«История политических и правовых учений» icon

«История политических и правовых учений»



Смотрите также:
1   2   3   4   5

^ КНИГА ВТОРАЯ


I 1. Так как мы ставим своей задачей ис­следование человеческого общения в наиболее совершенной его форме, дающей людям пол­ную возможность жить согласно их стремле­ниям, то надлежит рассмотреть и те из суще­ствующих государственных устройств, кото­рыми с одной стороны, пользуются некоторые государства, признаваемые благоустроенными, и которые, с другой стороны, проектировались некоторыми писателями и кажутся хороши­ми. Таким образом мы будем в состоянии от­крыть, что можно усмотреть в них правиль­ного и полезного, а вместе с тем доказать, что наше намерение отыскать такой государствен­ный строй, который отличался бы от суще­ствующих, объясняется не желанием мудр­ствовать во что бы то ни стало, но тем, что эти существующие ныне устройства не удовлетво­ряют своему назначению.

2. Начать следует прежде всего с установ­ления того принципа, который служит точ­кой отправления при настоящем рассуждении, а именно: неизбежно, чтобы все граждане принимали участие либо во всем касающемся жизни государства, либо ни в чем, либо в одних делах принимали участие, в других - нет. Чтобы граждане не принимали участие ни в чем, это, очевидно, невозможно, так как госу­дарство представляет собой некое общение, а следовательно, прежде всего является необхо­димость занимать сообща определенное мес­то; ведь место, занимаемое одним государ­ством, представляет собой определенное мес­то; ведь место, занимаемое одним государ­ством, представляет собой определенное един­ство, а граждане являются общниками... од­ного государства. Но в каком объеме можно допустить для граждан приобщение к государ­ственной жизни? И что лучше для стремяще­гося к наилучшему устройству государства: чтобы граждане имели сообща по возможнос­ти все или одно имели сообща, а другое - ­нет? Ведь можно представить общность детей, жен, имущества, как это мы находим в "Госу­дарстве" Платона, где, по утверждению Сокра­та, и дети, и жены, и собственность должны быть общими. Какой порядок предпочтитель­нее: тот ли, который существует теперь, или же тот, который предписан в "Государстве"?

4. Ясно, что государство при постоянно усиливающемся единстве перестанет быть государством. Ведь по своей природе государ­етво представляется неким множеством. Если же оно стремится к единству, то в таком слу­чае из государетва образуется семья, а из се­мьи - отдельный человек: семья, как всякий согласится, отличается большим единством, нежели государство, а один человек - неже­ли семья. Таким образом, если бы кто-нибудь и оказался в состоянии осуществить это, то все же этого не следовало бы делать, так как он тогда уничтожил бы государство. Далее, в состав государства не только входят отдель­ные многочисленные люди, но они еще и различаются между собой по своим качествам (eidei), ведь элементы, образующие государ­ство, не могут быть одинаковы. Государство - не то же, что военный союз: в военном со­юзе имеет значение лишь количество членов, хотя бы все они были тождественными по ка­чествам; такой союз ведь составляется в це­лях оказания помощи и напоминает собой весы, в которых перетягивает та чаша, кото­рая нагружена больше.

5. Точно так же государство будет отли­чаться и от племенного союза, если допустить, что составляющие его люди, как бы много­численны они ни были, живут не отдельно по своим селениям, но так, как, например, жи­вут аркадяне. То, из чего составляется един­ство, заключает в себе различие по качеству. [...]

7. Из сказанного ясно, что государство не может быть по своей природе до такой степе­ни единым, как того требуют некоторые; и то, что для государств выставляется как высшее благо, ведет к их уничтожению, хотя благо, присущее каждой вещи, служит к ее сохране­нию. [...]

8. Но если даже согласиться с тем, что высшим благом общения оказывается его един­ство, доведенное до крайних пределов, все равно о таком единстве не будет свидетель­ствовать положение, когда все вместе будут говорить: "Это мое" и "Это не мое", тогда как именно это Сократ считает признаком совер­шенного единства государства. На самом деле (выражение) "все" двусмысленно. Если (пони­мать выражение "все" в смысле) "каждый в отдельности", тогда, пожалуй, то, осуществ­ление чего желает видеть Сократ, будет дос­тигнуто скорее; каждый, имея в виду одного и того же сына или одну и ту же женщину, будет говорить: "Это мой сын", "Это моя жена", и точно так же он будет рассуждать о собствен­ности и о каждом предмете вообще.

9. Но в действительности, имеющие общих жен и де­тей уже не будут говорить "Это мое", а каж­дый из них скажет: "Это наше"; точно так же и собственность все будут считать своей, общей, а не принадлежащей каждому в отдель­ности. Таким образом, выражение "все" явно заключает в себе некоторое ложное заключе­ние: такие слова, как "все", "оба", "чет", "не­чет", вследствие их двусмысленности и в рас­сужденияк, ведут к спорным умозаключе­ниям. Поэтому если все будут говорить одина­ково, то в одном смысле это хотя и хорошо, но неосуществимо, а в другом смысле никоим образом нe говорило бы о единомыслии.

10. Сверх того, утверждение Сократа за­ключает в себе и другую отрицательную сто­рону. К тому, что составляет предмет владе­ния очень большого числа людей, прилагает­ся наименьшая забота. Люди заботятся всего более о том, что принадлежит лично им; ме­нее заботятся они о том, что является общим, или заботятся в той мере, в какой это касает­ся каждого. Помимо всего прочего люди про­являют небрежность в расчете на заботу со сто­роны другого, как это бывает с домашней при­слугой: большое число слуг иной раз служит хуже, чем если бы слуг было меньше.

11. У каждого гражданина будет тысяча сыновей, и они будут считаться сыновьями, и будут сыновьями He каждого в отдельности, но любой в одинаковой степени будет сыном любого, так что все одинаково будут пренеб­регать отцами. Далее, при таком положении дел каждый будет говорить "мой" о благоден­ствующем или бедствующем гражданине без­относительно к тому, сколько таких граждан будет; например, скажут: "Этот мой" или "Этот такого-то", называя таким образом каждого из тысячи или сколько бы ни было граждан в государстве, да к тому же еще и сомневаясь. Ведь неизвестно будет, от кого то или иное дитя родилось и осталось ли оно жить после рождения.

12. В каком же смысле лучше употреблять выражение "мое" пo отношению к каждому объекту - относить ли это выражение безраз­лично к двум тысячам или десяти тысячам объектов, или пользоваться им скорее в том значении, в каком "мое" понимается в совре­менных государствах? Теперь одного и того же один называет своим сыном, другой - своим братом, третий - двоюродным братом или каким-либо иным родственником или по кровному родству, или по свойству, сначала с ним самим, затем с его близкими; сверх того, один другого называет фратором илй сриле­том. Ведь лучше быть двоюродным братом в собственном смысле, чем сыном в таком смыс­ле.

13. Как бы то ни было, невозможно было бы избежать тех случаев, когда некоторые граждане стали бы все-таки признавать тех или иных своими братьями, детьми, отцами, матерями: физическое сходство, существую­щее между детьми и родителями, неизбежно послужило бы им взаимным доказательством действительного родства. Так бывает и по сло­вам некоторых занимающихся землеописани­ем. В верхней Ливии у некоторых племен су­ществует общность жен, а новорожденые рас­пределяются между родителями на основании сходства. Даже у некоторых животных, на­пример у лошадей и коров, самки родят дете­нышей, очень похожих на их производителей; для примера можно сослаться на фарсальскую кобылицу по кличке Справедливая.

14. Сверх того, тем, кто проектирует по­добную общность, трудно устранить такого рода неприятности, как оскорбления действи­ем, умышленные и неумышленные убийства, драки, перебранки; а все это является нечес­тивым по отношению к отцам, матерям и близ­ким родственникам, не то что по отношению к далеким людям. Между тем все это неиз­бежно случается, чаще в том случае, когда не знаешь своих близких, чем когда знаешь их; в случае если знаешь, можно по крайней мере искупить содеянное установленными искупи­тельными обрядами, а когда не знаешь, не можешь. [...]

II. 1. Вслед за тем надлежит рассмотреть вопрос о собственности. Как она должна быть организована у тех, кто стремится иметь наи­лучшее государственное устройство, - долж­на ли собственность быть общей или не об­щей? Этот вопрос можно, пожалуй, рассмат­ривать и не в связи с законоположениями, ка­сающимися детей и жен. Имею в виду следу­ющее: если даже дети и жены, как это у всех принято теперь, должны принадлежать отдель­ным лицам, то будет ли лучше, если собствен­ность и пользование ею будут общими... На­пример, чтобы земельные участки были в ча­стном владении, пользование же плодами зем­ли было бы общегосударственным, как это и наблюдается у некоторых варварских племен. Или, наоборот, пусть земля будет общей и об­рабатывается сообща, плоды же ее пусть рас­пределяются для частного пользования (гово­рят, таким образом сообща владеют землей не­которые из варваров). Или, наконец, и земель­ные участки, и получаемые с них плоды должны быть общими?

2. Если бы обработка земли поручалась особым людям, то все дело можно было поста­вить иначе и решить легче; но раз сами зем­ледельцы трудятся для самих себя, то и ре­шение вопросов, связанных с собственностью, представляет значительно большие затрудне­ния. Так как равенства в работе и в получае­мых от нее результатах провести нельзя - наоборот, отношения здесь неравные, тo неизбежно вызывают нарекания те, кто мно­го пожинает или много получает, хотя и мало трудится, у тех, кто меньше получает, а рабо­тает больше.

3. Вообще нелегко жить вместе и прини­мать общее участие во всем, что касается че­ловеческих взаимоотношений, а в данном слу­чае особенно. Обратим внимание на компании совместно путешествующих, где почти боль­шинство участников не сходятся между собой в обыденных мелочах и из-за них ссорятся друг с другом. И из прислуги у нас более всего бы­вает препирательств с тем, кем мы пользуем­ся для повседневных услуг. Такие и подобные им затруднения представляют общность соб­ственности.

4. Немалые преимущества имеет поэтаму тот способ пользования собственнностью, ос­вященный обычаями и упорядоченный правильными законами, который принят теперь: он совмещает в себе хорошие стороны обоих способов, которые я имею в виду, именно об­щей собственности и собственности частной. Собственность должна быть общей только в относительном смысле, а вообще - частной. Ведь когда забота о ней будет поделена между разными людьми, среди них исчезнут взаим­ные нарекания; наоборот, получится большая выгода, поскольку каждый будет с усердием относиться к тому, что ему принадлежит; бла­годаря же добродетели в использовании соб­ственности получится согласно пословице "У друзей все общее".

5. И в настоящее время в некоторых госу­дарствах существуют начала такого порядка, указывающие на то, что он в основе своей не явлнется невозможным; особенно в государ­ствах, хорошо организованных, он отчасти осуществлен, отчасти мог бы быть проведен: имея частную собственность, человек в одних случаях дает пользоваться ею своим друзьям, в других - представляет ее в общее пользо­вание. Так, например в Лакедемоне каждый пользуется рабами другого, как своими соб­ственными, точно так же конями и собаками, и в случае нужды в съестных припасах - про­дуктами на полях государства. Таким обра­зом, очевидно, лучше, чтобы собственность была частной, а пользование ею - общим. Подготовить же к этому граждан - дело за­конодателя.

6. Помимо всего прочего трудно выразить словами, сколько наслаждения в сознании того, что нечто принадлежит тебе, ведь свой­ственное каждому чувство любви к самому себе не слvчайно, но внедрено в нас самой приро­дой. Правда, эгоизм справедливо порицается, но он заключается не в любви к самому себе, а в большей, чем должно, степени этой люб­ви; то же приложимо к корыстолюбию; тому и другому чувству подвержены, так сказать, все люди. С другой стороны, как приятно ока­зывать услуги и помощь друзьям, знакомым или товарищам!

7. Это возможно, однако, лишь при усло­вии существования частной собственности. Наоборот, у тех, кто стремится сделать государ­ство чем-то слишком единым, этого не быва­ет, не говоря уж о том, что в таком случае, очевидно, уничтожается возможность прояв­ления на деле - двух добродетелей: целомуд­рия по отношению к женскому полу (ведь пре­красное дело - воздержание от чужой жены из целомудрия) и благородной щедрости по от­ношению к своей собственности; при общнос­ти имущества для благородной щедрости, оче­видно, не будет места, и никто не будет в со­стоянии проявить ее на деле, так как щед­рость сказывается именно при возможности распоряжаться своим добром.

8. Рассмотренное нами законодательство может показаться благовидным и основанным нa человеколюбии. Познакомившийся с ним радостно ухватится за него, думая, что при таком законодательстве наступит у всех дос­тойная удивления любовь ко всем, в особен­ности когда кто-либо станет изобличать то зло, какое существует в современных государствах из-за отсутствия в них общности имущества: я имею в виду процессы по взысканию дол­гов, судебные дела по обвинению в лжесвиде­тельствах, лесть перед богатыми.

9. Но все это происходит не из-за отсут­етвия общности имущества, а вследетвие нрав­ственной испорченности людей... [...]


^ КНИГА ТРЕТЬЯ


V. 1. Государственное устройство означает то же, что и порядок государственного управ­ления, последнее же олицетворяется верхов­ной властью в государстве, и верховная власть непременио находится в руках либо одного, лнбо немногих, либо большинства. И когда один ли человек, или немногие, или большин­ство правят, руководясь общественной пользой, естественно, такие виды государственно­го устройства являются правильными, а те, при которых имеются в виду выгоды либо од­ного лица, либо немногих, либо большинства, являются отклонениями. Ведь нужно признать одно из двух: либо люди, участвующие в госу­дарственном общении, не граждане, либо они все должны быть причастны к общей пользе.

2. Монархическое правление, имеющее в виду общую пользу, мы обыкновенно называем цар­ской властью; власть немногих, но более чем одного - аристократией (или потому, что пра­вят лучшие, или потому, что имеется в виду высшее благо государства и тех, кто в него входит); а когда ради общей пользы правит большинство, тогда мы употребляем обозна­чение, общее для всех видов государственного устройства, полития.

3. И такое разграниче­ние оказывается логически правильным: один человек или немногие могут выделяться сво­ей добродетелью, но преуспеть во всякой доб­родетели для большинства - дело уже труд­ное, хотя легче всего - в военной доблести, так как последняя встречается именно в на­родной массе. Вот почему в такой политии верховная власть сосредоточивается в руках воинов, которые вооружаются на собственный счет.

4. Отклонения от указанных устройств следующие: от царской власти - тиранния2, от аристократии - олигархия, от политии - демократия. Тиранния - монархическая власть, имеющая в виду выгоды одного пра­вителя; олигархия блюдет выгоды состоятель­ных граждан; демократия - выгоды неиму­щих; общей же пользы ни одна из них в виду нe имеет.

Нужно, однако, несколько обстоятельнее сказать о том, что представляет собой каждый из указанных видов государственного ус­тройства в отдельности. Исследование это со­пряжено с некоторыми затруднениями: ведь при научном, а не только практически-утилитарном (prosto prattein) изложении каждой дисциплины исследователь не должен остав­лять что-либо без внимания или что-либо об­ходить; его задача состоит в том, чтобы в каж­дом вопросе раскрывать истину.

5. Тиранния, как мы сказали, есть деспо­тическая монархия в области политического общения; олигархия - тот вид, когда верхов­ную власть в государственном управлении имеют владеющие собственностью; наоборот, при демократии эта власть сосредоточена не в руках тех, кто имеет большое состояние, а в руках неимущих. И вот возникает первое зат­руднение при разграничении их: если бы вер­ховную власть в государстве имело большин­ство и это были бы состоятельные люди (а ведь демократия бывает именно тогда, когда вер­ховная власть сосредоточена в руках большин­ства), с другой стороны, точно так же, если бы где-нибудь оказалось, что неимущие, хоть бы они и представляли собой меньшинство в сравнении с состоятельными, все-таки захва­тили в свои руки верховную власть, в управле­нии (а, по нашему утверждению, олигархия там, где верховная власть сосредоточена в ру­ках небольшого количества людей), то пока­залось бы, что предложенное разграничение видов государственного устройства сделано неладно.

6. Но допустим, что кто-нибудь, со­единив признаки: имущественное благосос­тояние и меньшинство и, наоборот, недоста­ток имущества и большинство и, основываясь нa таких признаках, стал бы давать наимено­вания видам государственных устройств: оли­гархия - такой вид гcсударственного устрой­ства, при котором должности занимают люди состоятельные, пo количеству своему немно­гочисленные; демократия - тот вид, при ко­тором должности в руках неимущих, пo коли­честву своему многочисленных. Получается другое затруднение: как мы обозначим толь­ко что указанные виды государственного уст­ройства - тот, при котором верховная власть сосредоточена в руках состоятельного боль­шинства, и тот, при котором она находится в рукак неимущего меньшинства, если никако­го иного государственного устройства, кроме указанных, не существует? Итак, из приве­денных соображений, по-видимому, вытекает следующее: тот признак, что верковная власть находится либо в руках меньшинства, либо в руках большинства, есть признак случайный и при определении того, что такое олигархия, и при определении того, что такое демократия, так как повсеместно состоятельных бы­вает меньшинство, а неимущих большинство; значит, этот признак He может служить осно­вой указанных выше различий. To, чем раз­личаются демократия и олигархия, есть бед­ность и богатство; вот почему там, где власть основана - безразлично, у меньшинства или большинства - на богатстве, мы имеем дело с олигархией, а где правят неимущие, там пе­ред нами демократия. А тот признак, что в первом случае мы имеем дело с меньшинством, а во втором - с большинством, повторяю, есть признах случайный. Состоятельными яв­ляются немногие, а свободой пользуются все граждане; на этом же и другие основывают свои притязания на власть в государстве.

8. Прежде всего, должно исследовать ука­зываемые обыкновенно отличительные прин­ципы олигархии и демократии, а также и то, что признается справедливостью с олигархи­ческой и демократической точек эрения. Ведь все опираются на некую справедливость, но доходят при этом только до некоторой черты, и то, что они называют справедливостью, не есть собственно справедливость во всей ее со­вокупности. Так, например, справедливость, как кажется, есть равенство, и так оно и есть, но только нe для всех, а для равных; и нера­венство также представляется справедливостью, и так и есть на самом деле, но опять ­таки нe для всех, а лишь для неравных. Меж­ду тем упускают из виду вопрос "для кого?" и потому судят дурно; причиной этого является то, что судят о самих себе, в суждении же о своих собственных делах едва ли нe большин­ство людей - плохие судьи.

9. Так как спра­ведливость - понятие относительное и разли­чается столько же в зависимости от свойств объекта, сколько и от свойств субъекта, как об этом ранее упоминалось в "Этике", то отно­сительно равенства, касающегося объектов, соглашаются все, но по поводу равенства, ка­сающегося субъектов, колеблются, и главным образом вследствие только что указанной при­чины, именно дурного суждения о своих соб­ственных делах; а затем те и другие, считая, что они все-таки согласны в относительном по­нимании справедливости, укрепляются в той мысли, что они постигают ее в полном смыс­ле. Одни рассуждают так: если они в извест­ном отношении, например в отношении денег, не равны, то, значит, они и вообще не равны; другие же думают так: если они в каком-либо отношении равны, хотя бы в отношении сво­боды, то, следовательно, они и вообще равны. Но самое существенное они тут и упускают из виду.

10. В самом деле, если бы они вступили в общение и объединились исключительно ради приобретения имущества, то могли бы притязать на участие в жизни государства в той мере, в какой это определялось бы их иму­щественным положением. В таком случае оли­гархический принцип, казалось бы, должен иметь полную силу: ведь не признают спра­ведливым, например, то положение, когда кто ­либо, внеся в общую сумму в сто мин всего одну мину, предъявлял бы одинаковые пре­тензии на первичную сумму и на наросшие проценты с тем, кто внес все остальное.

Государство создается не ради того только, чтобы жить, но преимущественно для того, чтобы жить счастливо; в противном случае сле­довало бы допустить также и государство, со­стоящее из рабов или из животных, чего в дей­ствительности не бывает, так как ни те ни другие не составляют' общества, стремящего­ся к благоденствию всех и строящего жизнь по своему предначертанию. Равным образом государство не возникает ради заключения союза в целях предотвращения возможности обид с чьей-либо стороны, также не ради вза­имного торгового обмена и услуг; иначе этруски и карфагеняне и вообще все народы, объединеннъге заключенными между ними торговыми договорами, должны были бы счи­таться гражданами одного государства. Прав­да, у них существуют соглашения касательно ввоза товаров, имеются договоры с целью предотвращения взаимных недоразумений и есть письменные постановления касательно во­енного союза. Но для осуществления всего это­го у них нет каких-либо общих должностных лиц, наоборот, у тех и других они разные; ни тe ни другие не заботятся ни о том, какими должны быть другие, ни о том, чтобы кто-ни­будь из состоящих в договоре не был справед­лив, чтобы он не совершил какой-либо низос­ти; они пекутся исключительно о том, чтобы не вредить друг другу. 3а добродетелью же и пороком в государствак заботливо наблюдают тe, кто печется о соблюдении благозакония, в этом и сказывается необходимость заботиться о добродетели граждан тому государству, ко­торое называется государством по истине, а не только на словах. В противном случае го­сударственное общение превратится в простой союз, отличающийся от остальнык союзов, за­ключеннык с союзниками, да.леко живущими, только в отношении пространства. Да и закон в таком случае оказывается простым догово­ром или, как говорил софист Ликофрон, про­сто гарантией личных прав; сделать же граж­дан добрыми и справедливыми он не в силах.

12. Что дело обстоит так - это ясно. Ведь если бы кто-нибудь соединил разные места воедино, так чтобы, например, городские сте­ны Мегар и Коринфа соприкасались между собой, все-таки одного государства не получи­лось бы; не было бы этого и в том случае, если бы они вступили между собой в эпигамию, хотя последняя и является одним из особых видов связи между государствами. Не образовалось бы государство и в том случае, если бы люди, живущие отдельно друг от друга, но не на та­ком большом расстоянии, чтобы исключена была возможность общения между ними, ус­тановили законы, воспрещающие им обижатъ друг друга при обмене; если бы, например, один был плотником, другой - земледельцем, третий - сапожником, четвертый – чем ­либо иным в этом роде и хотя бы их число доходило до десяти тысяч, общение их все­таки распространялось бы исключительно лишь на торговый обмен и военный союз.

13. По какой же причине? Очевидно, не из-за отсутствия близости общения. В самом деле, если бы даже при таком общении они объедини­лись, причем каждый смотрел бы на свой соб­ственный дом как на государство, и если бы они защищали друг друга, как при оборони­тельном союзе, лишь при нанесении кем-либо обид, то и в таком случае по тщательном рассмотрении все-таки, по-видимому, не получи­лось бы государства, раз они и после объеди­нения относились бы друг к другу так же, как и тогда, когда жили раздельно. Итак, ясно, что государство нe есть общность местожитель­ства, оно нe создается в целях предотвраше­ния взаимных обид или ради удобств обмена. Конечно, все эти условия должны быть нали­цо для существования государства, но даже и при наличии их всех, вместе взятых, еще не будет государства; оно появляется лишь тог­да, когда образуется общение между семьями и родами ради благой жизни... в целях совер­шенного и самодовлеющего существования.

14. Такого рода общение, однако, может осу­ществиться лишь в том случае, если люди обитают в одной и той же местности и если они состоят между собой в эпигамии. По этой при­чине в государствах и возникли родственные союзы и фратии и жертвоприношения и раз­влечения - ради совместной жизни. Все это основано на взаимной дружбе, потому, что именно дружба есть необходимое, условие со­вместной жизни. Таким образом, целью государства является благая жизнь, и все упомя­нутое создается ради этой цели; само же госу­дарство представляет собой общение родов и селений ради достижения совершенного само­довлеющего существования, которое, как мы утверждаем, состоит в счастливой и прекрас­ной жизни. Так что государственное общение - так нужно думать - существует ради прекрасной деятельности, а не просто ради со­вместного жительства.

15. Вот почему тем, кто вкладывает боль­шую долю для того рода общения, надлежит принимать в государственной жизни и боль­шее участие, нежели тем, кто, будучи равен с ними или даже превосходя их в отношении свободного и благородного происхождения, не может сравняться с ними в государственной добродетели, или тем, кто, превосходя богат­ством, не в состоянии превзойти их в доброде­тели.

Итак, из сказанного ясно, что все те, кто спорят о государственном устройстве, правы в своих доводах лишь отчасти.[...]


^ КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ


IX. 1. Какой же вид государственного уст­ройства наилучший? Как может быть наилучшим образом устроена жизнь для большей части государств и для большинства людей бе­зотносительно к добродетели, превышающей добродетель обыкновенного человека, безотно­сительно к воспитанию, для которого потреб­ны природные дарования и счастливое стече­ние обстоятельств, безотносительно к самому желательному строю, но применительно лишь к той житейской обстановке, которая доступ­на большинству, и к такому государственно­му устройству, которое оказывается приемле­мым для большей части государств?

2. Раз­личные виды так называемой аристократии, о которых мы только что говорили, отчасти малоприменимы в большинстве государств, от­части приближаются к так называемой поли­тии (почему и следует говорить об этих видах как об одном).

Суждение обо всех поставленных вопросах основывается на одних и тех же исходных положениях. Если верно сказано в нашей "Эти­ке", что та жизнь блаженная, при которой нет препятствий к осуществлению добродетели, и что добродетель есть середина, то нужно при­знать, что наилучшей жизнью будет именно средняя жизнь, такая, при которой середина может быть достигнута каждым.

3. Необходи­мо установить то же самое мерило как для добродетели, так и для порочности государ­ства и его устройства: ведь устройство госу­дарства - это его жизнь.

В каждом государстве есть три части: очень состоятельные, крайне неимущие и третьи, стоящие посредине между теми и другими. Так как, пo общепринятому мнению, умеренность и середина - наилучшее, то, очевидно, и сред­ний достаток из всех благ всего лучше.

4. При наличии его легче всего повиноваться дово­дам разума; напротив, трудно следовать этим доводам человеку сверхпрекрасному, сверх­сильному, сверхзнатному, сверхбогатому или, наоборот, человеку сверхбедному, сверхслабо­му, сверхуниженному по своему общественно­му положению. Люди первого типа становят­ся пo преимуществу наглецами и крупными мерзавцами. Люди второго типа часто дела­ются злодеями и мелкими мерзавцами. А из преступлений одни совершаются из-за нагло­сти, другие - вследствие подлости. Сверх того, люди обоих типов нe уклоняются от власти, но ревностно стремятся к ней, ведь и то и дру­гое приносит государствам вред.

5. Далее, люди первого типа, имея избыток благополучия, силы, богатства, дружеских связей и тому подобное, не желают, да и нe умеют подчи­няться. И это наблюдается уже дома, с дет­ского возраста: избалованные роскошью, в ко­торой они живут, они нe обнаруживают при­вычки повиноваться даже в школах. Поведе­ние людей второго типа из-за их крайней не­обеспеченности чрезвычайно униженное. Та­ким образом, одни не способны властвовать и умеют подчиняться только той власти, кото­рая проявляется у господ над рабами; другие же не способны подчиняться никакой власти, а властвовать умеют только так, как властву­ют господа над рабами.

6. Получается госу­дарство, состоящее из рабов и господ, а не из свободных людей, государство, где одни ис­полнены зависти, другие - презрения. А та­кого рода чувства очень далеки от чувства дружбы в политическом общении, которое должно заключать в себе дружественное на­чало. Упомянутые же нами люди не желают даже идти по одной дороге со своими против­никами.

Государство более всего стремится к тому, чтобы все в нем были равны и одинаковы, а это свойственно преимущественно людям сред­ним. Таким образом, если исходить из есте­ственного, по нашему утверждению, состава государетва, неизбежно следует, что государ­ство, состоящее из средних людей, будет иметь и наилучший государственный строй. Эти граждане по преимуществу и остаются в госу­дарствах целыми и невредимыми. Они не стре­мятся к чужому добру, как бедняки, а прочие не посягают на то, что этим принадлежит, подобно тому, как бедняки стремятся к иму­ществу богатых. И так как никто на них и они ни на кого не злоумышляют, то и жизнь их протекает в безопасности. Поэтому прекрас­ное пожелание высказал Фокилид: "У сред­них множество благ, в государстве желаю быть средним".

8. Итак, ясно, что наилучшее госу­дарственное общение - то, которое достигает­ся посредством средних, и те государства име­ют хороший строй, где ередние представлены в большем количестве, где они - в лучшем случае - сильнее обеих крайностей или по крайней мере каждой из них в отдельности. Соединившись с той или другой крайностью, они обеспечивают равновесие и препятствуют перевесу противников. Поэтому величайшим благополучием для государства является то, чтобы его граждане обладали собетвенностью средней, но достаточной; а в тех случаях, ког­да одни владеют слишком многим, другие же ничего не имеют, возникает либо крайняя де­мократия, либо олигархия в чистом виде, либо тиранния, именно под влиянием противопо­ложных крайностей. Ведь тиранния образует­ся как из чрезвычайно распущенной демокра­тии, так и из олигархии; значительно реже -­ из средних видов государственного строя и тех, что сродни им. О причинах этого мы погово­рим позднее, когда будем рассуждать о госу­дарственных переворотах.

9. Итак, очевидно, средний вид государ­ственного строя наилучший, ибо только он не ведет к внутренним распрям; там, где сpед­ние граждане многочисленны, всего реже бы­вают среди гpаждан группировки и разводы. И крупные государства по той же самой при­чине -именно потому, что в них многочис­ленны средние граждане, - менее подверже­ны распрям; в небольших же государствах население легче разделяется на две стороны, между которыми нe остается места для сред­них, и почти все становятся там либо бедня­ками, либо богачами. Демократии в свою оче­редь пользуются большей в сравнении с оли­гархиями безопасностью; существование их более долговечно благодаря наличию в них средних граждан (их больше, и они более при­частны к почетным правам в демократиях, нежели в олигархиях). Но когда за отсутстви­ем средних граждан неимущие подавляют сво­ей многочисленностью, государство оказыва­ется в злополучном состоянии и быстро идет к гибели.

10. В доказательство выдвинутого нами положения можно привести и то, что наилyч­шие законодатели вышли из граждан средне­го круга: оттуда происходили Солон (что вид­но из его стихотворений), Ликург (царем он не был), Харонд и почти большая часть ос­тальных. Теперь ясно и то, почему в большин­стве случаев государственный строй бывает либо демократическим, либо олигархическим. Вследствие того что средние занимают в государствах зачастую незначительное место, те из двух, которые их превосходят, - либо круп­ные собственники, либо простой народ, - от­далившись от среднего состояния, перетяги­вают государственный порядок на свою с­торону, так что получается либо демократия, либо олигархия.

11. Так как, сверх того, между простым народом и состоятельными возникают распри и борьба, то, кому из них удается одо­леть противника, те и определяют государ­ственное устройство, причем не общее и осно­ванное на равенстве, а на чьей стороне оказа­лась победа, те и получают перевес в государ­ственном строе в качестве награды за победу, и одни устанавливают демократию, другие - олигархию. И те два греческих государства, которым принадлежало главенство в Греции, насаждали в соответствии со своим государ­ственным устройством в других государствах одно - демократию, другое -олигаркию, при­чем считались с выгодой не этих двух госу­дарств, но лишь со своей собственной.

12. В силу указаннык причин средний государствен­ный строй либо никогда не встречается, либо редко и у немногих. Один лишь муж в проти­воположность тем, кто прежде осуществлял главенство, дал себя убедить ввести этот строй. Вообще же в государствах установилось такое обыкновение: равенства не желать, но либо стремиться властвовать, либо жить в подчи­нении, терпеливо перенося его.

Из сказанного ясно, каково наилучшее го­сударственное устройство, нетрудно усмотреть, какое из остальных устройств, демократичес­ких и олигархических (а разновидностей их, по нашему утверждению, несколько), следует поставить на первое место за наилучшим, ка­кое - на второе и так далее в зависимости от того, насколько то и другое и так далее ока­зываются относительно лучшими или худши­ми. Лучшим видом - государственного устрой­ства всегда будет то, которое будет прибли­жаться к совершеннейшему, а худшим -то, которое будет более удаляться от среднего. Ис­ключается тот случай, когда кто-либо станет обсуждать этот вопрос в зависимости от тех или иных предпосылок. Я говорю "в зависи­мости от тех или иных предпосылок" потому, что зачастую нe бывает никаких препятствий к тому, чтобы некоторые государства вместо другого, более предпочтительного самого по себе устройства пользовались иным, но для нeгo полезным устройством. [...]


Вопросы и задания для самостоятельной работы


1. Объясните, как у Аристотеля сочетается образование социального и государственного строя.


2. Перечислите основные признаки государства по Аристотелю (кн.2)


3. Обобщите взгляды Аристотеля по поводу наилучшего государственного строя.


4. Сравните определение справедливости у Платона и Аристотеля.


5. Какова роль собственности в формировании государства согласно Аристотелю.


6. Каковы критерии наилучшего государственного устройства согласно Аристотелю? (кн.2).


7. В чем согласно Аристотелю заключается губительность тирании для государственного устройства?


8. Сформулируйте аристотелевское определение закона


В-8. Политико-правовое учение Цицерона.


ЦИЦЕРОН


^ О ГОСУДАРСТВЕ3


ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Книга первая


(ХХV, 39) СЦИПИОН. - Итак, государ­ство есть достояние народа, а народ нe любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собой согласием в вопросах права и общностью интересов. Пер­вой причиной для такого соединения людей является не столько их слабость, сколько, так сказать, врожденная потребность жить вмес­те. Ибо человек не склонен к обособленному существованию и уединенному скитанию, но создан для того, чтобы даже при изобилии всего нeобходимого нe ... [удаляться от подоб­ных себе.]

(40) Что такое государство, как пе достоя­ние народа? Итак, достояние общее, достоя­ние, во всяком случае, гражданской общины. Но что такое гражданская община, катс не множество людей, связанных согласием? У римских авторов мы читаем:

Вскоре множество людей, рассеявшихся по земле и скитавшихся по ней, благодаря согласию превратилось в гражданскую общину (Августин, Послания, 138, 10).

(XXVI, 41). Итак, эти объединения людей, образовавшиеся по причине, о которой я уже говорил, прежде всего выбрали для себя в определенной местности участок, чтобы жить на нем. Использовав естественную защиту и оградив его также и искусственно, они назвали такую совокупность жилища укреплением, или городом, устроили в нем святилища и общественнын места.

Итак, всякий народ, представляющий собой такое объединение многих людей, какое я описал, всякая гражданская община, являющаяся народным установлением, всякое государство, которое, как я сказал. Есть народное достояние, должны, чтобы быть долговечными, управляться, так сказать, советом, а совет этот должен исходить прежде всего из той причины, которая породила гражданскую общину… Далее, осуществление их следует поручать либо одному человеку, либо нескольким выборным, или же его должно брать на себя множество людей, то есть все граждане. И вот, когда верховная власть находится в руках одного человека, мы называем этого одного царем, а такое государственное устройство – царской властью. Когда она находится в руках у выборных, то говорят, что эта гражданская община управляется волей оптиматов. Народной же (ведь ее так и называют) является такая община, в которой все находится в руках народа […]

(XXVII, 43) Но при царской власти все прочие люди отстранены от общего для всех законодательства и принятия решений, да и при господстве оптиматов народ едва ли может пользоваться свободой, будучи лишен какого бы то ни было участия в совместных совещаниях и во власти, а когда все вершится по воле народа, то, как бы справедлив и умерен он не был, все-таки само равенство это не справедливо раз при нем нет ступеней в общественном положении. Поэтому хотя зна­менитый перс Кир и был справедливейшим и мудрейшим царем, все же к такому "достоя­нию народа" (а это, как я уже говорил, и есть государство), видимо, не стоило особенно стре­миться, так как государство управлялось ма­новением и властью одного человека. Если массилийцами, клиентами пашими, с величайшей справедливостью правят выборные и притом первенствующие граждане, то все-таки такое положение иарода в некоторой степени подоб­но рабству. Если афиняне в свое время, от­странив ареопаг, вершили всеми делами толь­ко на основании постановлений и решений народа, то, так как у них не было определен­ных ступеней общественного положения, их общиина не могла сохранить своего блеска.

(ХХVIII, 4) И я говорю это о трех видах государственного устройства, если они не на­рушепы и не смешаны один с другим, а со­храняют черты, свойственные каждому из них. Прежде всего, каждый из этих видов государ­ственного устройства обладает пороками, о которых я уже упоминал; далее, ему прису­щи и другие пагубные пороки; ибо из указан­ных видов устройства нет ни одного, при ко­тором государство не стремилось бы по обрывистому и скользкому пути к тому или иному несчастью, находящемуся невдалеке от него. Ведь, в упомянутом мною царе, терпимом и, если хотите, достойном любви, - Кире (назо­ву пменно его) скрывается, так как он волен изменнть свои намерения, всем известный жесточайший Фаларид, по образцу правления которого единовластие скользит вниз по на­клонному пути и притом легко. К знаменито­му управлению государством, осуществлявше­муся в Массилии малым числом первенство­вавших людей, близко стоит сговор клики тридцати мужей, некогда праившей в Афинах. Что полновластие афинского народа, когда оно превратилось в безумие и произвол толпы, оказалось пагубным, ... [показали дальнейшие события].

(XXIX, 45) [JIaкуна] ... [государственное устройство] наихудшее, и из этой [формы прав­ления] обыкновенно возникает правление оп­тиматов, или тиранической клики, или царское, или (даже весьма часто) народное и опять таки из него – один из видов правления, упомянутых мною ранее, и изумительны бывают круги и как бы круговороты перемен ичередований событий в государстве. Если знать их - дело мудрого, то предвидеть их угрозу, находясь у кормила государства, на­правляя его бег и удерживая его в своей влас­ти, - дело, так сказать, великого гражданина, и, пожалуй, богами вдохновенного мужа. Поэтому я и считатую заслуживающим наибольшего одобрения, так сказать, четвертый вид государственного устройства, так как он образован путем равномерного смешения трех его видов, названных мной ранее.

(ХХХ, 46) JIЕЛИЙ. – Я знаю, что таково твое мнение, Публиïi Африканский! Ибо я чa­сто слыхал это от тебя. И все же, если это тебе не в тягость, я хотел бы узнать, какой из этих трех видов государственного устройства ты находишь наилучшим. Ведь будет полезно для понимания… [Лакуна]

(XXXI, 47) СЦИПИОН. - ...и каждое го­сударство таково, каковы характер и воля того, кто им правит. Поэтому только в таком государстве, где власть народа наибольшая, мо­жет обитать свобода; ведь приятнее, чем она, нe может быть пичего, И она, если она не рав­на для всех, уже и не свобода. Но как может она быть равной для всех, уже не говорю - при царской власти, когда рабство даже нe прикрыто и не вызывает сомнений, но и в та­ких государствах, где на словах свободны все? Граждане, правда, подают голоса, предостав­ляют империй и магистратуры, их пo очереди обходят, добиваясь избрания, на их рассмот­рение вносят предложения, но ведь они дают то, что должны были бы юавать даже против своего желания, и они сами лишены того, чего от них добиваются другие; ведь они лишены империя, права участия в совете по делам го­сударства, права участия в судах, где заседа­ют отобранные судьи, лишены всего того, что зависит от древности и богатства рода. А сре­ди свободного народа, как, например, родос­цы или афиняне, нет гражданина, который ... [сам не мог бы занять положения, какое он предоставляет другим.] [Лакуна]

(XXXII, 48) ...когда в народе находился один или несколько более богатых и более мо­гущественных человек, тогда - говорят они - из-за их высокомерия и надменности и со­здавалось вышеуказанное положение, так как трусы и слабые люди уступали богатым и скло­нялись перед их своеволием. Ho если народ сохраняет свои права, то - говорят они - это наилучшее положение, сама свобода, само бла­годенствие, так как он - господин над зако­нами, над правосудием, над делами войны и мира, над союзными договорами, над права­ми каждого гражданина и над его имуществом. По их мнению, только такое устройство и называетсяс полным основанием государством, то есть достоянием народа. Поэтому, по их словам, "достояние народа" обычно освобож­дается от владычества царей и "отцов", но не бывает, чтобы свободные народы искали для себя царей или власти и могущества оптима­тов. (49) И право, говорят они, ввиду пагубных последствий, связанных с необузданнос­тью народа, не следует отвергать вообще все­го этого вида свободы для народа; нет ничего более неизменного и более прочного, чем нa­род согласный и во всем сообразующийся со своей безопасностьто и свободой, но легче всего все­го согласие это достижимо в таком государ­стве, где всем полезно одно и то же; из разли­чия интересов, когда одному подходит одно, а другому другое, возникают раздоры; поэтому, когда властью завладели "отцы", государ­ственный строй никогда нe бывал прочен; нo еще менее бывает так при царской власти, когда, по утверждению Энния,

...ни общности во власти нет священной, ни верности.

Поэтому, если закон есть связующее звено гражданского общества, и право, установленное законом, одинаково для всех, то на каком ираве может держаться общество граждан, когда их положение не одинаково? И в самом деле, если люди нe согласны уравнять имуще­ство, если умы всех людей не могут быть одинаковы, то, во всяком случае, прва граждан одного и того же государства должны быть одинаковы. Да и что такое госvдарство, как ни общий правопорядок?

(XXXIV, 51) Если [государство] будет ру­ководиться случайностью, оно погибнет так же скоро, как погибнет корабль, если у кормила встанет рулевой, назначенный по жребию из числа едущих. Поэтому, если свободный народ выберет людей, чтобы вверить им себя, а выберет он, если только заботится о своем благе, только наилучших людей, -то благо государства, несомненно, будет вручено мудрости наилучших людей тем более, что сама природа устроила так:, что не только люди, превосходящие других своей доблестью и мужеством, должны главенствовать над более слабыми, но и эти последние охотно повинуются первым.

Но это наилучшее государственное устройство, по их словам, было ниспровергнуто вследствие появления превратных понятий у людей, которые, не зная доблести (ведь она - удел немногих, и лишь немногие видят и оценивают ее), полагают, что богатые и состоя­тельные люди, а также и люди знатного происхождения - наилучшие. Когда, вследствие этого заблуждения черни, государством начинают править богатства немногих, а не доблести, то эти первенствующие люди держатся мертвой хваткой за это наименование – оптиматов, но в действительности не заслуживают его. Ибо богатство, знатность, влияние – при отсутствии мудрости и умения жить и повелевать другими людьми - приводят только к бесчестию и высокомерной гордости, и нет более уродливой формы правления, чем та, при которой богатейшие люди считаются наилучшими. (52) А что может быть прекраснее положения, когда государством правит доблесть; когда тот, кто повелевает другими, сам ненаходится в рабстве ни у одной из страстей, когда он проникся всем тем, к чему приучает и зовет граждан, и не навязывает народу законов, каким не станет подчиняться сам, но свою собственную жизнь представляет своим согражданам как закон? И если бы такой человек один мог в достаточной степени достигнуть всего, то не было бы надобности в большом числе правителей; конечно, если бы все сообща были в состоянии видеть наилучшее и быть согласными насчет него, то никто не стремился бы иметь выборных правителей. Но именно трудность принятия решений и привела к переходу власти от царя к большому числу людей, а заблуждения и безрассудство народа – к ее переходу от толпы к немногим. Именно при таких условиях, между слабостью сил одного человека и безрассудством многих, оптиматы и заняли среднее положение, являющееся самой умеренной формой правления.когда они управляют государством, то естественно, народы благоденствуют, будучи свободны от всяких забот и раздумий и поручив попечение о своем покое другим, которые должны о нем заботиться и не давать народу повода думать, что первенствующие равнодушны к его интересам. (53) Ибо равноправие, к которому так привязаны свободные народы, не может соблюдаться (ведь народы, хотя они и свободны и на них нет пут, облекают многими полномочиями большей частью многих людей, и в их среде происходит значительный отбор, касающийся и самих людей, и их общественного положения), и это так называемое равенство в высшей степени несправедливо. И действительно, когда людям, занимающим высшее, и людям, занимающим низшее положение, - а они неминуемо бывают среди каждого народа – оказывается одинаковый почет, то равенство в высшей степени несправедливо; в государствах, управляемых наилучшими людьми, этого произойти не может…

(XLII, 65) СЦИПИОН. – Когда я выскажу свое мнение о том виде госудаоственного устройства, который считаю наилучшим, мне вообще придется поговорить подробнее и о переменах в государстве, хотя в таком государстве они, по моему мнению, произойдут далеко не легко.Но при царском образе правления первая и самая неизбежная перемена следующая: когда царь начинает быть несправедлив, этот государственный строй тотчас же рушится, а этот же правитель становится тиранном; это наихудший вид государственного устройства, и в то же время близкий к наилучшему; если его ниспровергают оптимамы, как обыкновенно и случается, то государство второй из названных трех видов устройства; это – вид, уподобляющийся царской власти, то есть составленный из «отцов» совет первенствующих людей, заботящихся о благе народа. Если же народ своей рукой убьет или изгонит тирана, то он бывает несколько умерен только до той поры, пока владеет своими чувствами и умом, радуется своему деянию и хочет защитить им же установленный государственный строй. Но если народ применил насилие к справедливому царю или лишил его царской власти, или даже (что бывает еще чаще) отведал крови оптиматов и подчинил своему произволу все государство (не думай , Лелий, что найдется море илипламя, успокоить которое, при всей его мощности, труднее, чем усмирить толпу, не знающую удержу ввиду непривычного для нее положения), тогда и происходит то, что так ярко изобразил Платон, - если только мне удастся передать это на латинском языке; сделать это трудно, но я все же попытаюсь. (XLIII, 66) "Когда, - говорит Платон, - ненасытная глотка народа пересохнет от жажды свободы, и народ при дурных виночерпиях, вкусит не разумно размешанной, а совсем не- разбавленной свободы, он начинает клеве­тать на магистратов и первенствующих лю­дей, если они не особенно мягки и уступчивы и не дают ему полной свободы, начинает пре­следовать их, обвинять, называть своевласт­ными, царями, тираннами". Думаю, что это тебе известно.

ЛЕЛИЙ. - Да, мне это очень хорошо из­вестно.

(67) СЦИПИОН. - Платон продолжает так: «Тех, кто повинуется первенствующим людям, такой народ преследует и называет доброволь­ными рабами, и тех, кто, занимая магистра­туры, хочет походить на частных людей, а также и тех частных людей, которые стремятся к тому, чтобы между частным человеком и магистратом не было никакого различия, они превозносят похвалами и возвеличивают по­честями, так что в подобном государстве свобода неминуемо господствует над всем: частный дом не повинуется власти, и это зло распространяется даже на животных; даже отец боится сына, сын пренебрегает отцом, причем всякий стыд отсутствует; все совершенно сво­бодны и нет различия между гражданином и иноземцем; учитель боится своих учеников и заискивает перед ними, и ученики презирают учителей; юноши напускают на себя важность стариков, а старики унижаются до юношеских забав, чтобы не быть юношам в тягость и не казаться чересчур важными. Вследствие этого даже рабы держат себя чересчур вольно, а женщины имеют те же права, что и мужчины; мало того, даже собаки, лошади, нако­нец, ослы, при такой вольности, так наскаки­вают на лгодей, что приходится уступать, им дорогу. Итак, - говорит Платон, - это без­граничное своеволие приводит к тому, что граждане становятся столь пресыщены и слабы духом, что они, если власти применят к ним малейшее принуждение, раздражаются и не могут этого стерпеть, а потому начинают даже пренебрегать законами, так что оказываются без какого бы то ни было властителя»

(XLIV, 68) ЛЕЛИЙ. - Ты вполне точно передал нам содержание высказываний Платона.

СЦИПИОII. – Далее, возвращаясь к изложению своей мысли, я прибавлю: из этого крайнего своеволия, которое эти люди считают единственной свободой, - говорит Платон, - вырастает, словно из корня, и как бы рождается тиранн. Ибо, подобно тому, как из чрезмерного могуществапервенствующих людей возникает угроза самому их существованию, так сама свобода поражает этот чересчур свободный народ в конце концов рабством. Так и всякий избыток приятного – будет ли он в погоде, на полях, или в теле человека – большей частью превращается в противоположное состояние; это присходит более всего вделах государственных, и чрезмерная свобода как у народов, так и у частных людей рушится, превращаясь в чрезмерное рабство. Ведь из этого необузданного или, лучше сказать, свирепого народа большей частью выходит предводитель, обращающийся пртив первенствующих граждан, уже сбитых с места и повергнутых ниц, человек отважный, бесчестный, жестоко преследующий людей, часто оказывавших государству большие услуги, отдающий народу и свое, и чужое достояние. И так как ему, пока он оставался частным человеком, грозили многие опасности, то ему дают империй, который возобновляют на новый срок, даже дают ему стражу, как это было в Афинах с Писистратом; наконец, такие люди становятся тираннами по отношению к тем, которые их выдвинули. Если этих тираннов, как это часто бывает, свергают лучшие люди, то государство возрождается; но если это совершают люди дерзкой отваги, то возникает хорошо нам известное правление клики, другой род тираннов, и такая же клика возникает из превосходного правления оптиматов, когда какие-нибудь пороки отвлекают самих первенствующих люжей от их пути. Таким образом, государственную власть, словно мяч, выхватывают тиранны у царей, у самих тираннов – первенствующие люди или народ, а у народа – клика или тиранны, и государственное устройство в течение более или менее долглго времени никогда не сохраняется в одном и том же положении.

(XLV, 69) Ввиду всего этого, из трех указанных в начале видов государственного устройства, по моему мнению, является царская власть, но самое царскую власть превзойдет такая, которая будет образована путем равномерного смешения трех наилучшихвидов государственного устройства. Ибо желательно, чтобы в государстве было нечто выдающееся и царственное, чтобы одна часть власти была уделена и вручена авторитету первенствующих людей, а некоторые дела были предоставлены суждению и воле народа. Такому устройству, прежде всего, свойственно, так сказать [великое] равенство, без которого свободные люди едва ли могут долго обходиться, затем – порочность, так как виды государственного устройства, упомянутые выше, легко превращаются в свою порочную противоположность, - вследствие чего царь становится властелином, оптиматы кликой, народ изменчивой толпой, - и так как эти самые виды государственного устройства часто сменяются новыми. Тогда как при этом объединенном и разумно смешенном государственном устройстве этого не случается почти никогда, разве только при большой порочности первенствующих людей. И действительно, нет причины для перемен там, где положение каждого прочно и ему некуда сорваться и свалиться.


^ Книга вторая


(XXIII, 41) [Я считаю] ... наилучшим государственным устройством такое, которое, с со­блюдением надлежащей меры будучи состав­лено из трех видов власти - царской, власти оптиматов и народной, и не возбуждает, нака­зывая, жестоких и злобных чувств... (Hoний, 342, 28).

(42) [Это видел Карфаген], бывший шес­тьюдесятью пятью годами древнее, так как был основан за тридцать девять лет до первой олим­пиады. И знаменитый Ликург, живший в древ­нейшие времена, имел в виду почти то же. Итак, это равновесие и это из трех видов вла­сти составленное государственное устройство, как мне представляется, были у нас общими с этими народами. Но то, что свойственно на­шему государству и прекраснее чего ничто не может быть, я, если смогу, рассмотрю более подробно; ведь ничего, подобного этому, не найти ни в одном государстве. Ибо все начала, описанные мною ранее, правда, сочетались и в нашем государстве, и у лакедемонян, и у карфагенян, но далеко не равномерно.

(43) Дело в том, что в государстве, где какой-либо один человек бессменно облечен властью, тем более - царской (хотя там существует и се­нат, как это было в Ри-ме во времена царей, как это было в Спарте по законам Ликурга, даже если народ обладает какими то правами (как это было при наших царях), царская власть все же имеет наибольшее значение, и такое государство нe может нe быть и не на­зываться царством. Но зтот вид государства в высшей степени изменчив по той причине, что государство, подорванное порочностью одного человека, очень легко гибнет. Ведь царский образ правления сам по себе нe только нe за­служивает порицания, но, пожалуй, должен быть поставлен несpавненно выше остальных простых видов государственного устройства (если бы я вообще одобрил какой бы то ни было простой вид государственного устройства) однако лишь до тех пор, пока он сохра­няет свой строй. Но это такой строй, когда благополучие, равноправие и спокоствие граждан вверены постоянной власти, справедливости и мудрости одного человека, прояв­ляющейся во всем. Вообще народу, находя­щемуся под царской властью, недостает многого и прежде всего свободы, которая состоит нe в том, чтобы иметь справедливого влады­ку, а в том, чтобы не иметь никакого…

(XXVI, 47) Итак, разве вам не ясно, что царь превратился во владыку, и что вследствие порочности одного человека самый род госу­дарственного устройства из хорошего стал весьма ­ дурным? Ведь именно такого владыку над народом греки и называют тиранном; ибо ца­рем они склонны считать такого, который за­ботится о народе, как отец, и печется о воз­можно лучших условиях жизни для тех, над кем он поставлен; это действительно хороший вид государственного устройства, как я уже говорил, но все же склонный к переходу в пагубнейший строй и как бы катящийся вниз.

(48) Ведь как только царь вступит на путь сколько-нибудь несправедливого владычества, он тут же станет тиранном, то есть самым от­вратительным, самым омерзительным и самым ненавистным для богов и людей существом, какое только возможно вообразитъ себе. Хотя по внешности он – человек, но дикостью своих нравов превосходит самых лютых зверей. И в самом деле, кто по справедливости назовет человеком того, кто не хочет, чтобы у него были с его согражданами и вообще со всем человеческим родом какяа-либо общность в праве, какое-либо объединение в человеческих отношениях?

(XXVII, 49) Вот так впервые появляются тиранны; ибо такое наименованпе греки дали несправедливому царю, а мы, римляне, назы­вали царями всех тех, кто обладал единоличной и постоянной властью над народом. [...]


^ ВТОРОЙ ДЕНЬ

Книга третья

(Х,17) Но если бы я пожелал описать виды права, установлений, нравов и обычаев, раз­личные не только у стольких народов, но и в одном городе и даже в нашем, то я доказал бы им, что они изменялись тысячу раз: наш истолкователь права Манилий говорит, что насчет легатов и наследств в пользу женщин ныне существуют одни права, а он сам, в свои молодые годы, говорил о других, когда Воко­ниев закон еще не был издан. Именно этот закон, предложенный в интересах мужчин, - сама несправедливость по отношению к женщинам. И в самом деле, почему бы женщине не иметь своего имущества? Почему у девы-весталкинаследник может быть, но его не может быть у ее матери? И почему - если для женщины следует установить предельную меру имущества – дочь Публия Красса, если она единственная у отца, могла бы без нарушения закона, иметь сто миллионов сестерциев, а моя дочь не могла бы иметь и трех миллионов? …[Лакуна]

(XI,18) [Если бы сама природа] для нас установила права, все люди пользовались бы одними и теми же [законами], а одни и те же люди не полъзовались бы в разные времена разными законами. Но я спрашиваю: если долг справедливости человека и честного мужа – повиноваться законам, то каким именно? Всяким ли, какие только не будут изданы? Нo ведь доблесть не приемлет непостоянства, а природа не терпит изменчивости; законы же поддерживаются карой, а не нашим чувством справедливости. Таким образом, право не зак­лючает в себе ничего естественного; из этого следует, что нет даже людей, справедливых от природы. Или законы, как нам говорят, изменчивы, но честные мужи, в силу своих природных качеств, следуют той справедливости, которая существует в действительности, а не той, которая таковой считается? Ведь долг честного и справедливого мужа – воздавать каждому то, чего каждый достоин.

(19) Как же, следовательно, мы прежде к бессловесным животным? Ведь не люди посредственного ума, а выдающиеся ученые мужи, Пифагор и Эмпедокл утверждают, что тем, кто нанесет повреждение животному, грозит бесконечная кара. Итак, нанести вред дикому животному - преступление и это преступление… [для того], кто не хочет его избегнуть, оказывается пагубным.

(XII, 20) А если человек пожелает следовать справедливости, не будучи при этом сведущ в божественном праве, то он примет законы своего племени, словно они являются истинным правом, законы, которые при всех обстоятельствах придумывала не справедливость, а выгода. И в самом деле, почему у всех народов приняты различные и отличающиеся друг от друга законы, но каждое племя установила для себя то, что оно признало полезным для себя? Но в какой мере польза расходится со справедливостью, дает понять сам римский народ, объявляя войны при посредстве фециалов, нанося обиды законным путем и всегда желая чужого и захватывая его завладел всем миром…

Ведь всякая царская власть или империй, если я не ошибаюсь, добывается посредством войны и распространяются путем побед, но война и победы основаны более всего на захвате и разрушении городов. Эти действия неизбежно связаны с оскорблением богов, таковы же и разрушения городских стен и храмов; им подобно и истребление граждан и жрецов, и с ними вполне сходно и разграбление сокровищ священных и мирских. Следовательно, римляне совершили святотатств столько же, сколько у них было трофеев; триумфов по случаю побед над богачами они справили столько же, сколько и по случаю побед над народами; добыча их столь велика, сколько до сего времени у них остается изображений плененных ими богов…

СЦИПИОН.- Итак, там где существует тиран, там не просто дурное государство, как я говорил вчера, а, как мы теперь должны сказать на основании своих рассуждений, вообще не существует никакого государства.

(XXXII, 44) ЛЕЛИЙ.- Ты говоришь превосходно; я ведь уже понимаю к чему клонится твоя речь.

СЦИПИОН.- Следовательно ты понимаешь, что даже такое государство, которое полностью находится во власти клики, не может, по справедливости, называться государством.

ЛЕЛИЙ.- Таково, действительно мое мнение.

(XXXIII, 45) СЦИПИОН.- Перехожу теперь к третьему виду государства, при рассмотрении которого, пожалуй, возникнут затруднения. Когда народ, как говорят, вершит всем и в его власти находится все, когда толпа обрекает на казнь всякого, кого захочет, когда людей подвергают гонениям, когда грабят, захватывают, расточают все, что только захотят, то можешь ли ты, Лелий, и тогда отрицать, что это есть государство, раз все принадлежит народу, так как мы условились считать, что государство есть «достояние народа»?

ЛЕЛИЙ.- Ни одному государству не откажу я в этом названии с такой легкостью, как именно этому, в котором все целиком находится в полной власти толпы. Ибо, если мы признали, что государства не существовало ни в Сиракузах, ни в Агригенте, ни в Афинах, когда там правили тираны, ни здесь, когда у нас были децемвиры, то я не понимаю, почему понятие государства более применимо к владычеству толпы; ибо, во-первых, для меня народом является только такой, которого удерживает вместе согласие относительно прав, как ты, Сципион превосходно определил, но такое сборище людей, о котором ты упомянул ранее, есть тиранн в такой же мере, как если бы им был один человек, и это даже более отвратительный тиран, так как нет более свирепого зверя, чем тот, который подражает внешнему виду народа и принимает его имя. И совсем неправильно, чтобы – в то время, как имущество помешанных людей, по законам находится у их родичей, так как они не могут распоряжаться им, - неразумной толпе была дана возможность распоряжаться «достоянием народа».

МУММИЙ.- И даже с гораздо большим основанием; ведь царь более походит на владыку еще и потому, что он один; но ни одно государство не может быть счастливее такого, где власть возьмут в свои руки несколько честных мужей. Но я даже царскую власть предпочту правлению «свободного» народа; ибо именно этот третий вид и есть самое дурное государство.

(XXXV, 47) СЦИПИОН.- Знаю я, Спурий, что ты настроен против народного правления. И хотя терпеть его легче, чем это обычно делаешь ты, я все же согласен с тем, что из трех видов государственного устройства этот вид наименее всего заслуживает одобрения. Но я не согласен с тобой в одном – что оптиматы лучше царя. Ведь если государством правит мудрость, то какая же разница, будет ли это мудрость одного или нескольких человек? Но мы, рассуждая так, становимся жертвами некоторого заблуждения. Ведь когда их называют «оптиматами», То их власть кажется «наилучшей». Ну, можно ли представить себе что-либо лучшее, чем наилучшее? Но стоит нам только упомянуть о царе, как в нашем воображении тут же появляется царь несправедливый. Но теперь, когда мы рассматриваем вопрос о государстве с царем во главе, мы о несправедливом царе не говорим. Итак, подумай о Ромуле, или о Помпилии, или о царе Туле; ты, пожалуй, не станешь порицать этот государственный строй.


^ О ЗАКОНАХ4


книга первая


АТТИК. - [...] Но начни, пожалуйста уже сейчас излагать нам свои взгляды на граж­данское право.

МАРК. - Мои взгляды? В нашем государ­стве, мне думается, были выдающиеся мужи, имевшие обыкновение разъяснять это право народу и давать ему советы; но они, объявив о важных делах, занимались мелочами. И в са­мом деле, что столь важно, как законы госу­дарства? И в то же время, что столь незначи­тельно, как задача людей, к которым обраща­ются за советом? Впрочем, их деятельность [народу] необходима, и я, право, не думаю, чтобы люди, взявшие на себя эту обязанность, не были сведущими и в общих вопросах пра­ва; но этим, так называемым гражданским правом они занимались только в такой мере, в какой хотели быть полезными народу. Ведь право, когда с ним знакомишься, кажется незначительным, а в жизни оно, напротив, необходимо. [...]

(V, 15) АТТИК. - Но если ты хочешь знать, чего от тебя жду я, так как ты написал сочи­нение о наилучшем государственном устрой­стве, то я думаю, что ты поступишь последо­вательно, если ты же напишешь и о законах. Ведь именно так, знаю я, поступил знамени­тый Платон, перед которым ты преклоняешься, которого ты ставишь выше всех и очень любишь.­


МАРК. - Итак, ты хочешь чтобы мы - подобно Платону, который, как он сам описы­вает, в летний день, в кипарисовых рощах и на лесных тропах Гносса, часто останавлива­ясь и иногда отдыхая, рассуждал с критяни­ном Клинием и лакедемонянином Мегиллом о государственных установлениях и наилуч­ших законах, - чтобы мы, гуляя среди этих высоких тополей по зеленому и тенистому бе­регу и время от времени садясь отдохнуть, рассмотрели эти же вопросы немного подроб­нее, чем этого требуют обычаи, существующие на форуме?

(16) АТТИК. - Да, я желал бы послушать именно об этом.

МAPK. - А что скажет Квинт?

КВИНТ. - Ничего другого я так нe жду.

МАРК. - И ты вполне прав. Вы можете быть уверены, что ни в одном виде рассужде­ний нельзя лучше выявить, что именно при­рода дала человеку; сколь велика сила наи­лучших качеств человеческого ума; какова за­дача, для выполнения и завершения которой мы родились и появились на свет; какова связь между людьми и каково естественное объеди­нение между ними. Когда все это будет разъяс­нено, станет возможным найти источник за­конов и права.

(17) АТТИК. - Итак, по твоему мнению, учение о праве следует черпать не из претор­ского эдикта, как ныне поступает большин­ство людей, и не из Двенадцати таблиц, как поступали наши предшественники, а из глу­бин философии?

МAPK. - Ведь в этой беседе, Помпоний, мы не рассматриваем ни вопроса о том, как мы даем заключение перед претором, ни о том, какой совет нам следует дать в том или ином случае. Допустим, что это дело важное (тако­во оно и есть в действительности), что им не­когда успешно занимались многие прославлен­ные мужи, а теперь, благодаря своему необы­чайному авторитету и знаниям, занимаетс один человек; но мы должны при обсуждении охватить весь вопрос о праве и законах в це­лом так, чтобы этому, как мы его называем, гражданскому праву было отведено, так ска­зать, лишь небольшое и ограниченное место. Ведь мы должны разъяснить природу права, а ее следует искать в природе человека; нам придется рассмотреть законы, на основании которых гражданские общины должны управ­ляться; затем изучить уже составленные и строго определенные права и постановления народов; при этом мы нe пропустим так назы­ваемых гражданских прав также и нашего народа.

(VI, 18) КВИНТ. - Ты, брат мой, поисти­не глубоко и, как и надлежит, из самых исто­ков берешь то, что мы изучаем; те же, кто передает нам гражданское право иначе, пере­дают нам не столько пути правосудия, сколь­ко пути ведения тяжб.

МАРК. - Это нe так, Квинт! Тяжбы по­рождает скорее неосведомленность в праве, а не знание права. Но об этом впоследствии; теперь обратимся к основам права.

Итак, ученейшие мужи признали нужным исходить из понятия закона и они, пожалуй, правы - при условии, что закон, как они же определяют его, есть заложенный в природе высший разум, велящий нам совершать то, что совершать следует, и запрещающий противо­положное. Этот же разум, когда он укрепился в мыслях человека и усовеpшенствовался, и есть закон. (19) Поэтому принято считать, что мудрость есть закон, смысл которого в том, что он велит поступать правильно, а совер­шать преступления запрещает. Полагают, что отсюда и греческое название «номос», так как закон «уделяет» каждому то, что каждому положено, а наше название «1ех», по моему мнению, происходит от слова «legere» [выби­рать]. Ибо, если греки вкладывают в понятие закона понятие справедливости, то мы вкла­дываем понятие выбора; но закону все же свой­ственно и то, и другое. Если эти рассуждения правильны (а лично я склонен думать, что в общем это верно), то возникновение права сле­дует выводить из понятия закона. Ибо закон [есть сила природы, он - ум и сознание муд­рого человека, он - мерило права и бесправия. Но так как весь наш язык основан на представлениях народа, то нам время от времени придется говорить так, как говорит на­род, и называть законом (как это делает чернь) - те положения, которые в писаном виде определяют то, что находят нужным, - либо при­казывая, либо запрещая.

Будем же при обосновании права исходить из того высшего закона, который, будучи об­щим для всех веков, возник раньше, чем ка­кой бы то ни было писаный закон, вернее, раньше, чем какое-либо государство вообще было основано.

(20) КВИНТ. - Это будет более правильно, и более разумно ввиду особенностей нашей беседы.

МАРК. - Итак, согласен ли ты с тем, что­бы мы проследили возникновение самого права от его источника? Когда мы найдем его, у нас не останется сомнений насчет того, к чему нам отнести то, что мы рассматриваем.

КВИНТ. - По моему мнению, так и сле­дует поступить.

АТТИК. - Присоедини и мой голос к пред­ложению брата.

МАРК. - Итак, коль скоро мы должны строго придерживаться того государственного устройства, превосходство которого Сципион доказал в известных шести книгах, сообразо­вывать все законы с этим родом государства и насаждать даже добрые нравы, но коль скоро устанавливать все это писаными законами нельзя, то я буду искать корни права в приро­де, под водительством которой нам и следует развивать все наше рассуждение.

АТТИК. - Совершенно правильно; имен­но под ее водительством заблудиться никак нe возможно.

(VII, 21) МАРК. - Итак, согласен ли ты с нами, Помпоний, (ведь мнение Квинта я знаю) в том, что всей природой правят воля, разум, власть, мысль, повеления (быть может, есть какое-нибудь, другое слово, которым я мог бы яснее выразить то, что хочу сказать) бессмерт­ных богов? Ибо, если ты с этим согласен, то именно с этого нам лучше всего и начать рас­смотрение вопроса.

АТТИК. - Я с этим вполне согласен, если тебе это угодно. Пение птиц и шум струй, по­жалуй, избавят меня от опасений, что мои слова услышит кто-нибудь из моих единомыш­ленников.

МАРК. - Но тебе следует остерегаться; ведь они обыкновенно (таково уж свойство доблестных мужей) очень гневливы и, конеч­но, не стерпят, если узнают, что ты предал первое положение великого мужа, где он пи­шет, что божество нe тревожится ни за себя, ни за других.

(22) АТТИК. – Продолжай пожалуйста; ибо я хочу знать, что следует из того, в чем я тебе сделал уступку.

МАРК. - Буду краток. Следует вот что: существо, способное предвидеть, сообразтгтельное, разностороннее, наблюдательное, памят­ливое, преисполненное разума и смышленое, которое мы называем человеком, было сотво­рено высшим божеством и поставлено, так ска­зать, в превосходное положение. Ведь из су­ществ всех видов и различной природы один только человек способен думать и размышлять, чего все остальные лишены. А что, не скажу - в человеке, но и на всем небе, и на земле более божественно, чем разум? Когда этот ра­зум достигнет зрелости и совершенства, то его по справедливости называют мудростью. (23) И вот, так как лучше разума нет ничего, и он присущ и человеку, и божеству, то первая связь между человеком и божеством - в ра­зуме. Но если общим для божества и человека является разум, то этот разум, им свойствен­ный, должен мыслить, правильно; а так как разум есть закон, то мы, люди, должны счи­таться связанными с богами также и законом. Далее, между теми, между кем существует общность в виде закона, существует общность и в виде права. А те, у кого закон и право общие, должны считаться принадлежащими к одной и той же гражданской общине. Более того, если они повинуются одним и тем же империю и власти, то они еще в большей сте­пени псвинуются небесному распорядку, бо­жественной мысли и предержащему божеству, так что весь этот мир следует рассматринать уже как единую гражданскую общину богов и людей. В гражданских общинах положение ветвей рода, на основании известных правил, о которых будет сказано в свое время, опреде­ляется агнацией; в природе это настолько бо­лее величественно и настолько более славно, что люди связаны с богами агнацией и происхождением.

(XII, 33) МАРК. - Итак, следующее поло­жение гласит, что природа создала нас для того, чтобы мы разделяли между собой всю совокупность прав и пользовались ими все со­обща. И я, говоря «природа», хочу, чтобы во всем этом рассуждении меня так и понимали. Но испорченность, связанная с дурными на­клонностями, так велика, что от нее как бы гаснут огоньки, данные нам природой, и воз­никают и укрепляются враждебные им поро­ки. И если бы люди - как по велению приро­ды, так и в силу своего суждения - призна­вали, что "ничто человеческое им не чуждо", как говорит поэт, то все они одинаково почи­тали бы право. Ведь тем, кому природа даро­вала разум, она даровала и здравый разум. Следовательно, она им даровала и закон, ко­торый есть здравый разум - как в повелени­ях, так и в запретах. Если она им даровала закон, то она даровала и право; разум был дан всем. Значит, и право было тоже дано всем, и Сократ справедливо проклинал того, кто пер­вый отделил пользу от права; право, жаловался он, - источник всяческих бед. Ведь отсюда и известное изречение Пифагора [насчет друж­бы]: «у друзей все общее». [Лакуна]

(ХV, 42) Но вот что нелепее всего: думать, что все, значащееся в установлениях и законах народов, справедливо. И даже если неко­торые законы изданы тираннами? Если бы Тридцать афинских правителей пожелали на­вязать свои законы всем и если бы все афиня­не радовались законам тираннов, то разве это было бы основанием для того, чтобы законы эти были признаны справедливыми? Я пола­гаю, - ничуть не более справедливыми, чем закон, проведенный нашим интеррексом и давший диктатору право казнить, по своему усмотрению, любого гражданина, назвав его по имени, даже без слушания дела в суде. Ибо существует лишь одно право, связывающее человеческое общество и установленное одним законом. 3акон этот есть подлинное основа­ние для того, чтобы приказывать и запрещать. Кто закона этого не знает, тот - человек не­справедливый, независимо от того, писаный ли это закон или неписаный. Но если епра­ведливость заключается в повиновении писа­ным законам и установлениям народов, и если, как утверждают все те же философы, следует все измерять выгодой, то этими законами пре­небрежет и их, если сможет, нарушит всякий, кто сочтет, что это будет ему выгодно. Это учение приводит к тому, что, если справедли­вость не проистекает из природы, то ее вооб­ще не существует, а та, которая устанавлива­ется в расчете на выгоду, уничтожается из соображений выгоды для других.

(43) Более того, если право не будет коре­ниться в природе, то вce доблести уничтожат­ся. И в самом деле, где смогут существовать благородство, любовь к отечеству, чувство дол­га, желание служить ближнему или проявить свою благодарность ему? Ведь все это рожда­ется оттого, что мы, по природе своей, склон­ны любить людей, а это и есть основа права. И будут уничтожены не только благожелатель­ность к людям, но и священнодействия и обя­занности по отношению к богам, а все это, полагаго я, следует сохранять не из чувства страха, а ввиду наличия тесной связи между человеком и божеством.

(XVI)Если бы права устанавливались по­велениями народов, решениями первенствующих людей, приговорами судей, то существо­вало бы право разбойничать, право прелюбо­действовать, право предъявлять подложные завещания, - если бы права эти могли полу­чать одобрение голосованием или решением толпы. (44) Но если мнения и постановления глуп­цов столь могущественны, что их голосование может нарушить порядок в природе, то поче­му же они нe определят, что дурное и пагуб­нoe должно считаться благим и спасительным? Или, раз закон может создать право из бес­правия, то почему этот же закон не может создать блага из зла? Однако, что касается нас, то мы можем отличить благой закон от дурно­го только на основании мерила, данного при­родой. Руководствуясь природой, отличают нe только право от бесправия, но и вообще все честное от всего позорного. [...]


книга вторая


МАРК. - [...] Но те разнообразные зако­ны, которые, применительно к обстоятель­ствам, были составлены для народов, называ­ются законами скорее в виде уступки, чем потому, что это действительно так. В пользу того, что всякий закон, который можно по справедливости назвать законом, заслужива­ет хвалы, некоторые приводят следующие до­казательства: твердо установлено, что законы были придуманы ради блага граждан, целост­ности государства и спокойной и счастливой жизни людей и что те люди, которые впервые приняли постановления такого рода, объяви­ли народам, что напишут и предложат такие постановления, одобрив и приняв которые, народы будут жить в почете и счастье. И те по­становления, которые были так составлены и приняты, они, по-видимому, и назвали зако­нами. Из этого следует заключить, что те люди, которые составили для народов постановления пагубные и несправедливые, нарушив свои обещания и заявления, провели все что угод­но, но только не законы, так что, истолковы­вая само название «закон» [lex], можно по­нять, что в нем содержится смысл и значение выбора [legere] справедливого и истинного начала. (12) Итак, по обыкновению тех философов, я и спрашиваю тебя, Квинт: если гражданская община лишена какого-либо качества и именно по той причине, что она лишена его, ее следует не ставить ни во что, то надо ли причислять качество это к благам?

КВИНТ. - Да, и притом к величайшим.

МАРК. - А следует ли гражданскую об­щину, не имеющую закона, именно по этой причине не ставить ни во что?

КВИНТ. - Бесспорно.

МАРК. - Следовательно, закон непремен­но надо относить к числу величайших благ.

КВИНТ. - Совершенно согласен с тобой.

(13) МАРК. - А многие вредные, многие пагубные постановления народов? Ведь они заслуживают названия закона не больше, чем решения, с общего согласия принятые разбойниками. Нельзя же по справедливости назвать предписаниями врачей те смертоносные сред­ства, которые, под видом спасительных, про­писывают невежественные и неискушенные люди, а народ не должен называть законом любое, даже пагубное постановление, если народ таковое принял. Итак, закон есть ре­шение, отличающее справлдливое от неспра­ведливого и выраженное в соответствии с древ­нейшим началом всего сущего - природой, с которой сообразуются человеческие законы, дурных людей карающие казнью и защищаю­щие и оберегающие честных.[...]


Вопросы и задания для самостоятельной работы


1. Каковы начала классификации государственного устройства по Цицерону (кн.1)?


2. Каковы критерии наилучшего государственного устройства согласно Цицерону? (кн.2).


3. В чем согласно Цицерону заключается опасность тирании для государственного устройства.


4. Обобщите, каково происхождение законов согласно Цицерону?





    1. страница4/5
      Дата конвертации20.08.2013
      Размер1,67 Mb.
      ТипПояснительная записка
1   2   3   4   5
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы