхности должно совершенно исчезнуть и проявляться вулкани­

чески, извержениями, а вулканами будут гениальные ин­дивидуумы. Значит, будет, как во всем цивилизованном мире.

Сколько тысячелетий в тех же самых берегах бежала вода, привыкала к горушкам и низинам их, уносила с со­бой воспоминание в море, там испарялась, поднималась наверх, облаками парила, вновь падала и узнавала те же самые берега. Наша революция там, в этом мире воды и су­ши, называется землетрясением: потряслась суша, исчез­ли косные берега, вода разлилась, бросилась в иное русло. Все, что у нас называется искусством, у них — отражение неба в воде — это все их искусство исчезло, потому что смущенная вода стала мутной. И так долго воде привы­кать к новым берегам, размывать их, обтачивать камни, пока не станет это дело своим, привычным, и берега обто­ченные, устроенные, поросшие деревьями будут своими1 берегами. Тогда осядут мутные частицы на дно и начнет­ся в воде игра света с небом в отражениях. В нашей чело­веческой жизни этот свободный бег умной воды с игрой света называется искусством. Я так понимаю... А сейчас у нас теперь половодье с переменой русла. Так мне пред­ставляется. Широко, но мелко, а зайцу довольно глубо­ко, утонуть ему непременно, если только не встретится... факт... Так я понимаю жажду факта в наше время и сам оставляю привычную мне игру света в спокойной воде, беру фотографический аппарат и снимаю. Искусство это? Не знаю, мне бы лишь было похоже на факт, чтобы чита­тель прочел с живым интересом и сказал: «Да, это факт!»

<На полях:> Погонят в коллектив.

1. Как у нас церковь закрыли.

2. — Пойдем, мы тоже, когда умрем, поглядят и пойдут.

3. — Когда его сбросили? — Ногью в 12 гасов.

4. Как подымали? Сбросить — техника, всякие специалисты, а ведь как дураки подымали.

1 Здесь и далее подчеркнуто автором.

Поп:

— Пустой! Языка нет, ну так гего же...

— Чего?

— Да вы говорили, гто просто упал, и нигего не бы­ло: откуда же возьмется, если языка нет: лише­нец...

В работу: скомпоновать «воду» — факты. Майо­ров: земля крякнула.

6 Января. Сочельник. Со вчерашнего дня оттепель после метели. Верующим к Рождеству вышел сюрприз. Созвали их. Набралось множество мальчишек. Вышел де­фективный человек и сказал речь против Христа. Уличные мальчишки радовались, смеялись, верующие молчали: им было страшно сказать за Христа, потому что вся жизнь их зависит от кооператива, перестанут хлеб выдавать, и крышка! После речи своей дефективное лицо предложило закрыть церковь. Верующие и кое-какие старинные: Тара-сиха и другие, молчали. И так вышло, что верующие лю­ди оставили себя сами без Рождества и церковь закрыли. Сердца больные, животы голодные и постоянная мысль в голове: рано или поздно погонят в коллектив.

7 Января. Рождество.

Продолжается оттепель. Вечером на Красюковке в маленьких домах, засыпанных снегом, везде светились огоньки лампад и праздника. Вдали слышался звон. Я чи­тал «Литфакт» (Страшная зюзюка) Трубецким. Хорошо вышло, и потом мы славно назюзюкались.

Старик Трубецкой1 Владимир Михайлович, бывший городской голова в Москве, родился в 47 году. В 62—63 учился (в Париже) русскому языку у Шевырева. Проф. Ше-вырев уехал в Париж тогда потому, что гр. Бобринский дал ему пощечину (Бобринский за это был выслан). Тру­бецкой (16 лет от роду) слушал тронную речь Наполео­на III, в ложу его тетки вошел очень красивый вельможа в расшитом мундире с седеющей бородкой, остриженной а la Nap III, и тетка с ним холодно разговаривала.

1 Описка М. М. Пришвина. Речь идет о Голицыне. — Ред.

Оказалось, это был барон Геккерен (Дантес, убийца Пуш­кина). Каждый день видел катающегося Наполеона, он сам правил. Верхом был хорош, пешим безобразен: длин­ное туловище и короткие ноги.

8 Января. Оттепель продолжается. Вчера сброшены языки с Годунова и Карнаухого. Карнаухий на домкратах. В пятницу он будет брошен на Царя с целью разбить его. Говорят, старый звонарь пришел сюда, приложился к ко­локолу, простился с ним: «Прощай, мой друг!» и ушел, как пьяный. Был какой-то еще старик, как увидел, ни на ко­го не посмотрел, сказал: «Сукины дети!» Везде шныряет уполномоченный ГПУ. Его бесстрастие. И вообще наме­чается тип такого чисто государственного человека: ему до тебя, как человека, нет никакого дела. Холодное, не умолимое существо. Это же настроение было, помнится, в тюрьме царской от тов. прокурора.

Разговор об отливке колоколов, о способах поднятия, о времени отливки и устройства колокольни, и все врут, хотя тут же над головой стоит дата начала закладки зда­ния при Анне Иоановне в 1741 году1 и окончания при Ека­терине в 1769. «Все врут, никто ничего не помнит теперь верно!» — закончила одна женщина.

9 Января. Текучую оттепель ночью схватил утренник, взошло открытое солнце и сияло весь день не как на мас­ленице, не как Вел<иким> постом, а как бывает в Апреле при запоздавшей первой весне — сила мороза уравнове­шивается с силой солнца, и вся снежная громада зимы в ослепительном сиянии на волоске от исчезновения...

Сегодня под капелью воробей купался.

На колокольне идет работа по снятию Карнаухого, очень плохо он поддается, качается, рвет канаты, два дом­крата смял, работа опасная и снимать было чуть-чуть рискованно. Большим колоколом, тросами, лебедками за­владели дети. Внутри колокола полно ребятами, с утра до ночи колокол звонит... Время от времени в пролете, откуда

1 Ошибка. Дата начала закладки здания — 1740 г. — Ред.

упал колокол, появляется т. Литвинов и русской руганью, но как-то по-латышски бесстыдно и жестоко ругается на ребят. Остряки говорят: бьет в большие колокола и с пе­резвоном.

<На полях:> К ругани латыша: мать ударит своего ребенка — нигего, гужая — ужас! Так и ругаться по-матерно­му нежестоко может только мужик русский.

Одна мысль повертывается у меня в голове теперь пос­тоянно, это — что коллектив государственный вполне соответствует строю русской деревни: во-первых, со сто­роны слежки друг за другом очень похоже, со стороны... (об этом надо хорошенько подумать). Главное вот что: мы, интеллигенты, воспитанные на европейских гуманных идеях, так оторвались от деревенского коллектива, что не можем без отвращения и возмущения думать о государс­твенной «принудиловке», а между тем, очень возможно, она органически выходит из жизни крестьянина.

15Января. Все продолжается теплая бессолнечная си­ротская зима.

11-го (Суббота) сбросили Карнаухого. Как по-разному умирали колокола. Большой, Царь, как большой доверил­ся людям в том, что они ему ничего худого не сделают, дался опуститься на рельсы и с огромной быстротой по­катился. Потом он зарылся головой глубоко в землю. Тол­пы детей приходили к нему и все эти дни звонили в края его, а внутри устроили себе настоящую детскую комна­ту. Карнаухий как будто чувствовал недоброе и с самого начала не давался, то качнется, то разломает домкрат, то дерево под ним треснет, то канат оборвется. И на рельсы шел неохотно, его тащили тросами... При своей громадной форме, подходящей к Большому, Царю, он был очень тон­кий: его 1200 пудов были отлиты почти по форме Царя в 4000. Зато вот, когда он упал, то и разбился вдребезги. Ужасно лязгнуло и вдруг все исчезло: по-прежнему лежал на своем месте Царь-колокол, и в разные стороны от него по белому снегу бежали быстро осколки Карнаухого. Мне,

бывшему сзади Царя не было видно, что спереди и от него отлетел огромный кусок.

Сторож подошел ко мне и спросил, почему я в окне, а не с молодежью на дворе.

— Потому, — ответил я, — что там опасно: они моло­дые, им не страшно и не жалко своей жизни.

— Верно, — ответил сторож, — молодежи много, а нам, старикам, жизнь свою надо продлить...

— Зачем? — удивился я нелепому обороту мысли.

— Посмотреть, — сказал он, — чем у них все кончит­ся, они ведь не знали, что было, им и не интересно, а нам сравнить хочется, нам надо продлить.

Лебедки.

Вдруг совершенно стихли дурацкие крики операторов, и слышалось только визжание лебедок при натягивании тросов. Потом глубина пролета вся заполнилась, и от не­ба на той стороне осталось только, чтобы дать очертание форм огромного колокола.

— Пошел, пошел!

И он медленно двинулся по рельсам.

В понедельник (13-го) вечером после заседания прав­ления Федерации у Воронского встретил Пильняка и на­конец-то отвел себе душу: совершенно серьезно и самыми поносными словами я изругал его и как человека и как писателя. В ответ на это он уговорил меня ехать к нему в гости пить ликер, мне было совестно отказаться. Был у него, ночевал, выслушал его исповедь: признался в друж­бе с генералом от ГПУ, раскаялся в своем поведении и т. п. В конце концов у меня осталось, будто я был у публичной женщины и не для того чтобы воспользоваться ей, а толь­ко выслушать ее покаяние...

Леонов, хорошо откормленный, приобрел, в общем, довольно противный вид. Притом Воронский говорил, что он в последних своих писаниях мастерил ложно со­ветские вещи. Между тем, это был именно Воронский, кто первый обратил его на советский путь.

16 Января. Сиротская и малоснежная зима продолжа­ется.

Вчера приезжал Ю. М. Соколов со свояченицей и фран­цузом. Осматривали музей. Две женщины делали вид, что рассматривают мощи преп. Сергия, как вдруг одна пере­крестилась, и только бы вот губам ее коснуться стекла, вдруг стерегущий мощи коммунист резко крикнул: «Не­льзя!»

Рассказывали, будто одна женщина из Москвы не по­смотрела на запрещение, прикладывалась и молилась на коленях. У нее взяли документы и в Москве лишили ком­наты.

Сколько лучших сил было истрачено за 12 лет борьбы по охране исторических памятников, и вдруг одолел враг, и все полетело: по всей стране идет теперь уничтожение культурных ценностей, памятников и живых организо­ванных личностей.

Всегда ли революцию сопровождает погром («грабь награбленное»)?

Сильнейшая центральная власть и несомненная мощь красной армии — вот все «ergo sum» коллектива советской России. Человеку, поглощенному этим, конечно, могут показаться смешными наши слезы о гибели памятников культуры. Мало ли памятников на свете! Хватит! И прав­да, завтра миллионы людей, быть может, останутся без куска хлеба, стоит ли серьезно горевать о гибели памят­ников?

Вот жуть с колхозами! Пильняк уезжает в Америку. Крысы бегут с корабля.

17 Января. Не то замечательно, что явился негодяй — ими хоть пруд пруди! - а что довольно было ему явиться и назвать дом ученых контрреволюционным учреждени­ем, чтобы вся Москва начала говорить о закрытии дома ученых. По всей вероятности, такое же происхождение имеют и все нынешние зверства в отношении памятников искусства: причина гибели, например, нашей колокольни вернее всего заключается в собаке, подобной проф. Коро­

вину, тоже, какой-нибудь негодяй из семинаристов, спасая свою шкуру, воинствует в безбожии, а мы, запуганные, за­битые воображаем себе какую-то непреодолимо великую силу разрушения, проносящуюся над нашими головами.

Нужно сказать, однако, что Мещеряков потому отрыл собаку, что на его стороне Семашко и множество других, кому необходимо защищать ЦКУБУ, что сам он очень укреплен в партии и вообще ему можно.

18 Января. Погода, как на масленице и день в день, — то же тусклое небо, рыженькая дорога — как будто приро­да остановилась в движении и дожидается, когда кончит­ся страшная беда в нашей русской человеческой жизни, чтобы по этой рыженькой дороге всех отправить на небо.

Неужели опять доведут до людоедства? Только теперь еще хуже, теперь уже нет «без аннексий и контрибуций» и т. п. Полное неверие теперь.

Мы и они. Они хотят человека заставить быть маши­ной, мы хотим машину одушевить...

От Пети ответ на телеграмму: «Где Зоя?» — «Зоя При­швина здесь». Сначала обрадовался, но вечером пошел к старухе, и почему-то стало неприятно. Может быть, очень глупо, нелепо я вел свою семью, но никто не вмешивался в мою жизнь, и выросли хорошие ребята. Теперь лезет ка­кая-то мудрость, какой-то опыт со стороны... Кроме того, Петя теперь уже не наш.

19 Января. Весь день отделывал снимки колокола. «Разрушьте храм сей»... На какие-нибудь 30 верст, а мой колокол будет звонить по всей земле, на всех языках. Но... Вот это «но» и завлекает в тему: какое должно быть мое слово, чтобы звучало как бронза!

Все это время лебедкой поднимали высоко язык боль­шого колокола и бросали его на куски Карнаухого и Боль­шого, дробили так и грузили. И непрерывно с утра до но­чи приходили люди и повторяли; трудно опускать, а как же было поднимать.

Внутренность нашего большого колокола, под кото­рым мы живем, была наполнена туманом: чуть виднелась колокольня, но резко слышались металлические раскаты лебедок, управляющих движением большого колокола на пути по крыше, с которой сегодня он должен свалиться, будто в высоте были слышны раскаты аэроплана, кото­рый, наверно, летел над туманом, залитый лучами солн­ца, и летчику мы были тут в тумане, как мухи под непри­крытым стаканом: он мог так думать о нас, но не видеть. Туман, однако, быстро редел...

Обобщение с механизацией, кроме некой и человечес­кой личности, является, началом, вероятно, всякого зла: жили-были Иван и Дмитрий, из них двух сделали одного большого, разделили его надвое, рассмотрели этого сред­него, сделали заключение и применили его как правило к живому Ивану, равно как и к Дмитрию. Так начинается власть и борьба живых Иванов за себя с этой государс­твенной властью. В наше время это доведено до послед­него цинизма. Пока еще говорят «фабрика зерна», скоро будут говорить «фабрика человека» (Фабчел).

Вот во дворе сложена поленница березовых дров, сде­ланная для нашего тепла из когда-то живых берез. Мы те­перь ими топимся и этим теплом, размножаясь, движем­ся куда-то вперед (мы — род человеческий). Точно так же как дрова, и электричество, и вся техника усложняется, потому что мы размножаемся. И так мы живем, созда­вая из всего живого средства для своего размножения. И, конечно, если дать полную волю государству, оно вернет нас непременно к состоянию пчел или муравьев, т. е. мы все будем работать в государственном конвейере, каждый в отдельности, ничего не понимая в целом. Пока еще все миросозерцания, кроме казенного, запрещены, настанет время, когда над этим будут просто смеяться. Каждый бу­дет вполне удовлетворен своим делом и отдыхом. Вот по­чему и был разбит большой колокол: он ведь представлял собой своими краями круг горизонта, и звон его купно...

Язык Карнаухого был вырван и сброшен еще дня три тому назад, губы колокола изорваны домкратами.

Аргус. 1913 г. № 8. Очерк Зорина: Колокола. Еще егип­тяне и ассирийцы «звоном созывали молящихся в храмы». А за 200 л. до Р. X. историки дают точное описание коло­колов в современном значении. В Китае, Японии, Индии за 4000 лет до Р. X.

В Зап. Европе начало колоколен (колоколов) в VII в.

В Лондоне 850 пуд. — самый большой, если не считать Кельнского «великого молчальника» в 1312 п. (неудач­ный).

В России первое упоминание в 1066 г.

В XVI в. в Ростове «благовестник» 1000 п.

Конец XVII в. в Ростове митрополит Иона Сысое-вич — страстный ревнитель колокольного дела — в 1689 г. он отлил знаменитых 3 Ростовск<их> колокола: Сысой 2000 пуд. Полиелейный 1000 п. и будничный Лебедь 500 п.

Троице-Серг. в конце XVII в. отлит в 3.319 п. и в 1746 Елизаветой перелит и доб. до 4000 п. (Царь) Году­нов — 1850 и Карнаухий 1275 п.

В Москве на Колок. Ивана Великого Успенский — 3.355 п.4ф.

Крепостной Смагин «собирал звоны» и обучал звона­рей.

23 Января. Все воскресенье и понедельник горел кос­тер под Царем, чтобы оттаяла земля и колокол упал на отбитые края ближе к месту предполагаемого падения Годунова. Рабочие на колокольне строили клетку под Го­дунова.

Кочетков, наконец, привез аппарат (во вторник).

24 Января. Вчера Тарасиха рассказывала о вырожде­нии мужчин в Москве (и, вероятно, везде у нас): будто бы на улицах теперь постоянно видишь мужчину с ребёнком на руках, или катит тележку, словом, мужчина постепен­но делается нянькой. После того разговор на «пересадку»,

и Евг. Ив. Гиппиус сказала, что где-то один мужчина даже родил.

Доктор Кочергин. На овальном столике, накрытом плюшевой скатертью с цветочками, стоит цветущее мин­дальное деревце, и один розовый цветочек у него стал серым, потому что каждый подходит, трогает пальцем, чтобы узнать, настоящее дерево или бумажное. Деревце, конечно, бумажное. На полочке с одной стороны игру­шечные грибы, с другой стороны пейзаж ранней весны, полное окно цветов, и угол тоже в цветах, и всюду лам­падки. На дворе игрушечные сараи и клетушки, конура с собакой, индюк.

Иной совестливый человек ныне содрогается от мысли, которая навязывается ему теперь повседневно: что самое невероятное преступление, ложь, обманы самые наглые, систематическое насилие над личностью человека — все это может не только оставаться безнаказанным, но даже быть неплохим рычагом истории, будущего. <3агеркну-то> В этом идейном разочаровании...

Редкость великая: солнечный день. Царя подкопали и подперли домкратом. В воскресенье рассчитывают бро­сить Годунова.

Образы религиозной мысли, заменявшие философс­кий язык при выполнении завета: «шедше, научите все народы», ныне отброшены как обман. «Сознательные» люди последовательны, если разбивают колокола. Жалки возражения с точки зрения охраны памятников искусств.

Кто является виновником уничтожения памятников? Я думаю, это кто-то вроде тов. Октябрьского, настоящая фамилия которого что-нибудь вроде Рождественского, окончившего духовную семинарию и, возможно, бывше­го некоторое время попом. Сначала он приспосабливался к революции через кооперацию, потому что и раньше вел кредитное тов-о и потребительское о-во. Знание кресть­янского быта и счетоводства обеспечило ему путь к со­ветской власти. Так мало-помалу, приспособляясь, он снял сан и поступил в исполком заведующим. Но только на

12 году революции, уступая из своих традиций поповских версту за верстой, он дошел до самого Бога, и сначала по­местил в «Атеисте» свое «Мнимое чудо» (чудо было в том, что Преподобный будто бы создал в Сергиеве реку Кон-чуру, а он разъяснил это чудо рационалистически; Кончу-ра была раньше Кон-сера, Кон — от а Сер — от Сергия). Так дошел он до колоколов, предложил свои услуги и был принят начальником в Рудметаллтрест.

Иной человек по делам своим, по образу жизни под­вижник и настоящий герой, но если коснуться его со­знания, то оно чисто мышиное: внутри его самая подлая <1 нрзб.> тревога и готовность уступить даже Бога, лишь бы сохранить бытие на этом пути, который извне пред­ставляется нам героическим.

Мы ездили вечером на извозчике к Кожевникову.

— Плохо живется? — спросил я извозчика.

— Очень плохо, — ответил он, — перегоняют в коллек­тив.

— Не всем плохо от этого, — сказал я.

— Да, не всем, только лучше немногим. Через некото­рое время он сказал:

— Ждать хорошего можно для наших внуков, они пом­нить ничего нашего, как мы страдали, не будут.

— Будут счастливы, — сказал я, — и не будут помнить о нашем мучении, какие счастливые свиньи!

— Извозчик очень понял меня и со смехом сказал:

— Выходит, мы мучимся для счастливых свиней. (Кстати, — вот зачем мощи и крест).

Растет некрещеная Русь.

Нечто страшное постепенно доходит до нашего обы­вательского сознания, это — что зло может оставаться совсем безнаказанным и новая ликующая жизнь может вырастать на трупах замученных людей и созданной ими культуры без памяти о них.

Рабочие сказали, что решено оставить на колокольне 1000 пудов.

— Лебедь останется? — Не знаем, сказали: остается 1000 пудов.

— А Никоновский? — Ничего не ответили рабочие, в сознании их и других разрушителей имя тонуло в пудах.

Рабочие, разрушители колоколов, жидов ругали за то, что все они делают легкое дело, раньше торговали, смотришь, теперь занимаются фотографией. И вот тоже, найдите хоть одного еврея, который бы этим опасным и тяжелым делом занимался — сломал бы колокол, а в прав­лении Рудметаллтреста одни жиды.

— Православный? — спросил я.

— Православный, — ответил он.

— Не тяжело было в первый раз разбивать колокол?

— Нет, — ответил он, — я же за старшими шел и делал, как они, а потом само пошло. И рассказал, что плата им на артель 50 к. с пуда и заработок выходит по 8 1/2 р. в день.

Наконец, когда дело дошло до меня самого, понял я окончательно и навсегда названия родства: Я — это Зоин свекор, Павловна — свекровь, Лева — деверь... и т. д.

А как же мне быть, ко двору идти? Свекор — батюшка мой журливый был, Свекровь-матушка ворчливая, Деверя мои пресмешливые, А золовушка колотовушка.

Золовки (моей дочери) нет.

И вот всю жизнь разговор в интеллигентном обществе, кто-то спрашивает: «а что такое золовка», кто-то объясня­ет неверно, потом является прислуга, и все разъясняется.

Если принять, что в мире людям в среднем живется во все времена ни лучше, ни хуже, то спрашивается: что же хорошее, какая связь ставится у людей на место родствен­ной?

У нас это была «идея» (идейные люди всегда были про­тив родства, оттого и забыла интеллигенция слова, озна­

чающие родство). «Идея» — 1) «хочу все знать» (то есть вместо религии — наука), 2) социализм.

Вот теперь только «идея», наконец-то, стала острием к острию к этому скрытому для большинства чисто родово­му строю крестьян (Род и Коллектив).

Организация наблюдений: 1) срыв культа (около Лав­ры), 2) <1 нрзб.> творчества (игрушка), 3) колхоз («идея» вместо «рода»).

Говорил с рабочими о Годунове, я спрашивал, не опас­но ли будет стоять около <1 нрзб.> на крыше.

— Нет, — говорили они, — совсем даже не опасно.

— А вот когда будете выводить из пролета на рельсы, не может он тут на бок...

— Нет, — ответили рабочие, — из пролета на рельсы мы проведем его, как барана.

Колокола, все равно, как и мощи, и все другие образы религиозной мысли уничтожаются гневом обманутых де­тей. Такое великое недоразумение...

Если бы да, если бы нет! Ужасно, что, видя воочию ниспровержение всего, на чем вырос и стал как человек нынешний пожилой гражданин, ученый, даже и заслу­женный, при каждом новом ниспровержении вспоминает минувшее и думает: «Вот было уже, в тот раз я никак не мог допустить, а оно вышло». И вспоминая это, думает о последнем безобразии: «Да, это последнее безобразие, но кто знает? Вот вышло же в тот раз»... И потому он стоит в раздумье, в «ни да, в ни нет»... как остолоп. И те, кому на­до, говорят: «Мы его проведем, как барана».

<На полях:> Дабы дитя полугило книжный разум не от людей, а от Бога. Святолепый и ангеловидный,

А что если в нынешнем разрушении памятников рели­гиозной культуры вовсе нет, как я думаю, противостоящей «идеи», что если это при попустительстве невежественно­го, тупого владыки временно получили ход действитель­но какие-нибудь людишки из неверующих семинаристов?

К этому рассказ Попова: прошлый год вся великолеп­ная академическая библиотека (500 тыс. томов) чуть-чуть не попала на свалку в колокольню из-за того, что помеще­ние ее понадобилось для какой-то затеи. Так! Почему бы в таком случае инициативу уничтожения монастырей не объяснить просто попыткой отдельных лиц выслужить­ся; инициативу питает выслуга, мотивировка: потреб­ность в кирпиче и цветном металле. И все! Это, конечно, так, если смотреть в упор, но, с другой стороны, возмож­ность действия негодяев является результатом, во-пер­вых, окончательного разложения церкви (семинаристы же действуют), во-вторых, при перегонке мужиков в кол­лективы необходимостью потрясающего их миросозерца­ние эффекта (мы все можем, нет чудес против нас).

Боголюбивая киновия с церковью на иждивении куп­чихи Логиновой с престолом во имя святой жены Матро­ны и Капитолины.

Пустынь Параклита (осн. 1861 г.) Скит начался с 1843 г. Рож. Преп. Сергия 1314-й: Верещал (младенец в утробе).

25 Января. Лебедками и полиспастами повернули Ца­ря так, что выломанная часть пришлась вверх. Это для того, чтобы Годунов угодил как раз в этот вылом и Царь разломился.

Жгун определенно сказал, что Лебедок и с ним еще два сторонние колокола остаются.

Явились в Сергиев цыгане с медведями, я позвал их к себе и завтра буду фотографировать в лесу.

1) Следы медведя.

2) Медведь удирает в лес, цыган бежит за ним: следы медведя и рядом цыгана.

3) М<едведь> вылезает из берлоги (между елками го­лова, осыпанная снегом).

4) Спит (берлога на виду).

Случай забылся. Охотники на лисиц с флажками. Уви­дели медвежий след.

5) Изобразить самостоятельное поведение в лесу убе­жавшего медведя: попробует лезть на дерево, катается и проч.

О б р е х т

Есть люди неизвестного для меня назначения, и мне даже никогда в голову не придет посмотреть на них со стороны, взвесить, определить их удельный вес. Случай­но они встретились, как-то пришлись ко дню, и так пошла складываться бездушная привычка отношений. Такой у меня князь, таким (в малой степени) становится Пендрие, возможно и Обрехт войдет в ту полосу. Такой страшный охотничий враль, что у иных является вопрос, не тот ли этот самый Обрехт, которого очень давно съела пантера в Пиринеях. Тот был совершенно такой же, а что его съе­ла пантера, то это он сам наврал о себе, люди подхватили: съела и съела. На самом же деле он и в Пиренеях-то ни­когда не бывал, <2нрзб.> сидел в Сергиеве и придумывал диковины из собственной жизни.

Лесничий Обрехт это Обрехт тот самый, которого ягу­ар съел в Пиренеях. Вышло это, как обыкновенно быва­ет: врал охотник о своих похождениях в Пиренеях, хотя никогда там не бывал, и наврал очень странную встречу с ягуаром, хотя никаких ягуаров в Пиренеях никогда не было. Интересную историю передавали из уст в уста, пе­реврали в том смысле, что ягуар съел охотника Обрехта. Совершив свой круг, легенда о гибели Обрехта явилась на местожительство живого Обрехта, первого сказителя о себе самом.

Так случилось, что в одном городе Сергиеве жили бы­ли два Обрехта, один живой лесничий, милый парень, любитель выпить на охоте, поврать и другой Обрехт, ко­торого съел ягуар в Пиренеях. Трудно мне было, когда я исследовал историю до конца: каждого я хотел убедить в истине, что Обрехт один, и каждый спрашивал меня: «Как это может быть, если одного съел ягуар в Пиренеях, а дру­

гой служит в <1 нрзб.> лесничества?» И каждому я должен был рассказывать очень скучную историю о том, что ни­когда не было на свете второго Обрехта и никогда в Пире­неях не водились ягуары. Дело дошло до самого Обрехта, и вот случилось тут для меня самое скверное: Обрехт, на­врав под пьяную руку о ягуарах, через несколько лет сам совершенно забыл о своем рассказе, сам, читая в детских книжках историю с ягуарами, дивился ей. Он высмеял все мое исследование, и я стал посмешищем города.

Читал Павловне из жития пр. Сергия проф. Голубин-ского, что младенец в среду и пятницу, постные дни, не сосал грудь матери. Она возмутилась и так стала изде­ваться над Св. Писанием, что у меня мелькнула мысль о ее полной православной дикости.

26 Января. В 10 у. по моей просьбе вчерашний на пло­щади явился ко мне цыган (молдаванин) Скакунов с мед­ведицей Марьей Петровной («Маса»). Ей 41/2 года. Другая медведица с медведем остались работать на площади, ту звать Тамара Владимировна, ей 8 лет, а весу всего 1 п. 16 ф. По сообщению Скакунова существуют совсем маленькие медведи, как собаки, это «муравейники», медведи более крупные — овсяники и самые большие — стервятники. Все это неверно, но так въелось в народное сознание, что приходится считаться. «Маса» выросла будто бы в семье Скакунова и происходит от Тамары и стервятника (боль­шая). «Маса» ест 25 ф. хлеба в день.

Патент на «представление с медведями» в гор. Сергие­ве. Скакунов — цирковой человек (и фамилия же!). Поход с медведями из Москвы (в Москве у Скакунова семья в 7 челов.) по деревням через Владимир в Нижний. Неверо­ятные трудности (ночлег, доставание хлеба). Тяжкое та­кое время, и так везде одинаково. И все-таки можно, бла­годаря огромному успеху таких представлений.

Редко приходилось чувствовать так остро скорбь от разорения земли, как при рассказе об этом увеселитель­ном походе с медведями. И когда мы поставили так во­

прос: «Что если бы разрешить торговлю, явились бы у нас теперь продукты?» и после нашего собственного ответа: «Да, конечно, явились бы» и нового быстрого вопроса: «Но почему же они могут?» Скакунов ответил: «Потому что у них есть связь и они доверяют друг другу». Это зна­чило, что они обладают кредитом и могут торговать без денег. В этом и есть секрет их успеха.

«Маса» в лесу. Игра с елкой, нельзя пустить только по­тому, что залезет на дерево, а оттуда не достанешь. Заку-сы. Игра с чучелом. Лизание снега. Сидячее положение. Почему на задних лапах пальцы обратно нашим (боль­шой палец наружу). Мальчишки. Веревку дали Карасевы. Оборвалась. Сердитый глаз. Выражение скуки голосом. Бунт. А вообще в лесу: «Маса дома».




страница1/38
Дата конвертации19.08.2013
Размер7,54 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   38
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы