Книга первая icon

Книга первая



Смотрите также:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   17

[1] Глава 12

[1] Лихо


Покидая донской хутор в первых числах августа, я прощалась с Домной Калитвиной надолго. Отпуск закончился, полевые исследования тоже. Впереди меня ждал весьма насыщенный год — студенты, лекции, научная работа, и все это не предполагало никаких поездок, тем более так далеко. Однако уже в начале сентября меня остро потянуло на Дон, и причина была не только в том, что за два летних месяца я успела всей душой привязаться к казачьей знахарке и ее дружному семейству. После возвращения в Питер на меня свалились нежданные и очень большие неприятности: моя семейная жизнь дала крен.

С мужем мы прожили семь лет, и прожили очень дружно. Наши отношения строились с самого начала, скорее, по принципу «учитель-ученица». Он был старше меня на пять лет, но мудрее — на десятилетия. Именно он заставил меня окончить аспирантуру и всерьез заняться наукой. Будучи сам ученым (правда, в другой области — он физик-химик), мой муж огромное значение придавал интеллектуальному развитию и справедливо полагал, что материальные блага преходящи, а свет знания остается с человеком навсегда. Мои летние поездки нисколько не мешали семейной жизни: как правило, в этот период он тоже уезжал на многочисленные научные конференции и круглые столы, которые частенько проводились за границей, в ведущих исследовательских институтах и университетах Европы. Этим летом, правда, все его поездки пришлись на май-июнь, таким образом, целый месяц в июле он провел дома, без меня. И успел за этот месяц так измениться, что я, увидев его на перроне когда он встречал меня, тут же решила, что случилось нечто ужасное. Он выглядел усталым и разбитым, и, казалось, совсем не был рад моему возвращению. Приехав домой, я обнаружила на кухне батарею пустых бутылок и гору грязной посуды. Это вызвало у меня настоящий шок: мой муж в жизни не брал в рот ни капли спиртного, был чистюлей и аккуратистом, которого невероятно раздражал один вид немытой чашки или лежащей не на своем месте вещи. От моих недоуменных вопросов он вяло отмахнулся — мол, приезжали вчера друзья-однокурсники, один из Москвы, другой из Чикаго. Однако на правду это было не похоже: грязь на посуде явно не вчерашняя, да и такое количество спиртного трое мужчин за полсуток выпить не могли. Не добившись правды, я в расстроенных чувствах, стала все мыть и убирать, думая о том, каковы же истинные причины происходящего.

Но это было только начало. Мой умница-муж, у которого вся жизнь была распланирована на годы вперед и расписана буквально по минутам, стал пропускать работу (под предлогом, что работает дома или в библиотечном архиве), уходить куда-то из дому по вечерам и возвращаться далеко за полночь в буквально-таки нечеловеческом состоянии. Он пил каждый день, у него появились какие-то странные знакомые, которые приходили к нам, сидели с ним на кухне порой до утра, поглощали в огромных количествах коньяк, виски и дорогую водку. Я так понимала, что на это уходят грантовые деньги, выданные под научный проект, которым руководил мой муж, и это повергало меня в ужас. Разумеется, я много раз пыталась выяснить, в чем же дело, но на мои вопросы муж реагировал очень агрессивно, и каждый такой разговор заканчивался скандалом.

Словом, спустя месяц я была вымотана полностью. Единственной отдушиной для меня была работа. Каждый день я искала предлог, чтобы остаться в Институте допоздна, и прилагала все усилия, чтобы забить свое учебное расписание до предела. Но, как назло, в первом семестре лекций у меня получалось немного, как будто кто-то нарочно оставлял меня наедине с моими проблемами.

Я все чаще вспоминала знахарку, ее слова о Пути и о том, что у человека, идущего по нему, все в жизни выходит само собой. «Как же так? — недоумевала я. — Ведь именно сейчас у меня в жизни все должно складываться как нельзя лучше!» С Дона я уезжала окрыленной, а сейчас у меня было ощущение, что мне не только подрезали крылья, но и вообще лишили возможности передвигаться. Начались проблемы и со здоровьем. От слез и постоянного недосыпания у меня воспалились глаза и все время болела голова. Нервы расшатались до предела. Всю жизнь зная своего мужа как человека уравновешенного, рассудительного и весьма трезвого в суждениях и поступках, и наблюдая случившуюся с ним теперь перемену, я теряла контроль над собой и часто срывалась на истерики и скандалы. Умом я понимала, что веду себя неразумно, но поделать с собой ничего не могла. Наконец, я взяла себя в руки и решила призвать на помощь Казачий Спас.

И вот, в один из сентябрьских вечеров, когда мой муж в очередной раз ушел неизвестно куда (пожалуй, в первый раз за все это время я была даже рада его уходу), я разделась, забралась в ванну и двенадцать раз облилась холодной водой. Затем, переодевшись во все чистое, поставила на стол маленькую иконку с образом Спасителя, зажгла свечу и стала читать Иисусову молитву — так, как учила меня Домна Федоровна. Я очень старалась сосредоточиться на молитве, огне и правильном ритме дыхания, но погрузиться в подсознание так же глубоко, как это было на хуторе в присутствии наставницы, мне все же не удалось. Тем не менее, мне стало немного легче, и в тот вечер я уснула без слез и отчаяния.

Через пару дней меня вызвали к проректору. Он сообщил, что на мое имя пришло приглашение из Ростовского Исторического Музея на научно-практическую конференцию, посвященную истории кладоискательства на Дону. Я была поражена: никогда в жизни я не имела никаких дел с этим музеем, откуда же они знают обо мне и о том, что я занимаюсь раскопками в Ростовской области? (Тем более, что донскими курганами я начала интересоваться очень недавно, и этим летом у меня была, по сути, первая поездка на Дон.) Все, однако, выяснилось довольно быстро. Сразу по приезде в Петербург я написала небольшой очерк о поверьях, связанных с моим курганом, и разместила его на одном из археологических Интернет-ресурсов. В Ростове заинтересовались этой статьей как раз в связи с тем, что в конце сентября планировалось проведение конференции.

Проректор изучил расписание и решил что студенты совсем не пострадают, если мои занятия на недельку прервутся.

Итак, мне снова предстояла поездка на Дон! В мыслях я все время благодарила Путь, за то что в тяжелый момент моей жизни он все так здорово устроил. Единственное, что расстраивало меня, так это кратковременность путешествия. Я прекрасно понимала: вряд ли мне удастся пообщаться с Домной Федоровной более или менее продолжительное время, но сама возможность увидеть свою духовную наставницу вселяла в меня надежду.

По прибытии в Ростов меня ждал еще один приятный сюрприз. Мне сразу же предложили задержаться там и поработать с архивами, которые, по мнению моих донских коллег, были бы весьма полезны в моих научных изысканиях. Со своим руководством я согласовала вопрос на удивление быстро: было решено, что во время моего отсутствия лекции будет читать одна из аспиранток, которой как раз требовалась педагогическая практика. Получив, таким образом, временной карт-бланш, я в первый же свой выходной день купила билет на автобус и отправилась на хутор к целительнице.

Домна Федоровна, как и положено, встретила меня готовым обедом и сердечными объятиями. Я же, увидев мою добрую хозяйку, не могла сдержать слез; впрочем, последние полтора месяца глаза у меня постоянно были на мокром месте.

— Ну-ну, будя тебе, доня, — обнимая меня, промолвила целительница. — Все уже хорошо, не плачь.

Она сытно накормила меня (от волнения кусок не лез в горло, но знахарка заставила меня съесть полный обед) и налила большой пузатый фужер густого домашнего вина с каким-то церковным ароматом. Ворожея сказала, что это вино сделано из ладанного винограда. Сорт редкий и растет только на Дону; еще одно наследие святых старцев-скитников.

От еды и выпивки меня разморило, я расслабилась и успокоилась. В этот день у Домны Федоровны посетителей не было, муж с сыном уехали в Пятигорск продавать мед и кованые изделия; словом, мы были одни и ничто не мешало нашим разговорам. Мы сидели в садовой беседке за непокрытым столом; на серебряную от времени деревянную столешницу слетали сухие былинки с уже начинающих желтеть виноградных плетей, обвивавших беседку снизу доверху. Крупные черные гроздья с блестевшими, словно маслины, ягодами, висели на расстоянии вытянутой руки, и я могла ими лакомиться прямо с ветки. Домна Федоровна внимательно и заинтересованно слушала, как я говорю о моих злоключениях. (Вообще, у нее был истинный талант слушателя: рассказывая ей что угодно, человек чувствовал — ни одно слово не ускользнет от внимания целительницы. Это вдохновляло рассказчика и помогало собраться, сделать повествование последовательным и подробным.) Когда я закончила, она глубоко вздохнула и своим неповторимым, низким и плотным голосом произнесла:

— Доня, доня, ты совершила самую распространенную женскую ошибку — оставила мужа одного надолго.

— Но ведь он и сам ездил! Я, например, весь май без него прожила.

— Это другое дело. Женщина мужчину ждать должна, это ее долг и предназначение. А мужик — иное. У нас говорят: баба да курица в ста шагах от двора — ничейная.

— Что это значит?

— Это значит, что, уезжая из дома и оставляя в нем мужа, женщина становится как пташка на воле, куда хочет — полетит, и кто угодно ее поймать может.

— Да Господь с вами, Домна Федоровна! Вы же знаете, что я уезжала не развлекаться, а по делам! Какая же из меня пташка?

— Я-то знала, а вот муж твой не знал.

— И он знал.

— Это он умом знал. А подсознанка его все время твердила, что ты ему в этот момент не принадлежишь. Ну, и переклинило.

— Неужели он не мог потерпеть всего лишь месяц?

— Значит, не мог. Есть люди, которые в одиночку и дня выдержать не могут. Шибко любит он тебя, видать.

Она на минуту задумалась. Потом медленно, с расстановкой, промолвила:

— Хотя я думаю, что здесь и другая причина должна быть. Говоришь, не пил он до этого?

— Ни капли! Даже на Новый год, даже шампанского! Он считал, что интеллектуальная работа и алкоголь — несовместимы.

— Да, дела, кубыть, серьезная. У тебя карточка его с собой есть?

— Конечно! Я всегда ее ношу в кошельке...

— Давай сюда ее быстро! Сейчас поглядим, что там у него не так.

Я принесла фотографию. Ворожея положила ее на стол, коснулась кончиками пальцев и прикрыла глаза. Минут через семь она глаза открыла, посмотрела на меня. Ее иконное лицо стало скорбным:

Обрадовать мне тебя, доня, нечем. ^ Сделано ему, и сделано крепко. Пока сказать не могу, какой анчибел его так удостоил, потом постараюсь выяснить. Сейчас только одно ясно: с этим лихом мне в одиночку не сдюжить.

От ее слов у меня ручьем хлынули слезы:

— Домна Федоровна, миленькая… Если уж вам это не под силу, то я и не знаю, куда мне идти… Я себе жизни без мужа не представляю, я эту потерю не перенесу…

— Ну-ну, вскагакалась… Вот же ж бабьё городское: чуть какая марь — и в слезы. Всю жизнь, доня, сладко не проешь, мягко не проспишь, чисто не проходишь! Мало ли что в судьбе бывает, а ты не поддавайся: казак в бою спину не кажет! Так что не кисни.

— Вы ведь сами говорите, что вам не справиться. Как же быть-то?

— Будем дожидаться Алексея с Федором. А пока тобой займемся: вид у тебя — краше в гроб кладут.


[1] Глава 13

[1] Бабий Спас


Всю ночь я спала как убитая, без тревог и сновидений, а утром сама проснулась до света. Я прекрасно выспалась и чувствовала себя великолепно: спасибо чудо-отвару, что знахарка дала мне выпить на ночь. Сегодня нам обеим предстояла поездка в Ростов. Во-первых, надо было сходить в три церкви и совершить то, что, по словам Домны Федоровны, защищает от колдовства и обстояния бесовского «паче ружья и шашки». А во-вторых, знахарка пожелала навестить сына и повидать внуков; для них она припасла гостинец — испеченный с вечера круглян (очень вкусный пирог с начинкой из сухофруктов и меда).

Распрощавшись с Георгием и его семьей, мы зашли в гостиницу и забрали из номера мои вещи: Домна Федоровна настояла на том, чтобы я поселилась у нее. Правда, ездить в Ростов каждый день из хутора было немножко хлопотно: дорога туда-обратно занимала в общей сложности три часа. Но это для меня было делом привычным: ведь и в Питере, живя в одном из спальных районов, я ежедневно тратила времени на дорогу никак не меньше.

В хутор мы вернулись к ужину. За едой знахарка давала мне пить холодный узвар из сушеных фруктов, трав и меда. От него меня снова потянуло в сон, но Домна Федоровна спать мне не дала. Она вывела меня в сад, усадила по-японски прямо на землю и велела слушать «токи земли». Для этого надо было сосредоточиться на точке в районе крестца. Чтобы мне было легче почувствовать энергию и войти в нужное состояние, ворожея несколько раз провела ладонью над этим местом. От ее действий вся область ниже пояса словно загорелась, энергия закрутилась вправо и собралась плотным огненным шаром в нижнем отделе позвоночника, прямо напротив матки. Я закрыла глаза и направила внимание в этот шар. Он показался мне красным, мягким и пушистым, как клубок огненного мохера. Шар пульсировал в ритме сердца; вниз от него шла тонкая ниточка энергии. Присмотревшись получше, я увидела, что это не ниточка, а настоящий огненный родничок, и утекает он куда-то глубоко в землю. Земля в моем видении была необычная: не черная и вообще — не темная, а очень светлая и сияющая, как белая часть пламени. Ее всю пронизывали такие же огненные роднички, они то вспыхивали, то чуть тускнели — одни медленно и плавно, другие быстро и отрывисто. Все вспышки были связаны единым пульсом; и эта симфония земных энергий показалась мне удивительно гармоничной и прекрасной. Родники огня переплетались друг с другом и складывались в причудливый узор. Лианы, розетки, ромбы — красочная вязь всех оттенков коричневого, красного, желтого и белого напоминала дивный трехмерный килим*, и отыскать на нем ниточку своего родничка мне было не под силу. Наблюдая эту удивительную картину, я вдруг ощутила всепроникающую силу земли, теплую и плодородную энергию, исходящую из этой необъятной субстанции, бесконечно доброй и уютной, словно материнское лоно. Я увидела и свой родник — он разросся, стал плотным и насыщенным. Поток энергии, обогащенный силой земли, наполнял мое тело и душу. Я чувствовала, как прорастает во мне эта новая сила, как она расправляет и поднимает меня. Я открыла глаза. Передо мной стояла знахарка. Ее глаза излучали свет, и природа этого света была та же — земная, плодотворная, материнская. Я улыбнулась и закрыла глаза, а когда через минуту вновь открыла их, целительницы уже передо мной не было, только последние лучики заката пробивались сквозь резной лиственный узор. Я поднялась и пошла к дому.


[ПРИМЕЧАНИЕ] *Килим — богато орнаментированный персидский ковер ручной работы.


Знахарку я обнаружила в летней кухне за приготовлением какого-то снадобья. Она стояла у печи и длинной деревянной ручкой помешивала густой отвар, кипящий в большом медном казане. Время от времени она брала коричневые стручки из лежащей углу грубы горки сухих растений, ломала их и кидала в кипяток. Было видно, что целительница стоит тут довольно давно, но этого не могло быть — ведь не более пяти минут назад я видела ее в саду своими глазами!

— Домна Федоровна, а вы давно тут стоите, траву варите?

Она подняла голову.

— С полчаса кубыть. Как баню растопила, так и занялась.

— Как же это быть может? Я вас только что видела!

— Где?

— В саду, вы стояли передо мной и смотрели на меня. Я решила, что уже пора подниматься, а когда открыла глаза, вас не было…

На лице ворожеи отразилось изумление. Она попросила меня рассказать обо всем, что я чувствовала, ощущала и видела. Я в подробностях описала пережитое. Она чуть помолчала, а затем проникновенно, как бы выделяя каждое слово, произнесла:

— Дадунюшка родная… Ты не меня видела, а сама Земля-мать тебе в моем обличии поблазнилась. Это тебе знамение было.

— Что же значит это знамение?

— А значит оно что открылась в тебе сила жизненная. Стало быть, принял тебя Спас.

— Разве это не произошло раньше?

— Раньше он тебя только выбрал, а потом испытывал. Горя твоя с мужем тебе ведь в испытание дана.

— И что же, я уже прошла это испытание?

Она не ответила, только сняла с огня казан и вышла во двор. В полном недоумении я двинулась за ней.

На хутор упали долгие осенние сумерки. Было свежо, но совсем не холодно: земля, согретая за день мягким сентябрьским солнышком, отдавала пространству свое тепло. На дворе я помогла знахарке, процеживая через металлическое сито, перелить варево в широкий таз. С ним мы направились в баню. Там, отхлестав меня почти до бесчувствия можжевеловым веником, целительница велела мне встать в таз с отваром. Я повиновалась. Она начала поливать меня темной душистой жидкостью, начиная с макушки головы, по плечам, спине, груди, животу и ногам. При этом она в полшепота что-то приговаривала. Слова повторялись бесконечное количество раз, и вот, наконец, я стала понимать их, а затем и запомнила:


[цитата]

Плакун, плакун! Плакал ты много, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чистому полю, не несись твой вой по синему морю, будь ты страшен бесам и полубесам, старым колдуницам днепровским! А не дадут тебе покорища, утопи их в слезах, да утекут от твоего позорища, слей ты их в щели глубокие, замкни их в ямы преисподние! Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, словам сим ключ, а бесам тлен, а кесу роеру тмен.

[конец цитаты]


Эти последние слова я никак не могла понять и, когда целительница закончила поливать и наговаривать, я спросила ее, что означает этот тарабарский язык. Она ответила, что слова эти значат дословно «телу здороветь и крепнуть», а происхождения они тоже азиатского. Я подивилась: множество иноязыких слов в повседневной речи казаков стало для меня привычным, но впервые я услышала их в тексте заговора, да еще и в самом конце, где обычно произносится «Аминь». Видимо, помимо дословного значения существовало в них и иное, тайное, которое ворожея не пожелала открыть мне.

В бане мы пробыли до самой ночи. Знахарка меня парила, хлестала и массировала руками, затем опять заставляла становиться в таз и вновь приговаривала, поливая отваром. Все это повторялось семь раз; в перерывах между процедурами мы, обнаженные, выходили во двор. Там целительница поила меня другаком*, причем заставляла каждый раз выпивать не меньше, чем пол-литра. Винцо было слабым, но в таких количествах я пить боялась: все-таки завтра понедельник, надо ехать в Ростов на работу… Однако знахарка настаивала на своем, и мне приходилось выпивать все, что она наливала в большой деревянный ковш.


[Примечание] *Другак — слабое сухое вино, полученное после промывки виноградных выжимок водою.


— Пей, пей, — говорила она, — мне с тебя надо всю отраву вывести, руду прочистить.

Опустошив очередной ковш, я спросила ее:

— Какую отраву, Домна Федоровна? Я же ничем не травилась!

— Во время грозы молоко, и то киснет, — загадочно ответила ворожея и вновь увела меня в баню.

За выходные знахарка в самом прямом смысле возродила меня к жизни. И это не осталось незамеченным: коллеги-ростовчане в один голос заявили, что выгляжу я прекрасно, не иначе как оба выходных провела в ростовских салонах красоты. Я и сама видела, что и вправду похорошела: кожа натянулась и зарумянилась, глаза блестят, черные круги под ними исчезли. «Это, — сказала Домна Федоровна как-то за завтраком, — потому что из тебя отрава выходить начала».

Ввечеру она напоила меня узваром, затем посадила на порожки и стала окуривать какими-то сухими ветками, кажется, полынью. Потом села рядом со мной, взяла мои ладони в свои руки и начала очень энергично растирать и мять мои пальцы. Очень скоро мне сильно захотелось в туалет. Когда я вернулась, Домна Федоровна продолжила массаж, но, не прошло и пяти минут, как мне вновь потребовалось отойти. «Ничего, ничего, — посмеивалась целительница. — Все хорошо, все так и надобыть. Это с тебя отрава выходит».

Вконец заинтригованная этой таинственной «отравой», я заставила ее объяснить мне, что она имеет в виду. Оказалось, что под «отравой» целительница понимает вовсе не зашлакованность организма (как сначала подумала я). Отрава, по ее словам, это «протухшие» клетки, но не отмершие, а живые, только не способные выполнять свои функции в организме. Гнев, скорбь, слезы, стресс — все это как бы преобразует клетки, и в них накапливается информация об усталости и бессилии. Если человек изо дня в день испытывает отрицательные эмоции, количество таких клеток начинает расти с невероятной скоростью и они в буквальном смысле отравляют организм. Беда в том, что без специального очищения такие клетки не восстанавливаются, а, умирая, передают «отраву» вновь рождающимся клеткам. Таким образом, через некоторое время человек становится полностью отравлен. Как следствие, он начинает быстро уставать, часто простужаться, реагировать на смену погоды, и, в конце концов, становится жертвой какого-нибудь хронического заболевания. На мой вопрос, как же можно уберечься от этой «отравы» — ведь в городе стресс неизбежен — целительница ответила, что для того есть в Казачьем Спасе множество практик. Которыми мы с ней и будем заниматься вплоть до моего отъезда.

Работа в Музее занимала в среднем три-четыре часа в день, а так как на Юге принято начинать дела с самого раннего утра, то к полудню я уже освобождалась полностью. Обычно у меня оставалось где-то чуть больше часа до автобуса; чтобы убить время, я гуляла по центру столицы Юга, и с каждым днем все больше убеждалась в справедливости этого названия. Соразмерные и статные здания, возведенные с истинно казачьей основательностью, простая и четкая планировка проспектов, позволяющая прекрасно ориентироваться в городе даже приезжему человеку. Меня вдохновляли сверкающие витрины всевозможных «бутиков», в которых, в отличие от наших питерских, всегда были покупатели; внутрь я, разумеется, не заходила (командировочных денег на ростовские «бутики» мне хватило бы вряд ли), но с удовольствием смотрелась в прозрачные стекла и отмечала, что выгляжу я — даже на фоне южных красавиц — очень и очень неплохо. А красавиц в Ростове и в самом деле было много. Щедрое солнце, благодатная природа, смесь кровей давали если не первой, то уж точно каждой второй ростовчанке ту самую врожденную, неподдельную красоту, которую не могут ни стереть, ни скрыть ни годы, ни декоративная косметика. Эту свою южную красу местные барышни умело подчеркивали нарядной одеждой, в которой было очень мало любимых северянами темных тонов, зато преобладали краски яркие, звонкие, цветущие. Исключением были, пожалуй, лишь уроженки Кавказа (и то не все, а только взрослые женщины). Они одевались в черное, но это черное было сшито из «дорогих» тканей — бархата и атласа, богато отделано большим количеством блестящих деталей, и увешано множеством золотых украшений. Своим темпераментом и размахом Ростов покорил меня, и я думала, что если бы у меня была возможность прожить вторую жизнь, я прожила бы ее именно здесь.

В хутор я возвращалась к трем часам дня. Целительница обычно бывала занята (это самое приемное время); я обедала одна, затем гуляла по саду, иногда уходила в степь, к родничку-аксаю (ак-су по-азиатски означает «белая вода"). Осеннее солнышко грело бережно и ласково. В розово-белом небе кружили сапсаны, присматривая себе на обед полевку пожирнее, и время от времени стремительно падали вниз, однако, вопреки законам тяготения, не разбивались вдребезги о землю, а тут же взмывали вверх, унося в цепких лапах пушистый комочек.

Вечерами знахарка занималась мной. Она утверждала, что самое важное для меня сейчас — научиться противостоять «отраве», а это возможно только путем правильного реагирования на всякого рода неприятные ситуации.

— Не давай бесу гнева места в сердце твоем, — говорила наставница. — Ничто на свете не должно выводить тебя из равновесного состояния. Ежели человек спокоен, никакая напасть ему нипочем… В жизни как ведь бывает: стрясется беда, человек сразу разнюнится, расклеится, да и совсем утонет в горестях да болячках. А какой человек горевать не спешит, у того неприятности заканчиваются быстро, а бывает, еще и пользу принесут.

— Говорить-то легко… Я понимаю — проблемы с работой, или с учебой, или еще что-нибудь, что поправить можно. А если с близким человеком плохо? По-моему, тут не расстраиваться невозможно… Сердце-то не железное!

— Расстраиваться нельзя ни в каком случае. Особенно, если с близким беда.

— А что же делать-то?

— Не по ляжкам себя хлопать, а сесть, подумать, и разложить все по полочкам. Когда несчастье случилось? Что перед этим было? Как оно закончиться может? И главное — что сделать надо, чтобы все к счастливому концу выправить.

— Ну так я тысячу раз передумала! И все равно не поняла, что мне делать…

— Тысячу раз ты не думала, а переживала! Гоняла скорбь по кровушке, отраву в себе увеличивала. А думать надо холодной головой, как будто не с твоим близким это случилось, а совсем с чужим человеком. Тогда и увидишь, что решений в любом случае много может быть, твоя задача — найти единственно правильное. Но иной раз времени для размышлений ой как мало бывает, быстро надо кумекать.

Знахарка чуть помолчала, потом добавила:

— Кто Спасом долго живет, у того думалка мгновенно срабатывает, — она поглядела на меня ласково и грустно. — Но тебе доня, думалку свою если и удастся развить до такого уровня, то лишь на склоне лет, буде Господь сподобит тебя дожить до седых волос.

Главное, повторяла Домна Федоровна, научиться быстро выводить «отраву» из крови. Для этого существуют несколько очень простых техник, которые можно применить в любой ситуации. Чтобы ощущения легче запоминались, ворожея устраивала практики на свежем воздухе, часто без одежды. Особое значение знахарка уделяла дыханию и водным процедурам. Вот и сегодня, дав мне слегка отдохнуть после ужина, целительница позвала меня в садовую беседку и приказала раздеться. Я повиновалась, и она уложила меня на широкую лавку. Мне было не слишком удобно лежать голой на улице (хотя меня, конечно же, никто не мог видеть). От твердой холодной поверхности и касаний свежего ветерка по телу побежали мурашки. Домна Федоровна положила мне ладонь на пупок и велела накрыть ее своими руками, правую поверх левой.

— Теперь представь доня, что внутри тебя пустой бурдюк находится, или мех винокуренный. Сейчас надувать его будешь.

По ее указанию я медленно и глубоко вдохнула, представляя себе, как бурдюк заполняется воздухом. Волнообразное движение, начавшееся в области живота, поднималось вверх, к грудной клетке. От ладони знахарки исходило живое умиротворяющее тепло, и с каждым вдохом оно разливалось по всему телу. Слушая наставницу, я задерживала дыхание, мысленно проговаривала Иисусову молитву, и медленно начала выдыхать. С выдохом ощущалось, как опускаются живот и грудь. Я сделала 120 вдохов, и, когда поднялась с лавки, тело мое как будто потеряло вес. Усталость испарилась, улетучилась, как будто я не просидела целый день в архиве, а потом не тряслась полтора часа в переполненном автобусе! Простота и чудодейственность этого нехитрого упражнения привели меня в полнейший восторг, о чем я и сообщила моей учительнице. Домна Федоровна улыбнулась:

— Это мы, люди, все усложнять привыкли. А для природы и Слова Божьего чудо — невеликий труд. Дыши так утром и вечером, и усталость уйдет, а про стрессы да депрессии забудешь как за паньковы штаны.

Прошло несколько дней.

— Все почитай бабские хвори от одной причины исходят, — как-то вечером сказала она, глядя на меня ласково и лукаво.

— От какой, Домна Федоровна?

Ответ хлестнул по ушам. Слово, вне всякого сомнения, было грубым, но очень точным и емким. Увы, я не могла с ней не согласиться: недостаток мужского внимания сказывался на женской психике не лучшим образом.

— Ну что же делать, Домна Федоровна, — ответила я. — Работа, хлопоты, проблемы, и у меня, и у него. Поездки наши, опять же. Да и дома когда живем, видим друг дружку только вечерами. Придем усталые, времени хватает только поесть, и на боковую. А тут еще напасть эта свалилась, какая уж там любовь…

— Ну нынче-то понятно, а допрежь этого как было?

— Да никак. Все некогда, все мельком. Да и не очень-то тянет.

— А чего ж не тянет? Ты в самом соку сейчас! Первая мысль должна быть, как на мужчину глядишь. Тем более — на мужа.

— Первая, говорите… — я смутилась. — А у меня вообще таких мыслей не бывает почти.

— А что ж так? — она посмотрела на меня с любопытством.

— Да не знаю… Наверное, других интересов хватает.

— Нельзя, болетка моя, за счет интересов здоровье гробить телесное и душевное. Любовь с мужчиной должна быть всегда желанной, всегда чаемой. А иначе сыпаться начнешь до времени.

После этого разговора прошло пару дней. Была как раз суббота, и на рассвете мы отправились к родничку. Проделав обычный ритуал водохождения (причем я была без одежды), мы не пошли обратно. Я поняла: меня ждет что-то еще. И действительно, Домна Федоровна велела мне сесть на пятки лицом спиной к родничку, лицом на Юг, и закрыть глаза, сосредоточив внимание в области копчика. Сама же присела сзади и тихо, проникновенно сотворила «женские» молитвы:


[цитата]

Богородице дево, радуйся! Благодатная Марие, Господь с тобою! Благословенна ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших.

Достойно есть яко воистину блажити тя, Богородицу. Присноблаженную и Пренепорочную, и Матерь Бога нашего. Честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу тя величаем.

[конец цитаты]


Перед тем, как начать ритуал, ворожея произнесла:

— Господу Богу помолюся, святой Тройцы поклонюся.

Тут я вздрогнула, почувствовав, как к крестцу прикоснулось что-то твердое, мокрое и холодное. Целительница стала растирать меня этим предметом (кажется, это был камень). Она водила им по низу спины в направлении часовой стрелки, время от времени энергично похлопывала по этому месту рукой, смоченной в ледяном ручье. Проделывая все это, она непрестанно шептала слова заговора. Как и прежде, сначала я не могла разобрать слов, потом начинала понимать, и наконец, запомнила:


[цитата]

Небо-отец, земля-мать, Святая царица, светлая водица, дайте силу рабе Божьей Дарье — не для хитрости, не для мудрости, ни для богатства, ни для приятства, а чтобы крепко хотелось, легко сходилось, справно схватывалось. Слову моему замок, а водице ключ. Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

[конец цитаты]


Низ туловища охватывал сильный жар. В паху чувствовалась мощная, ритмичная пульсация, как будто там бил громадный колокол. Образ этого колокола тут же возник у меня перед глазами: темный овал, сужающийся высоко в бесконечность, а в нем бился огромный язык. От ударов сотрясались небо и земля; зрелище было величественным и ужасающим, однако мысли при виде его рождались совсем непристойные. Горячий призывный звон колокола разрывал меня изнутри, казалось, что во мне горит ядерный реактор, вот-вот он взорвется, и я вместе с ним. Это было и мучительно и приятно одновременно; наконец, реактор разгорелся до предела, энергия хлынула наружу… я потеряла равновесие и рухнула на землю. Тут же видение исчезло, все ощущения прекратились.

Открыв глаза, я попыталась подняться, но мне это не удалось: в глазах все плыло и кружилось. Целительница сидела рядом со мной и гладила меня по голове.

— Все, все, все уже кончилось, — приговаривала она. — Не спеши, сейчас почунеешь.

Скоро мне и в самом деле стало легче. Земля перестала вертеться, голова встала на место. Я поднялась.

— Что это было? — только это я и смогла выговорить.ъ

— Бабий Спас, — ответила ворожея, и, видя мое недоумение, добавила. — Особая сила, женская.

— Первый раз слышу о таком, — я уже начала приходить в себя.

— А и не могла ты о нем слышать. Бабий Спас — знание тайное. Им только ведуницы пользуются, чтобы сила ведовская прибавилась.

— Но я же не ведуница, — одеваясь, возразила я.

— А тебе это надо было, чтоб сила твоя женская пробудилась. А то она у тебя вся в мозги утекла.


[дневник]

^ Дашин дневник, 1 октября.

Домна Федоровна все время говорит, что особая женская восприимчивость к стрессам — от половой неудовлетворенности. Секс открывает женскую силу, которая как ничто другое поддерживает иммунитет и ограждает от «бабства» и кликушества (под этими словами знахарка подразумевает присущую женщинам нервозность и истеричность). После практики на роднике она показала мне еще несколько техник-процедур. От любовного безразличия, сказала она, хорошо помогают холодные компрессы на область крестца. Надо намочить тряпочку в холодной воде, приложить ее к нужному месту, закрыть полиэтиленом и завязать шерстяным платком. Оставить минут на двадцать, затем снять. В это время лучше сидеть на пятках, читая молитву Богородице или тот заговор, что она шептала у ручья. Также хорошо помогает водно-щеточный массаж голеностопного сустава: налить в тазик горячей воды, опустить туда ногу и растирать жесткой щеткой (на которую перед тем надо посыпать немного наговоренной соли) голеностоп. Эти процедуры надо выполнять три раза в неделю на вечерней или утренней заре.

[конец дневника]


[1] Глава 14

Отводя беду


Спустя две недели после моего приезда в хутор вернулись Алексей Петрович и Федор. Дом сразу же наполнился ощущением праздника. И хозяйка, и ее муж с сыном не могли скрыть своей радости. Поцелуям и объятиям не было конца; частичка их досталась и мне: Алексей Петрович сердечно, по-отечески обнял меня и трижды расцеловал. Федор же долго и изумленно рассматривал меня, словно увидел в первый раз, наконец, церемонно поклонился, и, сказав «Здравствуйте, Дарья Сергеевна», приложился к моей руке. Мужчины выглядели довольными: торговля удалась, за мед и ковку выручили солидную сумму — теперь семья может зимовать спокойно, хватит и на себя, и на хозяйство. «Газель» была забита гостинцами — для всей родни, соседей и друзей. Матери привезли лисью шубку (в Пятигорске продают недорогие и очень качественные меховые изделия), а мне, к моему огромному изумлению, преподнесли кокетливую шапочку из чернобурки, с хвостиком позади. Я начала отнекиваться: подарок-то недешевый, да к тому же вряд ли предназначался для меня… Но знахарка строго посмотрела в мою сторону и нахмурила брови: отказываться от даров на Дону — значит, смертельно обидеть хозяев.

За праздничным столом, накрытым в саду под абрикосами, собралось человек двадцать гостей (и то, мне сказали, это мало, только близкие друзья). Федор сидел напротив и неотрывно смотрел на меня, чем вызвал нешуточное смущение с моей стороны. Все-таки, я — взрослая тридцатилетняя женщина, а ему только двадцать три… Да и перед хозяйкой было не очень удобно. Но Домна Федоровна, от глаз которой не ускользнуло повышенное внимание сына к гостье, восприняла это с юмором, и только поздно вечером, когда гости разошлись она, вытирая посуду после мытья, озорно проговорила:

— Ну, Дарья, теперь видишь, как Бабий Спас действует? Федюня-то глаз с тебя не спускал, так и зыркал, так и зыркал!

Чем, конечно же, вогнала меня в краску.

На следующее утро я проснулась сама. В окошко бил яркий свет, часы на стене показывали девять. Я была крайне удивлена, что меня никто не разбудил. Потом решила, что Домне Федоровне сегодня не до процедур и ритуалов — как-никак, приехали мужчины, в первую очередь надо заботиться о них. Но я оказалась не права: знахарка меня не разбудила нарочно. Пока я спала, они в кругу семьи успели обсудить мою проблему. После того, как я позавтракала — одна, потому что хозяева встали гораздо раньше меня, мы собрались вчетвером в кухне-гостиной. Алексей Петрович заговорил первым:

— У твоего мужа светлая голова. Но он слишком доверчив. Скажи, кто из его знакомых мог знать, что ему выделили грант под предложенный им проект?

— Да многие знать могли… Это не секрет. Но дело в том, что это не его личные деньги, он заработает на проекте совсем немного, это просто средства для разработки научной проблемы…

— А многие претендовали на этот грант?

— Конечно. Проектов много, грантов мало.

— Среди его близких друзей или коллег были претенденты?

— Да, были. Но… как вам сказать. У них там довольно узкий круг, и проблематика у каждого схожая. Если бы грант получил какой-то другой проект, муж бы все равно в нем участвовал. Они все работают вместе, независимо от того, кто выигрывает. Так что вряд ли кто-то мог позавидовать. И потом... — я смешалась.

— Ну, говори, Дарья, не бойся, — подтолкнула меня Домна Федоровна.

— Понимаете, они ученые… — я с трудом подбирала слова, — физики-химики, материалисты. Никому из них в голову не придет…

— Порчу наводить? — продолжила за меня знахарка.

— Ну да… Я думаю, они вообще не слышали про подобные вещи.

Мои слова вызвали у всех троих дружные улыбки. Я непонимающе взглянула на каждого по очереди. Домна Федоровна взяла меня за руку и сказала так, как говорят ребенку:

— Дадунюшка милая, самый упертый материалист в душе сильно верующий. Чем больше человек настаивает на этой матерьяльности, тем сильнее он верует. Просто иногда сам себе не признается. А изурочить или испортить может кто угодно — и материалист-ученый, и святоша набожный.

Алексей Петрович перестал улыбаться и вкратце объяснил, что моему мужу было «сделано» на вечеринке по поводу получения гранта. Один из присутствующих там гостей заставил мужа выпить бокал шампанского, на котором и «сидел» урок.

— Толково «сделано», по правилам, — сказал Алексей Петрович. — Выбрали лих час и слова сказали заветные. Сильные слова. Иначе как бы твой муж, не пьющий ни при каких обстоятельствах, выпил это шампанское?

Затем хозяин дома рассказал, что следствием порчи должен стать алкоголизм, прогулы, растрата грантовых денег, и — суд, в результате которого мой муж лишится и проекта, и работы…

От всего услышанного мне стало не по себе.

— Этому можно как-то противостоять? — спросила я осипшим внезапно голосом.

— Противостоять любому лиху можно. Но мы — здесь, а муж твой — там. Так что сама урок снимать будешь.

— Каким образом?

— Таким же, как супруг твой его получил.

К полудню мы втроем с Алексеем Петровичем и Федором отправились в степь. Ехали на двух конях: Алексей Петрович на пегой кобылке впереди, мы с Федором на гнедом жеребце сзади. К луке отцовского седла Федор привязал небольшую канистру, в которой тяжело плескалась какая-то жидкость и пустое ведро. Нашим «багажом» были две старинные шашки, три кинжала в кожаных ножнах, шашлычные шампуры, ножи и вилки. За спиной у каждого из мужчин висело по охотничьему ружью.

Мы ехали довольно долго и заехали далеко в степь. Спешились у небольшого кургана (или просто бугра?); я тут же стала разминать ноги, затекшие от неудобного положения и тряской езды. Мужчины сняли «багаж», стреножили коней и… растянулись на пригорке, будто намереваясь поспать. Я, недоумевая, присела рядом и хотела спросить, в чем, собственно, дело, и даже уже открыла рот, но, взглянув на Алексея Петровича, увидела, что глаза его не закрыты, а внимательно смотрят на солнце. Я посмотрела на Федора: его взгляд был устремлен туда же. Машинально я тоже глянула на солнце и — зажмурилась от резкого света. Так они лежали, а я сидела минут около сорока. Затем они поднялись, Алексей Петрович загадочно бросил «Пора!». Мужчины засуетились.

Ведро они поставили в центре бугра, чуть окопав землей — для устойчивости. В него налили из канистры белого игристого вина (вот что за жидкость плескалась там!).

— Полынное, — пояснил Федор.

Шашки, кинжалы, ножи и шампуры разложили вокруг ведра с хмельным напитком; их было двенадцать штук, вся эта конструкция больше всего напоминала причудливый циферблат. Солнце достигло зенита и отразилось в вине. Мужчины стали за кругом из холодного оружия друг напротив друга, и, двигаясь против солнца, начали по очереди что-то громко и резко выкрикивать на непонятном мне языке. Когда один кричал, другой наклонялся, выхватывал шашку, кинжал, нож или шампур и окунал его в ведро. Это непонятное действо продолжалось пока отражение солнца не покинуло пределы ведра; от места, где стояли мужчины, исходила плотная, агрессивная энергия, мне казалось, что я вижу ее жесткие лучи, пронизывающие все вокруг.

Ритуал закончился. Алексей Петрович перелил вино обратно в канистру:

— Это тебе для мужа, — сказал он. — И для его коллег.

И хитро подмигнул.

Когда я покидала Калитвинский хутор, Домна Федоровна сказала мне на прощанье:

— Сделаешь все, как Леша тебя научил, а после — не удивляйся. Радость, она как и беда, одна не приходит. Добра будет много у тебя, главное, голову не теряй и Спасу следуй. Сама будешь в Спасе — и родным твоим хорошо заживется.

Федор провожал меня один. Алексей Петрович тоже хотел поехать на вокзал: три большие сумки, нагруженные медом, вареньем, соленьями и салом да плюс канистра вина — ноша не для одного, но Домна Федоровна взглядом остановила его. (Чем опять привела меня в смущение.) Погрузив вещи в вагон, мы вышли на перрон — поезд «Кисловодск-Санкт-Петербург» стоит в Ростове полчаса. Я чувствовала себя неловко; мы молчали, говорить было не о чем. Объявили отправление, я стала прощаться, и тут Федор извлек откуда-то из глубин куртки изумительной красоты темно-бордовую розу и протянул мне:

— «Черная магия». Поздний сорт. После нее у нас на Дону розы уже не цветут.

И тут же поправился:

— До следующей весны, конечно!

Как и велел мне Алексей Петрович, я, по возвращении домой, предложила мужу устроить небольшой праздник и пригласить к нам в гости всех его коллег. Кстати нашелся и повод — годовщина нашей свадьбы… Гостей я угощала донскими гостинцами, и, разумеется, тем самым полынным вином. Я очень рассчитывала на то, что предпринятые Алексеем Петровичем и Федором «контрмеры» помогут мне выручить мужа из беды. Но, признаться, я не ожидала, что все сделанное ими окажет такое быстрое и сильное действие. События развивались молниеносно. После вечеринки, едва гости разошлись, моего мужа начало рвать и лихорадить. Пот катил с него градом, температура всю ночь была под сорок, а под утро все резко закончилось, и он заснул сном младенца, как будто и не было ничего. На следующий день я не могла нарадоваться: он выглядел как прежде — здоровым и сильным, с лица ушли отеки и желтизна, глаза прояснились, в них снова засветилась мысль. И еще, он сказал мне, что вчера выпил последний в своей жизни стакан вина.

В тот же день вечером позвонил его близкий друг, коллега по институту и со-руководитель проекта. Я сняла трубку, узнала кто звонит, и уже хотела позвать мужа, но человек на том конце провода сказал, что хочет поговорить со мной. Я удивилась, но стала слушать. Друг моего мужа долго и путано что-то объяснял мне, а затем попросил простить его и не держать зла. Ответа на вопрос — за что простить? — я не дождалась. Через несколько дней муж сообщил мне, что друг, который мне звонил, уволился из института. Таким образом, единственным руководителем грантового проекта остался мой муж, и на его плечи взвалилась двойная работа и двойная ответственность. Это показалось нам не слишком хорошей новостью, но немного погодя выяснилось, что, коль скоро мой муж вынужден работать вдвое больше, ему положена и двойная оплата! А это значило, что представилась возможность отработать потраченные не по назначению средства. Это было весьма кстати: оправившись от его «урока», мы тут же составили список знакомых, у кого можно взять взаймы…

Но и это был не последний сюрприз. Работая вдвое больше, мой муж вплотную приблизился к важному (и, главное, нужному!) открытию. И тут же получил несколько очень выгодных предложений от крупнейших мировых институтов. Вот так Путь Спаса чудесным образом преобразил не только мою жизнь, но и жизнь моих близких.


[проповедь]

Спасение любовью


Всякий знает отчаянье падения и тьмы беспроглядной, когда не брезжит не единый огонек надежды. Но не всякий понимает: там, где дно, близок свет, близок как никогда, ведь сумерки ночи темнее всего перед самой зарей! Ты спустился на дно бед и горестей? Голову вверх подыми: там увидишь звезду, это — Надежда твоя. Многих отчаянье давит, и гибнут они, как под колесами гибнут лягушки. Но смерть их — в отчаянье их, в безверии их. Тот, в ком жажда жизни недостаточно сильна, достоин участи этой. Вперед иди и борись, и карабкайся, бейся — и тогда смерть отступит, и встретишь ты ветер попутный, что к пристани нужной твой парус пригонит. А если случится беда не с тобою, а с ближним твоим? В этом случае ветер — любовь, лишь она паруса наполняет и силы дает поднять душу живую со дна — любою ценою, даже ценою души или жизни своей. «Никто не имеет большей любви, кто душу свою положит за друга своего» — Христос говорил. Во имя спасения ближнего отречься от себя самого, и в скверну втоптаться, утопиться в болоте отчаянья, слез и греха… Это страшно бывает, даже смерть не страшит порою так, как страшит унижение и возможность остаться навсегда на дне жизни. Но вспомни Адама: чем Ева была для него? Плоть от плоти его, кость от кости его. И узнал себя в ней первомужчина, а первоженщина в нем угадала себя. Значит, ближний твой — часть тебя самого, и, спасая его, ты для себя тропинку к спасенью торишь. В этом — сущность любви, и святость любого человеческого существа. Кто святее, священнее всех? Сам Господь. Ибо ты, человек, лишь способен любить половину свою и спасать ее в горестный час, а Господь любит мир весь без остатка и нисходит на дно каждый миг, чтоб любая презренная тварь ощутила величие мира и свет, и полет. Жизнь — в любви, смысл — в любви, потому говори, как молитву: «Люблю!», повторяй это слово, и любовью спасешься, и мир, осиянный любовью твоей, спасен будет.

[конец проповеди]


[1] Вместо эпилога


Прошло чуть больше полугода, и мы с Домной Федоровной встретились вновь. Целительница приехала в Петербург поклониться местным святыням (раз в год она обязательно совершает паломничество в какой-нибудь из российских монастырей). И, разумеется, остановилась у нас. Несмотря на то, что в нашей квартире всего одна комната, ни я, ни мой муж не могли позволить моей донской хозяйке воспользоваться услугами паломнической гостиницы. Во-первых, это было бы крайне невежливо по отношению к знахарке, столь сердечно принимавшей меня у себя на хуторе. А во-вторых, со времени ее звонка, когда она сообщила, что едет в Петербург, я считала дни до того момента, когда я снова смогу увидеть свою духовную наставницу и сгорала от желания поговорить с ней.

Несмотря на то, что конец апреля в Институте — самое сумасшедшее время (период защиты дипломов и зачетных недель перед весенней сессией), я выпросила выходной день. Дождавшись, когда муж уйдет на работу, мы с Домной Федоровной уселись на кухне, и, согревая время от времени чай, наговорились всласть. За окном серели тучи, капал мелкий дождичек, а у меня в доме царила настоящая весна. Донская сирень темно-лилового и белого цветов наполнила нашу маленькую квартирку дивным ароматом и сиянием южного солнца. Эту чудную сирень, закутанную в газеты и поставленную в ведро с водой передал мне в качестве гостинца Федор. Вместе с гостинцем целительница привезла радостную весть: Федор, гостюя у сестры в Краснодаре, встретил хорошую девушку и собирается осенью жениться. А сейчас строит свой дом на свободном участке рядом с кузницей. Кстати, он надеется, что я приеду к ним на свадьбу…

Я была искренне рада такому повороту событий и, разумеется, ответила, что приложу все силы, чтобы вырваться на Дон осенью. Домна Федоровна рассмеялась: «то не твоя забота, доня — Спас все устроит самым лучшим образом, а силы побереги для другого».

Вспомнив обширные калитвинские угодья, я вздохнула и вслух подумала: какое это, должно быть, счастье — иметь свою землю и возможность вот так вот запросто строить свой дом… А у нас только тесная «однушка», в которой и ремонт-то сделать руки не доходят, да и как его сделаешь: все заполонили собой книги и рукописи, самим скоро жить негде будет. Домна Федоровна на это ответила, что главное — быть на Пути, и тогда все, что нужно, придет само собой. При этом она заметила, что прежде чем думать о более просторном жилье, надо обустроить имеющееся.

— А у тебя, доня, — промолвила она строго, — не то дом, не то сарай. Несправно это, неправильно. Кто свой угол в беспорядке содержит, тому в хоромах не жить.

Я удивилась: как же мне еще обустроить жилье, ведь все — на первый взгляд — разложено по полочкам и в квартире у нас пусть тесно, но все-таки убрано. Какой же тут беспорядок? Целительница объяснила: каждой вещи положено свое место. А у меня в доме и вещи, и места смешаны, пространство сдвинуто, сломано и совсем не способствует ни нормальной работе, ни благополучной семейной жизни. Я тут же спросила ее, что она имеет в виду, но вместо ответа знахарка прошла в комнату, по-хозяйски оглядела ее и… начала снимать книги с полок.

До вечера мы занимались перестановкой. Результат превзошел все ожидания: пространство комнаты освободилось и задышало, находиться в нем было теперь приятно и комфортно. Я не могла нарадоваться: «просто какой-то казачий феншуй!» — с восторгом и смехом заявила я знахарке. Домна Федоровна тоже рассмеялась и сказала мне, что на этот раз я как никогда близка к истине: оказывается, в Казачьем Спасе существует специальная система ведения дома, а называют ее «Справный дом». Система мудрая и простая, а главное — подходящая для русского человека: ведь возникла она, как и Казачий Спас, в нашем отечестве.

— А что же Федор, — спросила я, — тоже будет обустраивать свое жилье согласно Казачьему Спасу?

Домна Федоровна утвердительно кивнула головой и добавила, что ему-то придется пройти все этапы построения Справного Дома, ведь начал он с самого начала. И он уж постарается сделать все по правилам, потому что дом — это основа семейного благополучия.

От этих слов внутри меня словно зажегся маленький огонек. «Как было бы здорово понаблюдать за обустройством этого самого Справного Дома, а может, и поучаствовать в нем?» — помечталось мне, но тут же с грустью подумалось, что предстоящая летом поездка на Дон будет полностью посвящена раскопкам, и в этот раз свободного времени у меня не будет совсем: экспедиция предполагалась серьезная.

От этих грустных размышлений меня оторвал голос знахарки:

— Сегодня не тает, а завтра — кто Божье знает? — улыбаясь, промолвила она. — Одному Спасу ведомо, когда что сотворить и кому что назначить. Кому — раскопки, а кому — Справный дом.


^ Книга вторая


Справный Дом


Предисловие


Летом 2001 года судьба свела меня с донской казачкой Домной Федоровной Калитвиной. Эта шестидесятилетняя женщина принадлежит к старинному роду казаков-характерников, хранителей древнего знания о Казачьем Спасе (так исстари называли духовную традицию, вобравшую в себя уникальный опыт выживания десятков поколений вольных людей, селившихся на донских берегах со времен татаро-монгольских орд).

Мое знакомство с семьей Калитвиных началось с трагического для меня обстоятельства: проводя раскопки степного кургана, я чуть не стала жертвой проклятия, которым, по легенде, хан Батый заклял зарытое им в кургане золото. Благодаря врачебному мастерству и духовным знаниям Домны Калитвиной я благополучно избежала смерти. Тогда же и началось мое обучение Казачьему Спасу. Почти целое лето (с небольшими перерывами) и часть осени я жила на хуторе казаков Калитвиных. Изо дня в день Домна Федоровна посвящала меня в таинства Казачьего Спаса, учила духовным практикам, упражнениям и ритуалам, помогающим человеку достичь гармонии и равновесия, стать единым целым с окружающим миром. Постепенно мне открывалась суть древнего знания. Первые шаги на этом пути описаны в моей книге о Домне Калитвиной «Путь Спаса».

Второй этап обучения (он пришелся на следующее лето) был почти полностью посвящен своду знаний, который в Казачьем Спасе именуется «Справный дом». Это система обустройства и ведения дома, гармонично вписанного в пространство Вселенной: дома – помощника, дома – хранителя, дома – родового гнезда.

Казаки издавна считали, что только жилье, устроенное по всем правилам Казачьего Спаса, может принести человеку семейное благополучие, достаток и благоденствие. Ныне знающие люди видят корень всех бед современного общества именно в отсутствии такого жилья…

Безусловно, описанная в этой книге система домоустройства, предназначена прежде всего для жизни на своей земле, в своем собственном доме. Однако, используя общие правила и следуя закону Казачьего Спаса, городской житель сможет без труда превратить типовую квартиру в Справный дом.


[1]Глава 1

[1]^ Жилье — жило — жизнь


Ночь проглотила короткие вечерние сумерки. В окне виднелось только отражение мятых простыней на верхних полках и темного зеркала на двери купе. Время от времени в нем вспыхивали и тут же гасли огни полустанков, на которых никогда не останавливаются скорые поезда — такие, как тот, что сейчас уносил меня вдаль от городских проблем к вольным донским степям. В дороге прошли уже сутки, в Ростов мы приедем ранним утром, и надо бы поспать… Но сон никак не шел в голову, я сидела и смотрела в черноту за окном, представляя себе Калитвинский хутор, свою любимую наставницу и ее добродушное семейство. Мне грезился ухоженный, весь в цветах, двор, роскошный сад, где уже наверняка поспела черешня, кузня, пасека, и — новый дом Федора, сына хозяйки. Осенью он собрался жениться, и теперь на хуторе вовсю кипит строительство. Почему-то думалось, что место для дома Федор определил именно в центре сада, где, закрытые пленкой даже в самую сильную жару, растут хризантемы капризных экзотических сортов, привезенные в подарок хозяйке одним из старших сыновей…

В апреле, будучи у меня в гостях, Домна Федоровна рассказывала, что Федор строит новое жилище согласно Казачьему Спасу, и я тут же загорелась идеей принять участие в создании Справного Дома. Но тогда это казалось лишь мечтой: на все лето у меня были запланированы масштабные раскопки, и, хотя проводиться они должны были недалеко от хутора, времени на общение с наставницей (а тем более на то, чтобы помогать хозяевам в стройке), у меня не нашлось бы в любом случае. Но Домна Федоровна посоветовала мне не расстраиваться, а во всем положиться на Спас. И действительно, прошел только месяц, как все устроилось самым чудесным образом. В конце мая из Академии Наук в Институт пришел запрос по моему кургану. Оказалось, что раскопки на территории Среднего Дона по закону не могут осуществляться на уровне университетских исследований, и все собранные материалы следует передать в Академию. Узнав об этом, я ничуть не расстроилась: во-первых, у меня полностью освобождалось лето — все прочие экспедиции были уже распределены по группам и (самое главное!) по финансам. А во-вторых, академические археологи, запретив полевые работы от имени Института, все-таки попросили меня, как специалиста, хорошо знающего местность, поработать на раскопках (назначенных на середину августа) консультантом.

Словом, на Дону по делам исследовательским мне предстояло появиться лишь в конце лета, а потому сразу же по окончании сессии я с чистой совестью взяла отпуск и отправилась на хутор к целительнице. Однако в этот раз я ехала не одна: помня слова знахарки о том, что мужа нельзя оставлять надолго, я уговорила его поехать со мной. (Тем более что отдых Володе был нужен как никому другому: он только-только завершил сложнейший грантовый проект, а в августе ему предстояла двухмесячная поездка в Европу, перед которой надо было отвлечься от научных проблем и набраться сил.)

Нас встретил Федор на своей "Газели", но сразу домой не повез: сыну знахарки понадобилось прикупить в Ростове кое-что для строительства.

В хутор мы добрались только к полудню; расцеловавшись с хозяевами и вручив привезенные подарки, я зашла на баз и сразу же бросила взгляд в центр сада, однако не увидела никаких изменений: оранжерея стояла там же, где и всегда… Я крикнула Федора, спросила, где же строится новый дом, в ответ он неопределенно махнул рукой куда-то в сторону. Я повернула голову в том направлении, но за деревьями ничего не было видно. Тут меня позвала хозяйка и сказала, что баня для нас готова. Так и не увидев стройки, мы с Володей пошли мыться и стираться с дороги.

Поселили нас в доме-больнице; мой муж с радостным удивлением оглядывал обстановку, отмечал, как все в доме устроено разумно, просто и уютно; походил по комнатам, уважительно просмотрел названия на корешках книг. Было заметно, что ему здесь нравится, и я вздохнула с облегчением: честно говоря, до этого момента я не очень хорошо себе представляла своего мужа (до мозга костей пропитанного городским образом жизни) в сельской среде.

Разложив вещи по полочкам, мы вышли на залитый солнцем двор. Хозяйка в летней кухне собирала обед для строителей, заметив нас, попросила минут пять обождать, пока она не отправит Федора с кастрюлями и посудой на "план"*; потом займется нами. Но мне до того не терпелось посмотреть место, где ее сын решил поставить дом, что я попросила Домну Федоровну не заботиться о нас специально, а разрешить пообедать вместе с рабочими. (Тем более что сейчас ее семья столовалась там: дом должен быть готов к свадьбе, и строиться Федору помогали все, от мала до велика.)


[примечание]

*План — на Юге общее название участка, где строится новый дом (относится только к частному строительству). (Здесь и далее примечания автора.)


Честно говоря, место, где на каменном, в метр вышиной, постаменте цокольного этажа стоял уже почти готовый (но без крыши) сруб, меня разочаровало. В голой степи, близко от пыльной дороги, никаких внешних красот — ни реки, ни деревьев, лишь негустой перелесок позади (да и то где-то вдалеке). Мне подумалось, что уж кто-кто, а Калитвины должны были выбрать место для жилища, прямо скажем, поживописнее. Удивило меня и то, что строящийся дом — деревянный. Бревна, правда, были добротные и ровные, прилегали в венцах одно к одному, без зазоров и щелей. Но все-таки мне казалось, что столь зажиточная семья может позволить себе дом "побогаче" — из природного камня или модного здесь "итальянца" (итальянского кирпича). Разумеется, я ничего не сказала хозяевам, улыбалась, хвалила сруб, обошла вокруг стройку, вошла внутрь… Федор планировал сделать в доме три комнаты, но перегородок еще не было: это дело последнее, сначала надо поставить печь (у казаков она располагается не в углу, как в русских избах, а в центре дома — отголосок старой дружбы с кочевниками). Пока же на месте печи красовалась… невысокая молодая рябинка в кадке с землей. Алексей Петрович пояснил, что это — первое дерево в новом хозяйстве, и пока сруб не покроют крышей, оно должно стоять в пределах дома, затем его пересадят во двор. Такое "домовое дерево" — древо новой жизни — заряжает строящийся дом энергией роста и процветания.

А вот моего мужа стройка привела в восторг. Он с явным удовольствием разговаривал с плотниками, трогал инструменты, вникал в технологии, и, в конце концов, заявил, что не хочет праздно болтаться по окрестностям, а желает включиться в работу. Меня это потрясло до глубины души: вот тебе и научный сотрудник! Никогда в жизни не видела Володю с пилой, топором или прочим инструментом в руках…

После обеда муж так и остался на "плану", а мы с Домной Федоровной собрали посуду и пошли домой. Перемыв кастрюли и тарелки, мы уселись на скамеечках во дворе с двумя тазиками вишни: к ужину хозяйка на всю бригаду наготовит вареников. Очищая сочные вишни от косточек (естественно, отправляя при этом каждую вторую ягоду в рот), я начала осторожно расспрашивать хозяйку о месте строительства, выборе материалов… Мое недоумение не укрылось от острого глаза знахарки:

— Что, Дарья, думаешь — место для дома некрасивое, пустое? Ну так ведь не место красит человека, а человек — место. Когда наши предки сюда пришли, тоже кругом одна степь была. А Федюня там строится не вдруг: хоть и пусто, и дорога рядом, а место непростое, сильное.

— Что значит сильное, Домна Федоровна?

— А то. Давно еще примечали: как лошадей в ночное гнать, так один-два коника там непременно встанут, постоят. И когда стадо станичное на выпас идет, коровы телые часто отдыхать ложатся. Сила там для живого хорошая, благодатная. А дом ведь это и есть жизнь.

Последних ее слов я не поняла: ну да, в доме проходит значительная часть жизни, но есть еще и работа, и путешествия…

Знахарка разъяснила:

— Я тебе про самое слово толкую. Дом, хата, квартира — это все имена, чтобы как-то форму обозначить. А суть в другом слове скрыта, и слово это — жилище, жило. Оно и значит жизнь. Худо тому, у кого жила нету.

— Жила, в смысле, жилья постоянного?

— Да нет, я про другое гуторю. Ну вот сама же знаешь, как бывает иногда — квартира есть своя у человека, большая, богатая, или дом отстроят — что дворец. А счастья нет, в семье раздоры, жизнь не ладится. Значит, дом несправный, без жила.

— И почему же это происходит?

— По разным причинам. Может, построили там, где нельзя.

— А где нельзя?

— Там, где могила, или кладбище было. Вообще, рядом с кладбищем жить не следует. Мертвое место живому мешать будет. И церковь — тоже нехорошо, когда коло дома находится. А уж на месте порушенного храма селиться и вовсе не к добру. Еще где дорога раньше проходила, строиться не след — счастье в доме не задержится.

— Ну, а мне, например, как узнать, в хорошем месте дом расположен, где квартира наша находится, или нет? Строили-то до нас еще…

— Узнать ты можешь очень просто. Есть растения особые, к энергиям чуткие. При тяжелой, плохой энергетике они погибают, сохнут.

— И что же это за растения?

— Розы к энергетическим влияниям чувствительные, олеандры. И хвойные растения — елочка, кипарис, можжевельник. Но у тебя — я и так скажу — место не плохое. Хотя и не сильное, так себе, нейтральное. Таких мест у вас в городе большинство. Тоже жить можно, когда выбора нет. Но все равно, справный дом без жила не устроить. Когда жило есть, и лачужка хоромами кажется. Кстати, вот еще слово хорошее — хоромы, храм то есть. Дом ведь, что храм, Духом Святым стоит.

Знахарка значительно помолчала.

— Значит, сперва надо место подобрать пригодное, счастливое, как мы Феде выбрали. Оно, кстати, местечко-то, не такое уж и бестолковое, как тебе сперва показалось. Пойдешь другой раз, присмотрись: пригорочек под фундамент ровненький, на плану землица хорошая, жирная, много ключей под ней — хоть колодец ставь, хоть колонку. Коли есть влага подземная, значит, сад-огород будет расти знатно, ни в какую жару не усохнет. Мы с Алешкой еще много лет тому думали: если что, новую хату там ставить нужно. Ну, и по весне еще, перед началом стройки, проверяли — будет там счастье или нет. По всему вышло, что будет.

— И как же это проверить можно?

— В любой четверг Великого поста в ночь на пятницу надо в том месте, где фундамент планируешь ставить, насыпать зерна по четырем сторонам — на Восток, Запад, Север и Юг. Посредине крестик еще ставят у нас деревянный. С утра, как солнце взойдет, надо идти смотреть. Если зерно нетронутое — место правильное, можно дом ставить. Ну, а если мыши растащили либо ветром разнесло — счастья не жди. Здесь же Федьке повезло вдвойне: мало что пшеница осталась целая, так за ночь ее еще и снежком присыпало. Знак хороший, к прибыли, к богатству.

Ворожея как бы задумалась и прибавила:

— Я тебе вообще, доня, скажу: ежели в чем сомневаешься, или не знаешь, как поступить, или вопрос какой тебя мучит — можно так же делать.

Я ее не поняла:

— Как, Домна Федоровна? Вы о чем?

— О зернышках. Допустим, надо тебе решение какое-то принять, а не знаешь — верное оно или нет. Так ты на ночь на балконе горсточку зерна насыпь, крестик из палочек туда воткни и загадай. Если к утру не тронуто зерно — все хорошо, если неполная кучка — лучше другой путь поискать.

Знахарка подвинула к себе мой тазик с вишнями: свой она уже перебрала и очистила, а в моем оставалось еще больше половины.

— Место, стало быть, мы выбрали. Следом надо время подгадать правильное. Дело такое всегда начинают Великим Постом, на молодике (в новолуние то бишь). Тут и году начало (ты ж знаешь, предки наши, в языческие еще времена, не от января год считали, как мы сейчас, а от Масленицы), и деревья, трава, зелень всякая после зимы просыпаются, и солнышко силу набирает. Все к прибавлению идет, вот и дом новый этой энергией напитывается. Перед тем как фундамент заливать, яму роют квадратную, в размер дома, а на дне ее чертят крест по сторонам света. Крест этот делит место на четыре части. Кто в доме хозяин будет, тот приносит с четырех полей камни и по центру квадратов зарывает. Это, стало быть, для того чтобы детишки в доме водились, как хлеб на тех полях. К Пасхе фундамент заливаем, да не просто так: под него жило кладется.

— Как — кладется? Жило это что, какой-то особый строительный материал, что ли?

Знахарка улыбнулась:

— Нет, доня, жило тут — не лес и не кирпичи, а энергия жизненная. Еще так мы зовем вещи особые, их земле дарят, чтобы дом держала. Раньше петуха с куркой под фундамент закапывали, а теперь кладем шерсти клочок, колос пшеничный и свечку с церкви. Еще монет медных и серебряных накидаем по всем углам. Под стодарник крестик надо зарыть обязательно, и бутылочку со святой водой.

— Подо что?

— Под стодарник. Место в доме, где иконы висят. Красный угол, то есть. Так вот, — продолжала она, — фундамент мы освятили, можно заливать. К Преполовению он подсохнет, время сруб ставить, чтобы Троицу захватить. Самое доброе время, у нас говорят — без Троицы дом не строится. В Петров пост как раз крышу крыть начинаем.

— Кстати, Домна Федоровна… У вас дома — каменные, а Федор строит деревянный…

Целительница улыбнулась.

— Что, думаешь, денег сынку на кирпич пожалели?

— Нет, ну что вы… — я смутилась. — Просто я вообще на Дону деревянных домов мало видела, в основном каменные все.

— В основном, доня, не каменные, а рубленые, саманом обмазанные. Вот уж не думала, что археолог может настолько не разбираться в жилищах. И наш с Алексеем дом такой, и тот, где ты с мужем живешь, тоже. Так дома в старину строили, и я тебе скажу, этот способ гораздо лучше, чем кирпич или камень. Дерево тепло дает, саман его удерживает. Зимой дом прогревается быстро, и не стынет, а летом прохладу хранит. Стены бревенчато-саманные — не чета кирпичным. Дерево дышит, и саман дышит — структура-то в нем пористая, воздушная.


[примечание]

*Саман — необожжённый кирпич-сырец, приготовленный из глины с добавлением резаной соломы и навоза


— Но кирпичный-то дом все-таки долговечнее…

— А вот и не скажи. Ты как думаешь, сколько лет хате, где я вас поселила?

— Ну… лет пятьдесят.

— Двести лет ей с лишком! Самый первый дом Калитвинский. С него хутор повелся.

Я изумилась.

— Но этого не может быть! Он же, как новенький! Нарядный такой домик, как после ремонта.

— Потому через весну белим и красим. Кто о доме заботится, у того он и тысячу лет простоит. А саман кирпича прочнее, только влаги боится, ну да от этого уберечь проще простого: надо свес кровельный подлиннее да поширше делать. Ну, и следить, чтобы крыша не протекала.

— Так значит, сруб еще обмазывать будете?

— А как же! Как матицу положим, так и начнем.

Домна Федоровна дочистила последнюю ягодку, ссыпала вишни в один таз, и мы пошли на кухню. Там целительница растопила грубку, поставила кипятиться в огромной кастрюле воду. Затем тонко раскатала тесто, при помощи широкого бокала нарезала его кружочками; эти заготовки (которых было штук триста, не меньше) заняли весь стол. Мы принялись лепить вареники. У знахарки это получалось быстро и ловко, я, стараясь получше защипнуть края, чтобы не разошлись при варке, натужно пыхтела и тратила на каждый вареник не меньше минуты. Хозяйку это веселило, и, смеясь, она продолжала рассказывать про жилье и жило:

— Жило не только под фундамент кладут. И под пол, и под потолок прилаживают, и на чердак кидают. Дом ведь Вселенной подобен: есть в нем подземный мир, земной и небесный. Каждый этот мир освятить надо, жизнь в него вдохнуть. Тогда и люди в доме будут здоровы и счастливы.

Я вздохнула.

— Значит, нам в городе жило в доме не светит. Какое там — выбор места и все остальное. Был бы угол свой, и то радость.

— Угол свой тоже обустраивать с умом надо, — возразила знахарка. — А я тебе, доня, скажу — жило в любом жилище человеческом находиться может. Даже на самой разнесчастной земле. Лучше, конечно, чтобы дом стоял на хорошем месте, окошки в правильную сторону выходили, вход, где положено размещался. Но раз не получается, надо другими способами дом жизненной энергией заряжать.

— Какими, например?

— Например, сделать ремонт. Но не просто сделать, а соблюсти все по времени, как я тебе только что рассказывала. Жило где надо покласть (под фундамент зарыть в городском доме, ясное дело, не получится, но в углы положить под пол или под плинтуса — вполне возможно). Углы святой водой окропить и молитву прочитать особую. Ту молитву я тебе вечером дам списать, дома у себя над углами почитаешь. В этом году вы с ремонтом уже не затеетесь, ну да, углы освящать и без ремонта можно. А на следующую весну сделайте, вам давно пора квартирку-то в порядок приводить.

— Да, да я давно хочу! И Вовка уже созрел… Только вы мне все расскажите, как делать надо!

— Расскажу, покажу, посмотришь, поучишься, только не вдруг, а постепенно. Торопиться нам некуда — лето впереди.

Знахарка долепила последний вареник, поднялась и стала по одному опускать их в кипящую воду. Я стояла рядом: мне надо было вылавливать широченной шумовкой готовые вареники и складывать их в другую кастрюлю, на дне которой желтыми айсбергами высились куски топленого масла. За делами и разговорами прошли часы, солнце клонилось к закату. Пришел Федор; Домна Федоровна кивком головы указала ему на кастрюлю с готовыми варениками. Он легко подхватил ее и понес на стройку. Мы двинулись за ним; хозяйка несла тарелки и чашки, я — большую макитру* со сметаной.


[примечание]

*Макитра — глиняный горшок с широким горлом.


Когда мы пришли, плотники уже собирали инструменты. Увидев Федора с кастрюлей, они обрадовались, засуетились, стараясь скорее закончить дела. Муж подошел к нам, обнял меня. Его футболка была волглой от пота, волосы тоже взмокли, но всем своим видом он излучал удовольствие и счастье.

— Во! — сказал он мне радостно и показал ладони: на них вспухли свежие мозоли.

После еды рабочие по очереди отправились в летний душ, устроенный тут же, на участке; Володя с ними. Я подождала, пока он вымоется, и мы пошли домой.

После физической работы на свежем воздухе мой муж уснул мгновенно, чуть голова коснулась подушки. Я потушила свет в нашей комнате и пошла в кабинет знахарки, переписывать молитву. Она была записана в одной из старинных тетрадей бабушки Оксиньи — той самой ученой книжницы, что тщательно заносила знания, касающиеся Казачьего Спаса, в тетрадки и книжечки. Я вглядывалась в страницы, будто здоровалась со старым добрым другом. Молитв на благополучие дома было множество, пока я списала только ту, что указала мне Домна Федоровна:


[цитата]

Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Печать буди дому сему. И сем представлен престол Господа вышняго. На престоле сидит сам Господь Саваоф. Коло его сидят вся силы небесныя, ангелы и архангелы, херувими и серафими. Сохраните дом сей от всякого зла. Отыдите сатана от дому его и от рабов Божиих в доме живущих. Во веки сохранит его сам Господь Бог, Пречистая Дева Матерь и со всеми святыми небесными силами от всех четырех стран. Во веки веков. Аминь.

Перед сном я вышла на веранду, вдохнула ночной воздух, в котором еще витали остатки весны, сладко потянулась. На небе зажегся тонкий серп молодого месяца. Приветствуя его, дружно пели сверчки. День кончился, мир задышал ночной, тайной жизнью.

[конец цитаты]


[дневник]

^ Дашин дневник, 27 июня

Первый день в гостях у Домны Федоровны, и уже столько событий!

Планы меняются: прогулкам по степи и любованию южными красотами Вовка предпочел физический труд на стройке. Впрочем, смена деятельности — тоже отдых. Что ж, значит, он будет проходить практику, а я — теорию Справного Дома. Сегодня Домна Федоровна рассказала мне, что главное в доме — жило, особая жизненная энергия. Без нее живущим в доме людям ни счастья, ни благосостояния не достичь. Чтобы в дом привлечь жило, надо совершить ряд практик. Желательно сделать ремонт, причем начинать его нужно в первое новолуние Великого Поста. Под половое покрытие в углах положить клочок шерсти, несколько зернышек и кусочек церковной свечки (вместо свечки можно положить ладан). Также набросать денежной мелочи. Все это делать, приговаривая: "Дух Святой, Спасова рука, Богородицын замок, храните мою храмину!". Если благоприятного времени для начала ремонта ждать еще долго, можно просто освятить углы: зажечь церковную свечу, перекрестить огнем угол, окропить святой водой и проговорить молитву. Освящать углы надо при каждой большой уборке и перед важными событиями.

[конец дневника]


[1]Глава вторая




страница8/17
Дата конвертации24.10.2013
Размер4,27 Mb.
ТипКнига
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   17
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы