«История политических и правовых учений» icon

«История политических и правовых учений»



Смотрите также:
1   2   3   4   5

Вопрос 1. Используя знания, полученные в ходе изучения учебной темы, охарактеризуйте содержание источника государственной власти в Древней Индии и Древнем Китае ?


Вопрос 2. Проанализировав учебный материал темы, назовите причины, согласно которым в Древнем Китае сформировалось такое многообразие политических школ.


Задание 1. Суммируйте принципы политической борьбы Каутильи и прокомментируйте их ?


Задание 2. Прокомментируйте следующие китайские стратагемы и сравните их с учением Каутильи: «Объединиться с дальним врагом, чтобы побить ближнего». «На Востоке поднимать шум, на Западе нападать». «Объявить, что только собираешься пройти сквозь государство ГО, и захватить его». «В покое ждать утомленного врага». «Скрывать за улыбкой кинжал». «Чтобы обезвредить разбойничью шайку, надо сначала поймать главаря». «Тайно подкладывать хворост в котел другого». «Заманить на крышу и убрать лестницу». «Украсть балки и заменить их гнилыми подпорками». «Бегство (при полной безнадежности).


6. Учение Платона о государстве и праве.


^ ПРАВИТЕЛЯМИ ГОСУДАРСТВА ДОЛЖНЫ БЫТЬ ФИЛОСОФЫ

– Сперва надо припомнить, что к этому вопросу мы пришли, когда иссле-довали, в чем состоят справедливость и несправедливость.

– Давай вспомним. Но к чему это?

– Да ни к чему! Но поскольку мы нашли, в чем состоит справедливость, бу-дем ли мы требовать, чтобы справедливый человек ни в чем не отличался от нее самой, но во всех отношениях был таким, какова справедливость? Или мы удо-вольствуемся тем, что человек по возможности приблизится к ней и будет ей при-частен гораздо больше, чем остальному?

– Да, удовольствуемся.

– В качестве образца мы исследовали саму справедливость – какова она – и совершенно справедливого человека, если бы такой нашелся, – каким бы он был; мы исследовали также несправедли- несправедливость и полностью несправедливого человека – все это для того, чтобы, глядя на них, согласно тому, покажутся ли они нам счастливыми или нет, прийти к обязательному выводу и относительно нас самих: кто им во всем подобен, того ждет подобная же и участь. Но мы делали это не для того, чтобы доказать осуществимость таких вещей. – Ты прав.

– Разве, по-твоему, художник становится хуже, если он рисует образец – то, как выглядел бы самый красивый человек, и все на картине передает правиль-но, хотя и не может доказать, что такой человек может существовать на самом деле?

– Клянусь Зевсом, по-моему, он не становится от этого хуже. – Так что же? Разве, скажем так, и мы не дали – на словах – образец совер-шенного государства? - Конечно, дали.

– Так теряет ли, по-твоему, наше изложение хоть что-нибудь из-за того только, что мы не в состоянии доказать возможности устроения такого го-сударства, как было сказано? – Конечно же, нет.

– Вот это верно, если же, в угоду тебе, надо сделать попытку показать, ка-ким преимущественно образом и при каких условиях это было бы всего бо-лее возможно, то для такого доказательства ты снова одари меня тем же... – Чем?

– Может ли что-нибудь быть исполнено так, как сказано? Или уже по са-мой природе дело меньше, чем слово, причастно истине, хотя бы иному это и не казалось? Согласен ты или нет? – Согласен.

– Так не заставляй же меня доказывать, что и на деле все должно полностью осуществляться так, как мы это разобрали словесно. Если мы сможем додуматься, как построить государство, наиболее близкое описанному, согласись, мы сможем сказать, что уже выполнили твое тре- требование, то есть показали, как можно это осуществить. Или ты не удовольствуешься? Я лично был бы доволен.

– Да и я тоже.

– После этого мы, очевидно, постараемся найти и показать, что именно плохо в современных государствах, из-за чего они и устроены иначе. Между тем в результате совсем небольшого изменения государство могло бы прийти к указан-ному роду устройства, особенно если такое изменение было бы одно или же их было бы два, а то и несколько, но все равно их должно быть как можно меньше, и они должны быть незначительными.

– Конечно.

– Стоит, однако, произойти одной-единственной перемене, и, мне кажется, мы будем в состоянии показать, что тогда преобразится все государство; правда, перемена эта не малая и не легка, но все же она возможна.

– В чем же она состоит?

– Вот теперь я и пойду навстречу тому, что мы уподобили крупнейшей волне; это будет высказано, хотя бы меня всего, словно рокочущей волной, обда-ло насмешками и бесславием. Смотри же, что я собираюсь сказать.

– Говори.

– Пока в государствах не будут царствовать философы либо так называе-мые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философст-вовать и это не сольется воедино – государственная власть и философия, и пока не будут в обязательственном порядке отстранены те люди – а их много, – которые ныне стремятся порознь либо к власти, либо к философии, до тех пор, дорогой Главкон, государствам не избавиться от зол, да и не станет возможным для рода человеческого и не увидит солнечного света то государственное устройство, ко-торое мы только что описали словесно. Вот почему я так долго не решался гово-рить, – я видел, что все это будет полностью противоречить общепринятому мне-нию; ведь трудно людям признать, что иначе невозможно ни личное их, ни обще-ственное благополучие.

Тут Главкон сказал:

– Сократ, ты метнул в нас такие слово и мысль, что теперь, того и жди, на тебя набросятся очень многие, и причем неплохие, люди: скинув с себя верхнюю одежду, совсем обнаженные, они схватятся за первое попавшееся оружие, готовые на все; и, если ты не отразишь их натиск своими доводами и обратишься в бегст-во, они с издевкой подвергнут тебя наказанию?

– А не ты ли будешь в этом виновен?

– И буду тут совершенно прав, но я тебя не выдам, защищу, чем могу – доброжелательным отношением и уговорами, да еще разве тем, что буду отвечать тебе лучше, чем кто-либо другой. Имея такого помощника, попытайся доказать всем неверующим, что дело обстоит именно так, как ты говоришь.

– Да, надо попытаться, раз даже ты заключаешь со мной такой могущест-венный союз. Мне кажется, если мы хотим избежать натиска со стороны тех лю-дей, о которых ты говоришь, необходимо выдвинуть против них определение, ко-го именно мы называем философами, осмеливаясь утверждать при этом, что как раз философы-то и должны править: когда это станет ясно, можно начать оборо-няться и доказывать, что некоторым людям по самой их природе подобает быть философами и правителями государства, а всем прочим надо заниматься не этим, а следовать за теми, кто руководит.

– Да, сейчас самое время дать такое определение.

– Ну, тогда следуй за мной в этом направлении, и, может быть, нам удастся в какой-то мере удовлетворительно это истолковать.

– Веди меня.

^ РОЛЬ ФИЛОСОФОВ В ИДЕАЛЬНОМ ГОСУДАРСТВЕ

– Насилу-то выяснилось, Главкон, – сказал я, – путем длинного рассуждения, кто действительно философ, а кто – нет и что собой представляют те и дру-гие.

– Пожалуй, – отвечал он, – нелегко было сделать это короче.

– Видимо, нет. К тому же, мне кажется, это выяснилось бы лучше, если бы надо было говорить только об одном, не вдаваясь в разбор многого другого при рассмотрении вопроса, в чем отличие справедливой жизни от несправедливой.

– А что у нас идет после этого?

– Что же иное, кроме того, что следует по порядку? Раз философы – это люди, способные постичь то, что вечно тождественно самому себе, а другие этого не могут и застревают на месте, блуждая среди множества разнообразных вещей, и потому они уже не философы, то спрашивается, кому из них следует руководить государством?

– Как же нам ответить на это подобающим образом?

– Кто выкажет способность охранять законы и обычаи государства, тех и надо назначать стражами.

– Это верно.

– А ясно ли, какому стражу надо поручать любую охрану – слепому или тому, у кого острое зрение?

– Конечно, ясно.

– А чем лучше слепых те, кто по существу лишен знания сущности любой вещи и у кого в душе нет отчетливого ее образа? Они не способны, подобно ху-дожникам, усматривать высшую истину и, не теряя ее из виду, постоянно воспро-изводить ее со всевозможной тщательностью, и потому им не надо, когда это тре-буется, устанавливать здесь новые законы о красоте, справедливости и благе или уберечь уже существующие.

– Да, клянусь Зевсом, мало чем отличаются они от слепых.

– Так кого же мы поставим стражами – их или тех, кто познал сущность каждой вещи, а вдобавок ничуть не уступает им в опытности да и ни в какой дру-гой части добродетели?

– Было бы нелепо избрать других, когда эти и вообще не хуже, да еще вдо-бавок выделяются таким огромным преимуществом.

– Не указать ли нам, каким образом будут они в состоянии обладать и тем и другим?

– Конечно, это следует сделать.

– В начале этого рассуждения мы говорили, что прежде всего надо разо-браться в природе этих людей. Я думаю, если относительно этого мы будем впол-не согласны, то мы согласимся и с тем, что такие люди могут обладать обоими указанными свойствами и что руководителями государств надо быть только им, и никому другому.

– Как ты это понимаешь?

^ СВОЙСТВА ФИЛОСОФСКОЙ ДУШИ

– Относительно природы философов нам надо согласиться, что их страстно влечет к познанию, приоткрывающему им вечно сущее и не изменяемое возник-новением и уничтожением бытие, о котором мы говорили.

– Да, с этим надо согласиться.

– И надо сказать, что они стремятся ко всему бытию в целом, не упуская из виду, насколько это от них зависит, ни одной его части, ни малой, ни большой, ни менее, ни более ценной, то есть поступают так, как мы это видели на примере лю-дей честолюбивых и влюбчивых.

– Ты прав.

– Посмотри вслед за этим, необходимо ли людям, которые должны стать такими, как мы говорим, иметь, кроме того, в своем характере еще и следующее...

– Что именно? – Правдивость, решительное неприятие какой бы то ни было лжи, нена-висть к ней и любовь к истине.

– Естественно, им необходимо это иметь.

– Не только, друг мой, естественно, но и во всех отношениях неизбежно любой человек, если он в силу своей природы охвачен страстным стремлением, ценит все, что сродни и близко предмету его любви.

^ ЧЕТЫРЕ ВИДА ИЗВРАЩЕННОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО

УСТРОЙСТВА

Насколько помню, ты говорил, что имеется четыре вида порочного госу-дарственного устройства и что стоило бы в них разобраться, дабы увидеть их по-рочность воочию; то же самое, сказал ты, касается и соответствующих людей: их всех тоже стоит рассмотреть. Согласившись между собой, мы взяли бы самого лучшего человека и самого худшего и посмотрели бы, правда ли, что наилучший

человек – самый счастливый, а наихудший – самый жалкий, или дело об-стоит иначе. Когда я задал вопрос, о каких четырех видах государственного уст-ройства ты говоришь, тут нас прервали Полемарх и Адимант, и ты вел с ними бе-седу, пока мы не подошли к этому вопросу.

– Ты совершенно верно припомнил.

– Так вот ты снова и займи, подобно борцу, то же самое положение и на тот же самый мой вопрос постарайся ответить так, как ты собирался тогда.

– Если только это в моих силах.

– А мне и в самом деле не терпится услышать, о каких это четырех видах государственного устройства ты говорил.

– Услышишь, это нетрудно. Я говорю как раз о тех видах, которые пользу-ются известностью. Большинство одобряет критско-лакедемонское устустройство. На втором месте, менее одобряемая, стоит олигархия: это государственное устройство, преисполненное множества зол. Из нее возникает отличная от нее демократия. Прославленная тирания отлична от них всех – это четвертое и крайнее заболевание государства. Может быть, у тебя есть какая-нибудь иная идея государственного устройства, которая ясно проявлялась бы в каком-либо ви-де? Ведь наследственная власть и приобретаемая за деньги царская власть, а так-же разные другие, подобные этим государственные устройства занимают среди указанных устройств какое-то промежуточное положение и варваров встречаются не реже, чем у эллинов.

– Да, об этом рассказывают много удивительного.

– Итак, ты знаешь, что у различных людей непременно бывает столько же видов духовного склада, сколько существует видов государственного устройства. Или ты думаешь, что государственные устройства рождаются невесть откуда – от дуба либо от скалы, а не от тех нравов, что наблюдаются в государствах и влекут за собой все остальное, так как на их стороне перевес?

– Ни в коем случае, но только от этого.

^ ЕЩЕ О СООТВЕТСТВИИ ПЯТИ СКЛАДОВ ХАРАКТЕРА ПЯТИ ВИДАМ

ГОСУДАРСТВЕННОГО УСТРОЙСТВА

– Значит, раз видов государств пять, то и у различных людей должно быть пять различных устройств души.

– И что же?

–Человека, соответствующего правлению лучших, соперничающих между собой и честолюбивых – соответственно лакедемонскому строю, затем – человека олигархического, демократического и тиранического, чтобы, указав на самого несправедливого, противопоставить его самому справедливому и этим завершить наше рассмотрение вопроса, как относится чистая справедливость к чистой несправедливости с точки зрения счастья или несчастья для ее обладателя. И тогда мы либо поверим Фрасимаху и устремимся к несправедливости, либо при-дем к тому выводу, которой теперь становится уже ясен, и будем соблюдать спра-ведливость.

– Безусловно, надо так сделать.

– Раз мы начали с рассмотрения государственных нравов, а не отдельных лиц, потому что они более четки, то и теперь возьмем сперва государственный строй, основывающийся на честолюбии (не могу подобрать другого выражения, все равно назовем ли мы его “тимократией” или “тимархией”), и соответственно рассмотрим подобного же рода человека; затем –олигархию и олигархического человека; далее бросим взгляд на демократию и понаблюдаем человека демокра-тического; наконец, отправимся в государство, управляемое тиранически, и по-смотрим, что там делается, опять-таки обращая внимание на тиранический склад души. Таким образом, мы постараемся стать достаточно сведущими судьями в намеченных нами вопросах.

–Такое рассмотрение было бы последовательным и основательным.

ТИМОКРАТИЯ

– Ну так давай попытаемся указать, каким способом из аристократического правления может получиться тимократическое. Может быть, это совсем просто, и изменения в государстве обязаны своим происхождением раздорам, возникающим внутри той его части, которая обладает властью? Если же в ней царит согласие, то, хотя бы она была и очень мала, строй остается незыблемым.

– Да, это так.

– Что же именно может, Главкон, пошатнуть наше государство и о чем мо-гут там спорить между собой попечители и правители? Или хочешь, мы с тобой, как Гомер, обратимся с мольбой к Музам, чтобы они нам поведали, “как впервые вторгся раздор”, и вообразим, что они станут отвечать нам высокопарно, на тра-гический лад и как будто всерьез, на самом же деле это будет с их стороны лишь шутка, и они будут поддразнивать нас, как детей.

– Что же они нам скажут?

–Что-нибудь в таком роде: “Трудно пошатнуть государство, устроенное по-добным образом. Однако раз всему, что возникло, бывает конец, то даже и такой строй не сохранится вечно, но подвергнется разрушению. Означать же это будет следующее: урожай и неурожай бывает не только на то, что произрастает из зем-ли, но и на то, что на ней обитает, – на души и на тела, всякий раз как круговра-щение приводит к полному завершению определенного цикла: у недолговечных существ этот цикл краток, у долговечных – наоборот. Хотя и мудры те, кого вы воспитали как руководителей государства, однако и они ничуть не больше других людей будут способны установить путем рассуждения, основанного на ощуще-нии, наилучшую пору плодоношения и, напротив, время бесплодия для вашего рода. Этого им не постичь, и сами они станут рожать детей в неурочное время. Для божественного потомства существует кругооборот, охватываемый совершен-ным числом, а для человеческого есть число, в котором – первом из всех – возве-дение в квадратные и кубические степени, содержащие три промежутка и четыре предела (уподобление, неуподобление, рост и убыль), делает все соизмеримым. Из этих чисел четыре трети, сопряженные с пятеркой, после трех увеличений да-дут два гармонических сочетания, одно – равностороннее, то есть взятое сотней столько же раз, а другое – с той же длиной, но продолговатое; иначе говоря, число выразимых диаметров пятерки берется сто раз с вычетом каждый раз единицы, а из невыразимых вычитается по двойке, и они сто раз берутся кубом тройки. Все в целом это число геометрическое, и оно имеет решающее значение для лучшего или худшего качества рождений. Коль это останется невдомек нашим стражам и они не в пору сведут невест с женихами, то не родятся дети с хороши-ми природными задатками и со счастливой участью. Прежние стражи назначат своими преемниками лучших из этих детей, но все равно те не будут достойны и, чуть лишь займут должности своих отцов, станут нами пренебрегать, несмотря на то, что они стражи. Мусические искусства, а в след за тем и гимнастические они не оценят как должно; от этого юноши у нас будут менее образованны, и из их среды выйдут правители, не слишком способные блюсти и испытывать Гесеодовы поколения, ведь и у вас они те же, то есть золотое, серебряное, медное и желез-ное. Когда железо примешается к серебру, а медь к золоту, возникнут отклонения и нелепые сочетания, а это, где бы оно ни случилось, сразу порождает вражду и раздор. Надо признать, что, где бы ни возник раздор, он “вечно такой природы”.

– Признаться, Музы отвечают нам правильно.

– Это и немудрено, раз они Музы.

– А что они говорят после этого?

– Если возник раздор, это значит, что каждые два рода увлекали в свою сторону: железный и медный влекли к наживе, приобретению земли и дома, а также золота и серебра, золотой и серебряный рода, не бедные, но, наоборот, по своей природе богатые, вели души к добродетели и древнему устроению. Борясь и соперничая друг с другом, они пришли наконец к чему-то среднему: согласились установить частную собственность на землю и дома, распределив их между со-бою, а тех, кого они до той поры охраняли как своих свободных друзей и кор-мильцев, решили обратить в рабов, сделав из них сельских рабочих и слуг, сами же занялись военным делом и сторожевой службой.

– Эта перемена, по-моему, оттуда и пошла.

– Значит, такой государственный строй – нечто среднее между аристокра-тией и олигархией.

– Несомненно.

– Так совершится этот переход; и каким же будет тогда государственное устройство? По-видимому, отчасти оно будет подражанием предшествующему строю, отчасти же – олигархия, раз оно занимает промежуточное положение, но кое-что будет в нем и свое, особенное.

– Да, будет.

– В почитании правителей, в том, что защитники страны будут воздержи-ваться от земледельческих работ, ремесел и остальных видов наживы, в устройст-ве совместных трапез, в телесных упражнениях и воинских состояниях – во всем подобном этот строй будет подражать предшествовавшему.

– Да.

– Там побоятся ставить мудрых людей на государственные должности, по-тому что там уже нет подобного рода простосердечных и прямых людей, а есть лишь люди смешанного нрава; там будут склоняться на сторону тех, что яростны духом, а также и тех, что попроще – скорее рожденных для войны, чем для мира; там будут в чести военные уловки и ухищрения, ведь это государство будет вечно воевать. Вот каковы будут многочисленные особенности этого строя.

– Да.

– Такого рода люди будут жадны до денег, как это водится при олигархи-ческом строе; в помрачении они, как дикари, почитают золото и серебро, у них за-ведены кладовые и домашние хранилища, чтобы все это прятать, свои жилища они окружают оградой, и там, прямо-таки как в собственном логове, они тратятся, не считаясь с расходами, на женщин и на кого угодно.

– Совершенно верно.

– Они бережливы, так как деньги у них в чести; свое состояние они скры-вают и не прочь пожить на чужой счет. Удовольствиям они предаются втайне, убегая от закона, как дети от строгого отца, ведь воспитало их насилие, а не убеж-дение, потому что они пренебрегали подлинной Музой, той, чья область – речи и философия, а телесные упражнения ставили выше мусического искусства.

– Ты говоришь о таком государственном строе, где зло полностью смеша-лось с добром.

– Действительно, в нем все смешано; одно только там бросается в глаза – соперничество и честолюбие, так как там господствует яростный дух.

– И это очень сильно заметно.

– Подобный государственный строй возникает, не правда ли, именно таким образом и в таком виде. В моем изложении он очерчен лишь в общем и подробно-сти опущены, ибо уже и так можно заметить, каким там будет человек: отменно справедливым или, напротив, очень несправедливым, а рассматривать все правле-ние и все нравы, вовсе ничего не пропуская, было бы делом очень и очень долгим.

–Это верно.

^ ТИМОКРАТИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК

– Каким же станет человек в соответствии с этим государственным строем? Как он сложится и каковы будут его черты?

– Я думаю, – сказал Адимант, –что по своему стремлению непременно вы-двинутся он будет близок нашему Главкону.

– Это–то возможно, но, по-моему, вот чем его натура отличается от Глав-коновой…

– Чем?

– Он пожестче, менее образован и, хотя ценит образованность и охотно слушает других, сам, однако, нисколько не владеет словом. С рабами такой чело-век жесток, хотя их и не презирает, так как достаточно воспитан; в обращении со свободными людьми он учтив, а властям чрезвычайно послушен; будучи власто-любив и честолюбив, он считает, что основанием власти должно быть не умение говорить или что-либо подобное, но военные подвиги и вообще все военное, потому-то он и любит гимнастику и охоту.

– Да, именно такой характер развивается при этом государственном строе.

– В молодости такой человек с презрением относится к деньгам, но, чем старше он становится, тем больше он их любит –сказывается его природная на-клонность к сребролюбию да и чуждая добродетели примесь, поскольку он поки-нут своим доблестным стражем.

– Какой же это страж? – спросил Адимант.

– Дар слова в сочетании с образованностью; только присутствие того и другого будет всю жизнь спасительным для добродетели человека, у которого это имеется.

– Прекрасно сказано!

– А этот юноша похож на свое тимократическое государство...

– И даже очень.

– Складывается же его характер приблизительно так: иной раз это взрос-лый сын хорошего человека, живущего в неважно устроенном государстве и по-тому избегающего почестей, правительственных должностей, судебных дел и вся-кой такой суеты; он предпочитает держаться скромнее, лишь бы не иметь хлопот.

– И как же это действует на его сына?

– Прежде всего тот слышит, как сокрушается его мать: ее муж не принад-лежит к правителям, и из-за этого она терпит унижения в женском обществе; за-тем она видит, что муж не особенно заботится о деньгах, не дает отпора оскорб-лениям ни в судах, ни на собраниях, но беспечно все это сносит; он думает толь-ко о себе – это она постоянно замечает, – а ее уважает не слишком, хотя и не ос-корбляет. Все это ей тяжело, она говорит сыну, что отец его лишен мужества, что он слишком слаб и так далее, в общем, все то, что в подобных случаях любят петь женщины.

– Да, – сказал Адимант, – в этом они всегда себе верны.

– Ты знаешь, что у таких людей и слуги иной раз потихоньку говорят де-тям подобные вещи – якобы из сочув- сочувствия, когда видят, что хозяин

не возбуждает судебного дела против какого-нибудь своего должника или иного обидчика; в таких случаях слуги внушают хозяйскому сыну примерно следующее: “Вот вырастешь большой, непременно отомсти им за это и будешь тогда настоя-щим мужчиной, не то, что твой отец”. Да и вне дома юноша слышит и видит поч-ти то же самое: кто среди граждан делает свое дело, тех называют простаками и не принимают их в расчёт, а кто берётся не за свое дело, тех уважают и хвалят. Тогда, слыша и видя подобные вещи, юноша, с другой стороны, прислушивается и к тому, что говорит его отец, близко видит, чем тот занимается наперекор ок-ружающим, и вот как-то, так и другое на него действует: под влиянием отца в нем развивается и крепнет разумное начало души, а под влиянием остальных людей – вожделеющее и яростное, а так как по своей натуре он неплохой человек, но толь-ко попал в дурное общество, то влияния эти толкают его на средний путь, и он допускает в себе господство чего-то среднего – наклонности к соперничеству и ярости, вот почему он становится человеком честолюбивым и стремится выдви-нуться.

– Ты вполне объяснил, как складывается его характер.

– Итак, мы имеем второй по порядку государственный строй и соответст-вующего ему человека.

– Да, второй.

– Так не упомянуть ли нам теперь выражение Эсхила: “Приставлен муж иной к иному граду”, или же, согласно нашему предположению, сперва рассмот-рим само государство?

–Лучше, конечно, так.

ОЛИГАРХИЯ

– Следующим после этого государственным строем была бы, я так думаю,

олигархия.

– Что за устройство ты называешь олигархией?

– Это строй, основывающийся на имущественном цензе; у власти стоят там богатые, а бедняки не участвуют в правлении.

– Понимаю.

– Надо ли сперва остановиться на том, как тимократия переходит в олигар-хию?

– Да, конечно.

– Но ведь и слепому ясно, как совершается этот переход.

– Как?

– Скопление золота в кладовых у частных лиц губит тимократию; они пре-жде всего выискивают, на что бы его употребить, и для этого перетолковывают законы, мало считаясь с ними; так поступают и сами богачи, и их жены.

– Естественно.

– Затем, наблюдая, в чем кто преуспевает, и соревнуясь друг с другом, они уподобляют себе и все население.

– Это также естественно.

– Чем больше они ценят дальнейшее продвижение по пути наживы, тем меньше почитают они добродетель. Разве не в таком соотношении находятся бо-гатство и добродетель, что, похожи их на разные чаши весов, и одно всегда будет перевешивать другое?

– Конечно.

– Раз в государстве почитают богатство и богачей, значит, там меньше це-нят добродетель и ее обладатели.

– Очевидно.

– А люди всегда предаются тому, что считают ценным, и пренебрегают тем, что не ценится.

– Это так.

– Кончается это тем, что вместо стремления выдвинуться и удостоиться по-честей развивается наклонность к стяжательству и наживе и получают одобрение богачи – ими восхищаются, их назначают на государственные должно-сти, а бедняки там не в почете.

– Конечно.

– Установление имущественного ценза становится законом и нормой оли-гархического строя: чем более этот строй олигархичен, теми выше ценз; чем ме-нее олигархичен, тем ценз ниже. Заранее объявляется, что к власти не допускают-ся те, у кого нет установленного имущественного ценза. Такого рода государст-венный строй держится применением вооруженной силы или же был еще прежде установлен путем запугивания. Разве это не верно?

– Да, верно.

– Короче говоря, так он и устанавливается.

– Да, но какова его направленность и в чем состоит та порочность, которая, как мы сказали, ему свойственна?

– Главный порок – это норма, на которой он основан. Посуди сам: если кормчих на кораблях назначать согласно имущественному цензу, а бедняка, будь он и больше способен к управлению кораблем, не допускать...

– Никуда бы не годилось такое кораблевождение!

– Так разве не то же самое и в любом деле, где требуется управление?

– Я думаю, то же самое.

– За исключением государства? Или в государстве так же?

– Еще гораздо больше, поскольку управлять им крайне трудно, а значение этого дела огромно.

– Так вот уже это было бы первым крупным недостатком олигархии.

– По-видимому.

– А разве не так важно следующее...

– Что именно?

– Да то, что подобного рода государство неизбежно не будет единым, а в нем как бы будут два государства: одно – бедняков, другое – богачей. Хотя они и будут населять одну и ту же мест- местность, однако станут вечно злоумышлять друг против друга.

– Клянусь Зевсом, этот порядок не менее важен.

– Но нехорошо еще и то, что они, пожалуй, не смогут вести какую бы то ни было войну, так как неизбежно получилось бы, что олигархи, дав оружие в руки толпы, боялись бы ее больше, чем неприятеля, либо, отказавшись от вооружения толпы, выказали бы себя настоящими олигархами даже в военном деле. Вдобавок они не пожелали бы тратиться на войну, так как держатся за деньги.

– Это нехорошо.

– Так как же? Ведь мы уже и раньше не одобрили, что при таком государст-венном строе одни и те же лица будут и землю обрабатывать, и деньги наживать, и нести военную службу, то есть заниматься всем сразу. Или, по-твоему, это пра-вильно?

– Ни в коем случае.

– Посмотри, не при таком ли именно строе разовьется величайшее из всех этих зол?

– Какое именно?

– Возможность продать все свое имущество – оно станет собственностью другого, – а продавши, продолжать жить в этом же государстве, не принадлежа ни к одному из его сословий, то есть не будучи ни дельцом, ни ремесленником, ни всадником, ни гоплитом, но тем, кого называют бедняками и неимущими.

– Такой строй словно создан для этого!

– При олигархиях ничто не препятствует такому положению, иначе не бы-ли бы в них одни чрезмерно богатыми, а другие совсем бедными.

– Верно.

– Взгляни еще вот на что: когда богатый человек расходует свои средства, приносит ли это хоть какую-нибудь пользу подобному государству в том смысле, как мы только говорили? Или это лишь видимость, будто он принадлежит к тем, кто правит, а, по правде говоря, он в государстве и не правитель, и не подданный, а попросту растратчик готового?

– Да, это лишь видимость, а на деле он не что иное, как расточитель.

– Если ты не возражаешь, мы скажем, что он не что иное, как появившийся в сотах трутень – болезнь для роя, так и подобный тунеядец в доме – болезнь для государства.

– Конечно, Сократ.

– И не правда ли, Адимант, всех летающих трудней бог сотворил без жала, а вот из тех, что ходят пешком, он одним не дал жала, зато других наделил ужас-нейшим. Те, у кого жала нет, весь свой век – бедняки, а из наделенных жалом вы-ходят те, кого кличут преступниками.

– Сущая правда.

– Значит, ясно, что, где бы ты ни увидел бедняков в государстве, там укры-ваются и те, что воруют, срезают кошельки, оскверняют храмы и творят много других злых дел.

– Это ясно.

– Так что же? Разве ты не замечаешь бедняков в олигархических государ-ствах?

– Да там чуть ли не все бедны, за исключением правителей.

– Так не вправе ли мы думать, что там, с другой стороны, много и преступ-ников, снабженных жалом и лишь насильственно сдерживаемых стараниями вла-стей?

– Конечно, мы можем так думать.

– Не признать ли нам, что такими люди становятся там по необразованно-сти, вызванной дурным воспитанием и скверным государственным строем?

– Да, будем считать именно так.

– Вот каково олигархическое государство и сколько в нем зол (а возможно, что и еще больше).

– Да, все это примерно так.

– Пусть же этим завершится наш разбор того строя, который называют оли-гархией: власть в нем основана на имущественном цензе.

^ «ОЛИГАРХИЧЕСКИЙ» ЧЕЛОВЕК

Вслед за тем давай рассмотрим и соответствующего человека – как он складывается и каковы его свойства. – Конечно, это надо рассмотреть.

– Его переход от тимократического склада к олигархическому совершается главным образом вот как...

– Как?

– Родившийся у него сын сперва старается подражать отцу, идет по его сле-дам, а потом видит, что отец во всем том, что у него есть, потерпел крушение, столкнувшись неожиданно с государством, словно с подводной скалой; это может случиться, если отец был стратегом или занимал другую какую-либо высокую должность, а затем попал под суд по навету клеветников и был приговорен к смертной казни, к изгнанию или к лишению гражданских прав и всего имущест-ва...

– Естественно.

– Увидев, мой друг, все это, пострадав и потеряв состояние, даже испугав-шись, думаю я, за свою голову, он в глубине души свергает с престола честолю-бие и присущий ему прежде яростный дух. Присмирев из-за бедности, он ударя-ется в стяжательство, в крайнюю бережливость и своим трудом понемногу копит деньги. Что ж, разве, думаешь ты, такой человек не возведет на трон свою алч-ность и корыстолюбие и не сотворит себе из них Великого царя в тиаре и оже-рельях, с коротким мечем за поясом?

– По-моему, да.

– А у ног этого царя, прямо на земле, он там и сям рассадит в качестве его рабов разумность и яростный дух. Он не допустит никаких иных соображений, имея в виду лишь умножение своих скромных средств. Кроме бо-гатства и богачей, ничто не будет вызывать у него восторга и почитания, а его честолюбие будет направленно лишь на стяжательство и на все то, что к этому ве-дет.

– Ни одна перемена не происходит у юноши с такой быстротой и силой, как превращение любви к почестям в любовь к деньгам.

– Разве это не пример того, каким бывает человек при олигархическом строе? – спросил я.

– По крайней мере это пример извращения того типа человека, который со-ответствовал строю, предшествовавшему олигархии, – ответил Адимант.

– Так давай рассмотрим, соответствует ли ей этот человек.

– Давай.

– Прежде всего сходство здесь в том, что он чрезвычайно ценит деньги.

– Конечно.

– Он бережлив и деятелен, удовлетворяет лишь самые насущные свои же-лания, не допуская других трат и подавляя прочие вожделения как пустые.

– Безусловно.

– Ходит он замухрышкой, из всего извлекает прибыль и делает накопле-ния; таких людей толпа одобряет. Разве черты его не напоминают подобный же государственный строй?

– По-моему, да. По крайней мере деньги чрезвычайно почитают и подобное государство, и такой человек.

– Я думаю, раз уж он такой, он не обращал внимание на свое воспитание.

– Наверное. А то бы он не поставил слепого хорегом и не оказывал бы ему особых почестей.

– Хорошо. Посмотри еще вот что: разве мы не признаем, что у него из-за недостатка воспитания появляются наклонности трутня – отчасти нищенские, от-части преступные, хотя он всячески их сдерживает из предосторожности?

– Конечно.

– А знаешь, на что тебе надо взглянуть, чтобы заметить преступность таких людей?

– На что?

– На то, как они опекают сирот или вообще что бывает, когда они получают полную возможность поступать вопреки справедливости.

– Верно.

– Разве отсюда неясно, что в других деловых отношениях такой человек, пользуясь доброй славой, поскольку его считают справедливым, с помощью ос-татков порядочности насильно сдерживает другие свои дурные наклонности, хотя он и не убежден, что так будет лучше; он укрощает их не по разумным соображе-ниям, а в силу необходимости, из страха, потому что дорожит за судьбу собствен-ного имущества.

– Конечно.

– И клянусь Зевсом, ты у многих из этих людей обнаружишь наклонности трутня, когда дело идёт об издержках за чужой счет.

– Несомненно, эти наклонности у них очень сильны.

– Значит, такой человек раздираем внутренней борьбой, его единство на-рушено, он раздвоен: одни вожделения берут верх над другими – по большей час-ти лучшие над худшими.

– Да, так бывает.

– По-моему, такой человек все же приличнее многих, хотя подлинная доб-родетель душевной гармонии и невозмутимости весьма от него далека.

– Да, мне тоже так кажется.

– И конечно, его бережливость будет препятствовать ему выступить за свой счет, когда граждане будут соревноваться в чем-либо ради победы или удовлетво-рения благородного честолюбия; он не желает тратить деньги ради таких состяза-ний и славы, боясь пробудить в себе наклонность к расточительству и сделать ее своим союзником в честолюбивых устремлениях. Воюет он поистине олигархиче-ски, с малой затратой собственных средств и потому большей частью терпит поражения, но зато остается богатым.

– И даже очень.

– Так будет ли у нас еще сомнение в том, что человека бережливого, дельца можно сопоставить с олигархическим государством?

– Нет, ничуть.

– После этого, как видно, надо рассмотреть демократию – каким образом она возникает, а возникнув, какие имеет особенности, – чтобы познакомиться в свою очередь со свойствами человека подобного склада и вынести о нем свое су-ждение.

– Так по крайней мере мы продвинулись бы вперед по избранному пути.

– Олигархия переходит в демократию примерно следующим образом: при-чина здесь в ненасытной погоне за предполагаемым благом, состоящим якобы в том, что надо быть как можно богаче. – Как ты это понимаешь?

– Да ведь при олигархии правители, стоящие у власти, будучи богатыми, не захотят ограничивать законом распущенность молодых людей и запрещать им расточать и губить свое состояние; напротив, правители будут скупать их имуще-ство или давать им под проценты ссуду, чтобы самим стать еще богаче и могуще-ственнее.

– Это у них – самое главное.

– А разве неясно, что гражданам такого государства невозможно и почи-тать и богатство, и вместе с тем обладать рассудительностью – тут неизбежно ли-бо то, либо другое будет у них в пренебрежении.

– Это достаточно ясно.

– В олигархических государствах не обращают внимания на распущен-ность, даже допускают ее, так что и людям вполне благородным иной раз не из-бежать там бедности.

– Конечно.

– В таком государстве эти люди, думаю я, сидят без дела, но за то у них есть и жало, и оружие; одни из них кругом в долгах, другие лишились граждан-ских прав, а иных постигло и то другое; они полны ненависти к тем, кто владеет теперь их имуществом, а так же и к прочим и замышляют переворот.

– Да, все это так.

– Между тем дельцы, поглощенные своими делами, по-видимому, не заме-чают таких людей; они приглядываются к остальным и своими денежными ссу-дами наносят раны тем, кто податлив; взимая проценты, во много раз превышаю-щие первоначальный долг, они разводят в государстве множество трутней и ни-щих.

– И еще какое множество!

– А когда в государстве вспыхнет такого рода зло, они не пожелают его ту-шить с помощью запрета распоряжаться своим имуществом кто как желает и не прибегнут к использованию другого закона, который устраняет всю эту беду по-средством другого закона...

– Какого это?

– Того, который следует за уже упомянутым и заставляет граждан стре-миться к добродетели. Ведь если предписать, чтобы большую часть доброволь-ных сделок граждане заключали на свой страх и риск, стремление к наживе не от-личалось бы таким бесстыдством и в государстве меньше было бы зол, подобных только что нами указанным.

– И даже намного меньше.

– В наше время из-за подобных вещей правители именно так настроили подвластных им граждан. Что же касается самих правителей и их окружения, то молодежь у них избалованная, ленивая телом и духом и слабая; у нее нет вы-держки ни в страданиях, ни в удовольствиях, и вообще она бездеятельна.

– Как же иначе?

– Самим же им, кроме наживы, ни до чего нет дела, а о добродетели они радеют ничуть не больше, чем бедняки.

– Да, ничуть.

– Вот каково состояние и правящих, и подвластных. Между тем им прихо-дится иметь дело друг с другом и в путешествиях, и при любых других видах общения: на праздничных зрелищах, в военных походах, на одном и том же ко-рабле, в одном и том же войске; наконец, и посреди опасностей они наблюдают друг друга, и ни в одном из этих обстоятельств бедняки не оказываются презрен-ными в глазах богатых. Наоборот, нередко бывает, что человек неимущий, худой, опаленный солнцем, оказавшись во время боя рядом с богачом, выросшим в тени-стой прохладе и нагулявшим себе за чужой счет жирок, видит, как тот задыхается и совсем растерялся. Разве, по-твоему, этому бедняку не придет на мысль, что по-добного рода люди богаты лишь благодаря малодушию бедняков, и разве при встрече без посторонних глаз с таким же бедняком не скажет он ему: “Господа-то наши – никчемные люди”?

– Я уверен, что бедняки так и делают.

– Подобно тому как для нарушения равновесия болезненного тела доста-точно малейшего толчка извне, чтобы ему расхвораться, – а иной раз расстрой-ство в нем бывает и без внешних причин, – так и государство, находящееся в по-добном состоянии, заболевает и воюет само с собой по малейшему поводу, при-чем некоторые его граждане опираются на помощь со стороны какого-либо оли-гархического государства, а другие на помощь демократического; впрочем, иной раз междоусобица возникает и без постороннего вмешательства.

– И даже очень часто.

ДЕМОКРАТИЯ

– Демократия, на мой взгляд, осуществляется тогда, когда бедняки, одержав победу, некоторых из своих против- противников уничтожат, иных изгонят, а остальных уравняют в гражданских правах и в замещении государст-венных должностей, что при демократическом строе происходит большей частью по жребию.

– Да, именно так устанавливается демократия, происходит ли это силой оружия или же потому, что ее противники, устрашившись, постепенно отступят.

– Как же людям при ней живется? – спросил я. – И каков этот государст-венный строй? Ведь ясно, что он отразится и на человеке, который тоже приобре-тет демократические черты.

– Да, это ясно, – ответил Адимант.

– Прежде всего это будут люди свободные: в государстве появится полная свобода и откровенность и возможность делать что хочешь.

– Говорят, что так.

– Где это разрешается, там, очевидно, каждый устроит себе жизнь по сво-ему вкусу.

– Да, это ясно.

– Я думаю, что при таком государственном строе люди будут очень раз-личны.

– Конечно.

– Казалось бы, это самый лучший государственный строй. Словно ткань, испещренная всеми цветами, так и этот строй, испещренный разнообразными нравами, может показаться всего прекраснее. Вероятно, многие, подобно детям и женщинам, любующимся всем пестрым, решат, что он лучше всех.

– Конечно.

– При нем удобно, друг мой, избрать государственное устройство.

– Что ты имеешь в виду?

– Да ведь вследствие возможности делать что хочешь он заключает в себе все роды государственных устройств. Пожалуй, если у кого появится желание, как у нас с тобой, основать государство, ему необходимо будет отправиться туда, где есть демократия, и уже там, словно попав на рынок, где торгуют всевозможными правлениями, выбрать то, которое ему нравится, а сделав выбор, основать свое государство.

– Вероятно, там не будет недостатка в образчиках.

– В демократическом государстве нет никакой надобности принимать уча-стие в управлении, даже если ты к этому и способен; не обязательно и подчинять-ся, если ты не желаешь, или воевать, когда другие воюют, или соблюдать, подоб-но другим, условия мира, если ты мира не жаждешь. И опять-таки, если какой-нибудь закон запрещает тебе управлять либо судить, ты все же можешь управлять и судить, если это тебе придет в голову. Разве не чудесна на первый взгляд и не соблазнительна подобная жизнь?

– Пожалуй, но лишь ненадолго.

– Далее. Разве не великолепно там милосердие в отношении некоторых осужденных? Или ты не видел, как при таком государственном строе люди, при-говоренные к смерти или к изгнанию, тем не менее остаются и продолжают вра-щаться в обществе; словно никому до него нет дела и никто его не замечает, раз-гуливает такой человек прямо как полубог.

– Да, и таких бывает много.

– Эта снисходительность вовсе не мелкая подробность демократического строя; напротив, в этом сказывается презрение ко всему тому, что мы считали важным, когда основывали наши государство. Если у человека, говорили мы, не выдающиеся натура, он никогда не станет добродетельным; то же самое, если с малолетства – в играх и в своих занятиях – он не соприкасается с прекрасным. Между тем демократический строй, высокомерно поправ все это, нисколько не озабочен тем, кто от каких занятий переходит к государственной деятельности. Человеку оказывается почет, лишь бы он обнаружил свое расположение к толпе.

– Да, весьма благородная снисходительность!

– Эти и подобные им свойства присущи демократии – строю, не имеющему должного управления, но приятному и разнообразному. При нем существует свое-образное равенство – уравнивающее равных и неравных.

– Нам хорошо знакомо то, о чем ты говоришь.

^ «ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ» ЧЕЛОВЕК

– Взгляни же, как эти свойства отразятся на отдельной личности. Или, мо-жет быть, надо сперва рассмотреть, как в ней складываются эти черты, подобно тому как мы рассматривали сам государственный строй?

– Да, это надо сделать.

– Не будет ли это происходить вот как: у бережливого представителя оли-гархического строя, о котором мы говорили, родится сын и будет воспитываться, я думаю, в нравах своего отца.

– Так что же?

– Он тоже будет усилием воли подавлять в себе те вожделения, что ведут к расточительству, а не к наживе: их можно назвать лишенными необходимости.

– Ясно.

– Хочешь, чтобы избежать неясности в нашей беседе, сперва определим, какие вожделения необходимы, а какие нет?

– Хочу.

– То вожделения, от которых мы не в состоянии избавиться, можно было бы по справедливости назвать необходимыми, а также и те, удовлетворение кото-рых приносит нам пользу; подчиняться как тем, так и другим неизбежно уже по самой нашей природе. Разве не так?

– Конечно, так.

– Значит, об этих наклонностях мы вправе будем сказать, что они неизбеж-ны.

– Да, вправе.

– Что же? А те, от которых человек может избавиться, если приложить ста-рания с юных лет, и которые вдобавок не приносят ничего хорошего, а некоторое из них, наоборот, ведут к дурному? Назвав их лишенными необходимости, мы да-ли бы верное обозначение.

– Да, вполне верное.

– Не взять ли нам сперва примеры тех и других вожделений и не посмот-реть ли, каковы они, чтобы дать затем общий их образец?

– Да, это нужно сделать.

– Потребность в питании, то есть в хлебе и в приправе, не является ли не-обходимостью для того, чтобы быть здоровым и хорошо себя чувствовать?

– Думаю, что да.

– Потребность в хлебе необходима в двух отношениях, поскольку она и на пользу нам, и не может прекратиться, пока человек живет.

– Да.

– Потребность же в приправе необходима постольку, поскольку приправа полезна для хорошего самочувствия.

– Конечно.

– А как обстоит с тем, что сверх этого, то есть с вожделением к иной, из-быточной пище? Если это вожделение обуздывать с малолетства и отвращать от него путем воспитания, то большинство может от него избавиться, ведь оно вред-но для тела, вредно и для души – в отношении и разума, и рассудительности. Правильно было бы назвать его лишенным необходимости.

– Да, более чем правильно.

– И не назвать ли нам эти вожделения разорительными, а те, другие, при-быльными, потому что они помогают делу?

– Да, конечно.

– Также точно скажем мы о любовных и прочих подобных же вожделени-ях.

– Да, именно так.

– А тот, кого мы теперь назвали трутнем, весь преисполнен таких лишен-ных необходимости желаний и вожделений, под властью которых он находится, тогда как человеком бережливым, олигархического типа, владеют лишь необхо-димые вожделения.

– Ну конечно.

– Так вот, вернемся к тому, как из олигархического человека получается демократический. Мне кажется, что большей частью это происходит следующим образом...

– А именно?

– Когда юноша, выросший, как мы только что говорили, без должного вос-питания и в обстановке бережливости, вдруг отведает мёда трутней и попадет в общество опасных и лютых зверей, которые способны доставить ему всевозмож-ные наслаждения, самые пестрые и разнообразные, это-то и будет у него, поверь мне, началом перехода от олигархического типа к демократическому.

– Да, совершенно неизбежно.

– Как в государстве происходит переворот, когда некоторой части его гра-ждан оказывается помощь извне их единомышленниками, так и юноша меняется, когда некоторой части его вожделений помогает извне тот вид вожделений, кото-рый им родствен и подобен.

– Да, несомненно.

– Я думаю, что в случае, когда в противовес этому что-то помогает его олигархическому началу, будь то уговоры или порицания отца либо остальных членов семьи, в нем возникает возмущение и противоборство, а также борьба с самим собою.

– Конечно.

– Иной раз, по-моему, демократическое начало уступает олигархическому, часть вожделений отмирает, иные изгоняются, в душе юноши появляется какая-то стыдливость, и все опять приходит в порядок.

– Это случается иногда.

– Но затем, думаю я, другие вожделения, родственные изгнанным, поти-хоньку развиваясь вследствие неумелости отца как воспитателя, становятся мно-гочисленными и сильными.

– Обычно так и бывает.

–Они влекут юношу к его прежнему окружению, и от этого тайного обще-ния рождается множество других вожделений.

– Конечно.

– В конце же концов, по-моему, они, заметив, что акрополь его души пуст, захватывают его у юноши, ибо нет там ни знаний, ни хороших навыков, ни прав-дивых речей – всех этих лучших защитников и стражей рассудка людей, любез-ных богам.

– Несомненно.

– Вместо них, думаю я, на него совершают набег ложные мнения и хваст-ливые речи и займут у юноши эту крепость, – сказал я.

– Безусловно, – согласился Адимант.

– И вот он снова вернется к тем лотофагам и открыто поселится там. Если же его родные двинут войско на выручку бережливого начала его души, то его хвастливые речи запрут в нем ворота царской стены, не впустят союзного войска, не примут даже послов, то есть разумных доводов людей постарше и поумнее, хотя бы то были всего лишь частные лица; в битве с бережливым началом эти речи одержат верх и с бесчестьем, как изгнанницу, вытолкнут вон стыдливость, обозвав ее глупостью, а рассудительность назовут недостатком мужества и выбросят ее, закидав грязью. В убеждении, что умеренность и порядок в расходовании средств – это деревенское невежество и черта низменная, они удалят их из своих пределов, опираясь на множество бесполезных прихотей.

– Да, это-то уж непременно. – Опорожнив и очистив душу юноши, уже захваченную ими и посвященную в ве-ликие таинства, они затем низведут туда, с большим блеском, в сопровождении многочисленного хора, наглость, раз- разнузданность, распутство и бесстыдство, увенчивая их венками и прославляя в смягченных выражениях: на-глость они будут называть просвещенностью, разнузданность – свободою, рас-путство – великолепием, бесстыдство – мужеством. Разве не именно так человек, воспитанный в границах необходимых вожделений, уже в юные годы переходит к развязному потаканию вожделению, лишенным необходимости и бесполезным?

– Это совершенно очевидно.

– Потом в жизнь такого юноши, думаю я, трата денег, усилий и досуга на необходимые удовольствия станет ничуть не больше, чем на лишенные необхо-димости. Но если, на его счастье, вакхическое неистовство не будет у него чрез-мерным, а к тому же он станет немного постарше и главное смятение отойдет уже в прошлое, он отчасти вернется к своим изгнанным было вожделениям, не полно-стью станет отдаваться тем, которые вторглись, и в его жизни установится какое-то равновесие желаний: всякий раз он будет подчиняться тому из них, которое ему словно досталось по жребию, пока не удовлетворит его полностью, а уж затем – другому желанию, причем ни одного он не отвергнет, но все будет питать по-ровну.

– Конечно.

– И все же он не примет верного рассуждения, не допустит его в свою кре-пость, если кто-нибудь ему скажет, что одни удовольствия бывают следствием хороших, прекрасных вожделений, а другие – дурных и что одни вожделения на-до развивать и уважать, другие же – пресекать и подчинять. В ответ он будет от-рицательно качать головой и говорить, что все вожделения одинаковы и заслужи-вают равного уважения.

– Подобного рода люди именно так и поступают.

– Изо дня в день такой человек живет, угождая первому налетевшему на него желанию: то он пьянствует под звуки флейт, то вдруг пьет одну только воду и изнуряет себя, то увлекается телесными упражнениями; а бывает, что нападает на него лень, и тогда ни до чего ему нет охоты. Порой он проводит время в заня-тиях, кажущихся философскими. Час- Часто занимают его общественные дела: внезапно он вскакивает и говорит и делает что придется. Увлечется он людьми военными – туда его и несет, а если дельцами, то тогда в эту сторону. В его жизни нет порядка, в ней не царит необходимость; приятной, вольной и бла-женной называет он эту жизнь и как таковой все время ею и пользуется.

– Ты отлично показал уклад жизни свободного человека в условиях равно-правия.

– Я нахожу, что этот человек так же разнообразен, многолик, прекрасен и пестр, как его государство. Немало мужчин и женщин позавидовали бы жизни, в которой совмещается множество образчиков государственных укладов и нравов.

– Да, это так.

– Что ж? Допустим ли мы, что подобного рода человек соответствует демо-кратическому строю и потому мы вправе назвать его демократическим?

– Допустим.

– Но самое дивное государственное устройство и самого дивного человека нам еще остается разобрать: это – тирания и тиран.

– Вот именно.

ТИРАНИЯ

– Ну, так давай рассмотрим, милый друг, каким образом возникает тирания. Что она получается из демократии, это-то, пожалуй, ясно.

– Ясно.

– Как из олигархии возникла демократия, не так же ли и из демократии получается тирания?

– То есть?

– Благо, выдвинутое как конечная цель – в результате чего и установилась олигархия, – было богатство, не так ли?

– Да.

– А ненасытное стремление к богатству и пренебрежение всем, кроме на-живы, погубили олигархию.

– Правда.

– Так вот, и то, что определяет как благо демократия и к чему она ненасыт-но стремится, именно это ее и разрушает.

– Что же она, по-твоему, определяет как благо?

– Свободу. В демократическом государстве только и слышишь, как свобо-да прекрасна и что лишь в таком государстве стоит жить тому, кто свободен по своей природе.

– Да, подобное изречение часто повторяется.

– Так вот, как я только что начал говорить, такое ненасытное стремление к одному и пренебрежение к остальному искажает этот строй и подготовляет нужду в тирании.

– Как это?

– Когда во главе государства, где демократический строй и жажда свободы, доведется встать дурным виночерпиям, государство это сверх должного опьяняет-ся свободой в неразбавленном виде, а своих должностных лиц карает, если те не-достаточно снисходительны и не предоставляют всем полной свободы, и обвиняет их в мерзком олигархическом уклоне.

– Да, так оно и бывает.

– Граждан, послушных властям, там смешивают с грязью как ничего не стоящих добровольных рабов, зато правителей, похожих на подвластных, и под-властных, похожих на правителей, там восхваляют и почитают как в частном, так и в общественном обиходе. Разве в таком государстве свобода не распространится неизбежно на все?

– Как же иначе?

– Она проникает, мой друг, и в частные дома, а в конце концов неповино-вение привьется даже животным.

– Как это понимать?

– Да, например, отец привыкает уподобляться ребенку и страшиться своих сыновей, а сын – вести себя наподобие отца; там не станут почитать и бояться ро-дителей (все под предлогом свободы!), переселенец уравняется с коренным граж-данином, а гражданин – с переселенцем; то же самое будет происходить и с чуже-земцами.

– Да, бывает и так.

– А кроме того, разные другие мелочи: при таком порядке вещей учитель боится школьников и заискивает перед ними, а школьники ни во что не ставят своих учителей и наставников. Вообще молодые начинают подрожать взрослым и состязаться с ними в рассуждениях и в делах, а старшие, приспособляясь к моло-дым и подражая им, то и дело острят и балагурят, чтобы не казаться неприятными и властными.

– Очень верно подмечено.

– Но крайняя свобода для народа такого государства состоит в том, что ку-пленные рабы и рабыни ничуть не менее свободны, чем их покупатели. Да, мы едва не забыли сказать, какое равноправие и свобода существуют там у женщин по отношению к мужчинам и у мужчин по отношению к женщинам.

– По выражению Эсхила, “Мы скажем то, что на устах теперь”.

– Вот именно, я тоже так говорю. А на сколько здесь свободнее, чем в дру-гих местах, участь животных, подвластных человеку, – этому никто не поверил бы, пока бы сам не увидел. Прямо-таки по пословице: “Собаки – это хозяйки”, лошади и ослы привыкли здесь выступать важно и с полной свободой, напирая на встречных, если те не уступают им дороги! Так-то вот и все остальное преиспол-няется свободой.

– Ты как в воду смотришь: я ведь и сам часто терплю от них, когда езжу в деревню.

– Если собрать все это вместе, самым главным будет, как ты понимаешь, то, что душа граждан делается крайне чувствительной, даже по мелочам:

все принудительное вызывает у них возмущение как нечто недопустимое. А кон-чат они, как ты знаешь, тем, что перестанут считаться даже с законами – писаны-ми или неписаными, – чтобы уже вообще ни у кого и ни в чем не было над ними власти.

– Я это хорошо знаю.

– Так вот, мой друг, именно из этого правления, такого прекрасного и по-юношески дерзкого, и вырастает, как мне кажется, тирания.

– Действительно, оно дерзкое. Что же, однако, дальше?

– Та же болезнь, что развилась в олигархии и ее погубила, еще больше и сильнее развивается здесь – из-за своеволия – и порабощает демократию. В самом деле, все чрезмерное обычно вызывает резкое изменение в противоположную сто-рону, будь то состояние погоды, растений или тела. Не меньше наблюдается это и в государственных устройствах.

– Естественно.

– Ведь чрезмерная свобода, по-видимому, и для отдельного человека, и для государства оборачивается не чем иным, как чрезвычайным рабством.

– Оно естественно.

– Так вот, тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из де-мократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточай-шее рабство.

– Это не лишено основания.

– Но, думаю я, ты не об этом спрашивал, а о том, какая болезнь, встречаю-щаяся в олигархии, так же точно подтачивает демократию и порабощает ее.

– Ты верно говоришь.

– Этой болезнью я считал появление особого рода людей, праздных и рас-точительных, под предводительством отчаянных смельчаков, за которыми тянут-ся и не столь смелые, мы их уподобили к трутням, часть которых имеет жало, а часть его лишена.

– Это правильно.

– Оба этих разряда, чуть появятся, вносят расстройство в любой государст-венный строй, как воспаление и желчь – в тело. И хорошему врачу, и государст-венному законодателю надо заранее принимать против них меры не менее, чем опытному пчеловоду, – главным образом, чтобы не допустить зарождение трут-ней, – но, если уж они появятся, надо вырезать вместе с ними и соты.

– Клянусь Зевсом, это уж непременно.

– Чтобы нам было виднее то, что мы хотим различить, сделаем следую-щее...

– А именно?

^ ТРИ «ЧАСТИ» ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ГОСУДАРСТВА: ТРУТНИ, БОГАЧИ И НАРОД

– Разделим мысленно демократическое государство на три части – да это и в действительности так обстоит. Одну часть составят подобного рода трутни: они возникают здесь хоть и вследствие своеволия, но не меньше, чем при олигархиче-ском строе.

– Это так.

– Но здесь они много ядовитее, чем там.

– Почему?

– Там они не в почете, наоборот, их отстраняют от занимаемых должностей и потому им не на чем набить себе руку и набрать силы. А при демократии они, за редкими исключениями, чуть ли не стоят во главе: самые ядовитые из трутней произносят речи и действуют, а остальные усаживаются поближе к помосту, жужжат и не допускают, чтобы кто-нибудь говорил иначе. Выходит, что при та-ком государственном строе всем, за исключением немногого, распоряжаются по-добные люди.

– Конечно.

– Из состава толпы всегда выделяется и другая часть...

– Какая?

– Из дельцов самыми богатыми становятся и наиболее собранные по своей природе.

– Естественно.

– С них-то трутням всего удобнее собрать побольше меду.

– Как же его и возьмешь с тех, у кого его мало?

– Таких богачей обычно называют сотами трутней.

– Да, пожалуй.

– Третий разряд составляет народ – те, что трудятся своими руками, чужды делячества, да и имущества у них немного. Они всего многочисленнее и при де-мократическом строе всего влиятельнее, особенно когда соберутся вместе.

– Да, но у них нет желания делать это часто, если им не достается их доля меда.

– А разве они не всегда в доле, поскольку власти имеют возможность от-нять собственность у имущих и раздать ее народу, оставив большую часть себе?

– Таким-то способом они всегда получают свою долю.

– А те, у кого отбирают имущество, бывают вынуждены защищаться, вы-ступать в народном собрании и вообще действовать насколько это возможно.

– Конечно.

– И хотя бы они и не стремились к перевороту, кое-кто все равно обвиняет их в кознях против народа и в стремлении к олигархии.

– И что же?

– В конце концов, когда они видят, что народ, обманутый клеветниками, готов не со зла, а по неведению расправиться с ними, тогда они волей-неволей становятся уже действительными приверженцами олигархии. Они тут ни при чем, просто тот самый трутень ужалил их, и от этого в них зародилось такое зло.

– Вот именно.

– Начинаются обвинения, судебные разбирательства, тяжбы.

– Конечно.

– А разве народ не привык особенно отличать кого-то одного, ухаживать за ним и его возвеличивать?

– Конечно, привык.

– Значит, уж это-то ясно, что, когда появляется тиран, он вырастает именно
из этого корня, то есть как ставленник народа.
– Да, совершенно ясно.

^ «ТИРАНИЧЕСКИЙ» ЧЕЛОВЕК

– С чего же начинается превращение такого ставленника в тирана? Впро-чем, ясно, что это происходит, когда он начинает делать то же самое, что в том сказании, которое передают относительно святилища Зевса Ликейского в Арка-дии.

– А что именно?

– Говорят, что, кто отведал человеческих внутренностей, мелко нарезан-ных вместе с мясом жертвенных животных, тому не избежать стать волком. Или ты не слыхал такого предания? – спросил я.

– Слыхал, – ответил Адимант.

– Разве не то же и с представителем народа? Имея в руках чрезвычайно по-слушную толпу, разве он воздержится от крови своих соплеменников? Напротив, как это обычно бывает, он станет привлекать их к суду по несправедливым обви-нениям и осквернит себя, отнимая у людей жизнь, своими нечестивыми устами и языком он будет смаковать убийство родичей. Карая изгнанием и приговаривая к страшной казни, он между тем будет сулить отмену задолженности и передел земли. После всего этого разве не су- суждено такому человеку неизбежно одно из двух: либо погибнуть от руки своих врагов, либо же стать тираном и пре-вратиться из человека в волка?

– Да, это ему неизбежно суждено.

– Он тот, кто подымает восстания против обладающих собственностью.

– Да, он таков.

– Если он потерпел неудачу, подвергся изгнанию, а потом вернулся – назло своим врагам, – то возвращается он уже как законченный тиран.

– Это ясно.

– Если же те, кто его изгнал, не будут в состоянии его свалить снова и пре-дать казни, очернив в глазах граждан, то они замышляют его тайное убийст-во.

– Обычно так и бывает.

– Отсюда это общеизвестное требование со стороны тиранов: чуть только

они достигнут такой власти, они требуют, чтобы народ назначил им тело-

хранителей, чтобы народный заступник был невредим.

– Это уж непременно.

– И народ, конечно, дает их ему, потому что дорожит его жизнью, за себя

же пока вполне спокоен.

– Безусловно.

–А когда увидит это человек, имеющий деньги, а вместе с деньгами и осно-вани ненавидеть народ, он тотчас же, мой друг, как гласило прорицание Крезу,

... к берегам песчанистым Герма

Без оглядки бежит, не стыдясь прослыть малодушным.

– Во второй раз ему и не довелось бы стыдиться.

– Если бы его захватили, он был бы казнён.

– Непременно.

– А тот, народный ставленник, ясно, не покоится “величествен... на про-странстве великом”, но, повергнув многих других, прямо стоит на колеснице сво-его государства уже не как представитель народа, а как совершенный тиран.

– Еще бы.

– Разбирать ли нам, в чем счастье этого человека и того государства, в ко-тором появляется подобного рода смертный?

– Конечно, надо разобрать.

– В первые дни, вообще в первое время он приветливо улыбается всем, кто бы ему ни встретился, а о себе утверждает, что он вовсе не тиран; он дает много обещаний частным лицам и обществу; он освобождает людей от долгов и раздает землю народу и своей свите. Так притворяется он милостивым ко всем и кротким.

– Это неизбежно.

– Когда же он примирится кое с кем из своих врагов, а иных уничтожит, так что они перестанут его беспокоить, я думаю, первой его задачей будет постоянно вовлекать граждан в какие-то войны, чтобы народ испытывал нужду в предводи-теле...

– Это естественно.

– ... да и для того, чтобы из-за налогов люди обеднели и перебивались со дня на день, меньше злоумышляя против него. – Это ясно.

– А если он заподозрит кого-нибудь в вольных мыслях и отрицании его правления, то таких людей он уничтожит под предлогом, будто они предались не-приятелю. Ради всего этого тирану необходимо постоянно будоражить всех по-средством войны.

– Да, необходимо.

– Но такие действия делают его все более и более ненавистным для граж-дан.

– Конечно.

– Между тем и некоторые из влиятельных лиц, способствовавших его воз-вышению, станут открыто, да и в разговорах между собой выражать ему свое не-довольство всем происходящим – по крайней мере те, кто посмелее.

– Вероятно.

– Чтобы сохранить за собою власть, тирану придется их всех уничтожить, так что в конце концов не останется никого ни из друзей, ни из врагов, кто бы на что-то годился.

– Ясно.

– Значит, тирану надо зорко следить за тем, кто мужествен, кто великоду-шен, кто разумен, кто богат. Велико же счастье тирана: он поневоле враждебен всем этим людям и строит против них козни, пока не очистит от них государство.

– Дивное очищение, нечего сказать!

– Да, оно противоположно тому, что применяют врачи: те удаляют из тела все наихудшее, оставляя самое лучшее, здесь же дело обстоит наоборот.

– По-видимому, для тирана это необходимо, если он хочет сохранить власть.

– О его блаженстве говорит и стоящий перед ним выбор: либо обитать вме-сте с толпой негодяев, притом тех, кто его ненавидит, либо проститься с жиз-нью.

– Да, тут уж одно из двух.

– И не правда ли, чем более он становится ненавистен гражданам этими своими действиями, тем больше требуется ему верных телохранителей?

– Конечно.

– А кто ему верен? Откуда их взять?

– Их налетит сколько угодно, стоит лишь заплатить.

– Клянусь собакой, мне кажется, ты опять заговорил о каких-то трутнях, о чужеземном сброде.

– Это тебе верно кажется.

– Что же? Разве тиран не захочет иметь местных телохранителей?

– Каким образом?

– Он отберет у граждан рабов, освободит их и сделает своими копейщика-ми.

– В самом деле, к тому же они будут и самыми верными.

– Блаженным же существом назовешь ты тирана, раз подобного рода люди – его верные друзья, а прежних, подлинных, он погубил!

– Он принужден довольствоваться такими.

– Эти его сподвижники будут им восхищаться, его общество составят эти новые граждане, тогда как люди порядочные будут ненавидеть и избегать его.

– Несомненно.

– Недаром, видно, мудреное дело – сочинять трагедии, а ведь в этом осо-бенно отличился Еврипид.

– Что ты имеешь в виду?

– Да ведь у него есть выражение, полное глубокого смысла: Тираны мудры ведь, общаясь с мудрыми.

– Он считает – это ясно, – что тиран общается с мудрецами.

– И как он до небес превозносит тираническую власть и многое в этом деле – он и остальные поэты!

– Поэтому, раз уж трагические поэты такие мудрецы, пусть они и нас, и всех тех, кто разделяет наши взгляды на общественное устройство, извинят, если мы не примем их в наше государство именно из-за того, что они так прославляют тираническую власть.

– Я-то думаю, они нас извинят, по крайней мере те, кто из них поучтивее.

– Обходя другие государства, собирая густую толпу, подрядив исполните-лей с прекрасными, сильными, впечатляющими голосами, они привлекают граж-дан к тирании и демократии.

– Да, и при этом очень стараются.

– Мало того, они получают вознаграждение и им оказываются почести всего более, как это и естественно, со стороны тиранов, а на втором месте и от демократии. Но чем выше взбираются они к вершинам государственной вла-сти, тем больше слабеет их почет, словно ему не хватает дыхания идти дальше.

– Действительно это так.

– Но мы с тобой сейчас отклонились, давай вернемся снова к этому войску тирана, столь многочисленному, великолепному, пестрому, всегда меняющему свой состав, и посмотрим, на какие средства оно содержится.

– Очевидно, тиран тратит на него храмовые средства, если они имеются в государстве, и, пока их изъятием можно будет покрывать расходы, он уменьшает обложение населения налогами.

– А когда эти средства иссякнут?

– Ясно, что тогда он будет содержать и самого себя, и своих сподвижников и сподвижниц уже на отцовские средства.

– Понимаю: раз народ породил тирана, народу же и кормить его и его сподвижников.

– Это тирану совершенно необходимо.

– Как это ты говоришь? А если народ в негодовании скажет, что взрослый сын не вправе кормиться за счет отца, скорее уж, наоборот, отец за счет сына, и что отец не для того родил сына и поставил его на ноги, чтобы самому, когда тот подрастет, попасть в рабство к своим же собственным рабам и кормить и сына, и рабов, и всякое отребье? Напротив, раз представитель народа так выдвинулся, на-род мог бы рассчитывать освободиться от богачей и от так называемых достой-ных людей; теперь же народ велит и ему, и его сподвижникам покинуть пределы государства: так отец выгоняет из дому сына вместе с его пьяной ватагой.

– Народ тогда узнает, клянусь Зевсом, что за тварь он родил, да еще и лю-бовно вырастил; он убедится, насколько мощны те, кого он пытается выгнать своими слабыми силами.

– Что ты говоришь? Тиран посмеет насильничать над своим отцом и, если тот не отступится, прибегнет даже к побоям?

– Да, он отнимет оружие у своего отца.

– Значит, тиран – отцеубийца и плохой кормилец для престарелых; по-видимому, общепризнано, что таково свойство тиранической власти. По послови-це, «избегая дыма, угодишь в огонь»; так и народ из подчинения свободным лю-дям попадает в услужение к деспотической власти и свою неумеренную свободу меняет на самое тяжкое и горькое рабство – рабство у рабов.

– Это именно так и бывает.

– Что же? Можно ли без преувеличения сказать, что мы достаточно разо-
брали, как из демократии получается тирания и каковы ее особенности?
– Вполне достаточно.





страница2/5
Дата конвертации20.08.2013
Размер1,67 Mb.
ТипПояснительная записка
1   2   3   4   5
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы