Утопия, антиутопия и пиратские утопии icon

Утопия, антиутопия и пиратские утопии



Смотрите также:
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35


Мавры и рамапоги, конечно, имели важные причины материального характера, чтобы думать о себе, как об индейцах: в конце концов у них были индейские предки, — но если мы станем рассматривать их самоназвание в аспекте «мифа», а не только исторически, то обнаружим прямую связь с нашим поиском ВАЗ. В племенных обществах существует то, что некоторые антропологи называют таnnenbunden109: тотемические общества идентифицируют себя с миром «Природы» в акте оборотничества, перевоплощения в животное-тотем (волки-оборотни, ягуары-шаманы, люди-леопарды, ведьмы-кошки и т. д.). В контексте колониального общества (на что указывает Таус-сиг в своей работе о шаманизме, колониализме и дикарях) сила оборотня видится как присущая туземной культуре в целом, поэтому наиболее подавленный сектор общества парадоксальным образом приобретает силу, черпая ее в мифе о своем тайном знании, которого колонизатор боится и жаждет одновременно. Конечно, туземцы на самом деле обладают некоторым тайным знанием; но, отвечая на имперское восприятие туземной культуры как своего рода «духовной дикости», туземцы все более и более осознанно подходят кэтой роли. Даже когда они маргинализованы, их маргинальность излучает ауру магии. До того как пришел белый человек, они были племенами людей. Теперь они «стражи Природы», жители «царства Природы». И вот колонизатор в конце концов соблазнен этим «мифом». Когда америка-нецхочет вырваться и уйти назад к Природе, он с неизбежностью «становится индейцем». Радикальные демократы Массачусетса (духовные наследники радикальных протестантов), которые организовали «бостонское чаепитие» и которые верили в то, что все правительства могут быть уничтожены (весь район Беркшира объявил тогда себя в «царстве Природы»!), считали себя «могавками». Так колонисты, неожиданно обнаружившие, что стали маргиналами по отношению к своей исторической родине, взяли на себя роль маргинализованных туземцев, стремясь, таким образом (по сути) приобщиться к их оккультной силе, к их мистическому сиянию. Мечта «стать индейцем» может быть прослежена в американской истории, культуре и сознании на множестве примеров от «горных людей» до бойскаутов.


Образ сексуальности, связанный с «трехрасовыми» группами также подтверждает нашу гипотезу. «Туземцы», разумеется, всегда имморальны, но расовые ренегаты и отверженные просто должны быть подвержены многообразным извращениям. Буканьеры были мужеложцами, мароны и «горные люди» рожали полукровок, «Джуки и Кал-ликаки» обвинялись в блуде и кровосмешении (ведущим к мутациям вроде полидактилии110), дети их бегали голыми и открыто мастурбировали и т. д. и т. п. Возвращение в «царство Природы» парадоксальным образом позволяет практиковать любые «противоестественные» действия; по крайней мере, в это верили пуритане и сторонники евгеники. И поскольку многие люди в морализаторском и расистском


109 Видимо, опечатка, и автор имел в виду mannerbunden (нем.) — мужские союзы.


110 Полидактилия — генетическая мутация, выражающаяся в появления лишних пальцев на руке.


обществе тайно мечтали о том, чтобы совершать эти развратные действия, они проецировали их на маргинализов, тем самым убеждая себя в том, что уж они-то остаются цивилизованными и чистыми. В действительности некоторые маргинальные сообщества отвергали общепринятую мораль — уж пираты-то точно! — и, без сомнения, делали многое из того, чего желали подавленные цивилизацией. (А вы разве нет?) «Одичание» — это всегда эротический акт, акт обнажения.


Перед тем как закрыть тему «трехрасовых изолятов», я хочу напомнить вам, с каким энтузиазмом Ницше относился к «смешению рас». Находясь под впечатлением силы и красоты сельскохозяйственных гибридов, он предложил межрасовое скрещивание не только как решение проблемы расы, но и как основополагающий принцип для нового человечества, свободного от этнического и национального шовинизма, образ которого, наверное — предшественник «психических кочевников». Мечта Ницше, похоже, также далека от нас сегодня, как была далека от него самого. С шовинизмом до сих пор все ОК. Смешанные культуры остаются в подчиненном положении. Но автономные зоны буканьеров и маронов, исмаэлитов и мавров, рамапо-гов и «калликаков» продолжают существовать, или же продолжают существовать их истории как свидетельство феномена, который Ницше мог бы назвать «Воля к Власти как Исчезновение». Мы должны вернуться к этой теме.

Музыка как организационный принцип


Тем временем, однако, обратимся к истории классического анархизма в свете концепции ВАЗ.


До того как состоялось «закрытие карты», солидная доля антиавторитарной энергии уходила на создание «эскапистских» коммун, различных Фаланстерий и т. д. Любопытно, что некоторые из них создавались не «навсегда», а только лишь до тех пор, пока проект оправдывал себя. По социалистическим/утопическим стандартам эти эксперименты «провалились», и поэтому мы мало о них знаем.


Когда побег за фронтир оказался невозможным, в Европе началась эра революционных городских Комунн. Парижская, Лионская, Марсельская коммуны не просуществовали достаточно долго, чтобы приобрести какие-либо устойчивые свойства, и можно только спрашивать себя, преследовали ли они подобную цель. С нашей точки зрения главная причина обаяния этих образований коренится в духе коммун. В эти и последующие годы анархисты стали практиковать революционное кочевничество, перемещаясь от восстания к восстанию, стремясь сохранить в себе ощущение духовного подъема, которое они испытывали во время этих восстаний. В действительности, некоторые анархисты штирнерианско-ницшеанского направления стали рассматривать этот процесс как самоцель, как способ постоянно открывать для себя все новые и новые автономные зоны, которые появлялись накануне или в ходе войны и революции (ср. с «зоной» Пинчона в его «Радуге гравитации»). Они заявляли, что если бы какая-нибудь социалистическая революция увенчалась успехом, они первыми бы стали противиться ей. Испытывая потребность во всеобщей анархии, они не собирались останавливаться. В России в 1917 году они с радостью встретили свободные Советы: их цель была достигнута. Но как только большевики предали дело Революции, анархисты-индивидуалисты первыми вернулись на тропу войны. После Кронштадта, разумеется, вообще все анархисты осудили «Советский Союз» (какое, однако, противоречие в терминах) и выдвинулись на поиски новых мятежей.


Махновская Украина и анархистская Испания были нацелены на продолжительное существование и, несмотря на издержки непрекращающейся войны, в известной степени преуспели в этом отношении: они не существовали «долго», но они были успешно организованы и могли бы существовать и дальше, если бы не внешняя агрессия. Тем не менее среди всех экспериментов межвоенного периода я выберу для очерка сумасбродную Республику Фиуме, которая известна слабо и которой не предназначалась долгая жизнь. Габриэль Д'Ан-нунцио, декадентский поэт, художник, музыкант, эстет, распутник, безрассудно смелый испытатель первых аэропланов, черный маг, гений и хам, вышел в отставку после Первой мировой войны, имея под своим командованием маленькую армию так называемых «Ардити» (пылкие). В поисках приключений он решил захватить город Фиуме у Югославии и подарить его Италии. После некромантской церемонии со своей любовницей на кладбище в Венеции он отправился завоевывать Фиуме и достиг этого без особых трудностей. Но Италия отвергла его щедрое предложение, а премьер-министр назвал его придурком.


Разозлившись, Д'Анунцио решил провозгласить независимость и посмотреть, сколько он сможет продержаться. Он и один из его друзей-анархистов написали Конституцию, которая провозглашала музыку основой существования государства. Флот (набранный из дезертиров и миланских портовых анархистов-юнионистов) назывался Ускочи, в честь давным-давно исчезнувших пиратов Адриатики, которые когда-то жили на местных прибрежных островах и охотились на венецианские и османские купеческие корабли. Современные Ускочи провели ряд успешных набегов: несколько богатых итальянских торговых судов неожиданно обеспечили республике будущее: в их сейфах оказались деньги! Художники, богема, авантюристы, анархисты (Д'Анунцио переписывался с Малатестой), изгнанники и беженцы, гомосексуалисты, денди из военной среды (униформой республики были черные мундиры с пиратскими «черепом-и-костями» — впоследствии этот символ был украден СС) и причудливые религиозные реформаторы всех расцветок (включая буддистов, теософов и последователей веданты) толпами повалили во Фиуме. Праздник не прекращался ни на минуту. Каждое утро Д'Анунцио читал со своего балкона стихи и манифесты, каждый вечер давался концерт, затем фейерверк. Это и составляло всю деятельность правительства. Спустя восемнадцать месяцев, когда вино и деньги кончились, а итальянский флот, наконец, проявил себя и выпустил пару снарядов по Городскому дворцу, ни у кого уже не было энергии сопротивляться.


Д'Анунцио, подобно многим итальянским анархистам, впоследствии обратился к фашизму — Муссолини (сам бывший анархист-синдикалист), по сути, лично подбил поэта встать на этот путь. К тому времени как Д'Анунцио осознал свою ошибку, было уже слишком поздно: он был слишком стар и болен. Но дуче все равно его убрал — скинул с балкона и сделал его «мучеником». Что до Фиуме, то, хотя этому предприятию не хватало серьезности свободной Украины или Барселоны, его пример может пролить свет на некоторые аспекты нашего исследования. В некотором роде это была одна из последних пиратских утопий (или это единственный известный современный пример). С другой стороны, похоже, что это была почти что первая современная ВАЗ.


Я думаю, что если мы сравним Фиуме с парижским восстанием 1968 года (а также с итальянскими городскими восстаниями начала семидесятых), с американскими контркультурными коммунами и влиянием анархистов и новых левых, мы обязательно найдем известные сходства. Например, то значение, которое придается эстетической теории (ср. с ситуационистами), а также то, что может быть названо «пиратской экономикой», то есть принципы красивой жизни на базе избыточности современного производства. Определенное сходство есть даже в популярности яркой военной формы, концепции музыки как революционной силы и, наконец, в общем для всех этих образований духе непостоянства или готовности изменяться, двигаться, перебраться на другое место, заброшенную ферму или даже на другие уровни реальности. Никто не пытался переехать в другой университет, горный лагерь, гетто, фабрику, оставленный дом, объявить «диктатуру пролетариата» в Фиуме, в Париже или в Милл-бруке. Будет меняться мир или не будет, мы будем путешествовать и жить насыщенной жизнью — таковы были их принципы.


Мюнхенская Советская республика 1919 года также обладала некоторыми чертами ВАЗ, несмотря на то, что, подобно большинству революций, ее первоначальные цели не мыслились как «временные». Участие в правительстве Густава Ландауэра на посту министра культуры и Сильвио Геселя на посту министра экономики, а также других антиавторитарных и крайне либертарианских социалистов, таких как поэт и драматург Эрик Масам, Эрнст Толлер и Рет Марут (писатель, известный как Б. Травен), придало Советам хорошо различимый привкус анархизма. Ландауэр, который провел годы тюремного заключения за работой над великим синтезом концепций Ницше, Прудо-на, Кропоткина, Штирнера, Мейстера Экхарта и других радикальных мистиков, философов эпохи романтизма, знал, что Советы обречены. Он лишь надеялся, что они просуществуют достаточно долго, чтобы быть понятыми. Курт Эйснер, основатель Советов, погибший мученической смертью, буквально верил в то, что поэты и поэзия создадут базис революции. Планировалось отвести значительную часть Баварии под эксперимент по построению анархо-социалистической экономики и общества. Ландауэр выработал ряд предложений для системы Свободных Школ и Народного Театра. Поддержка Советов исходила в основном из беднейших окраин Мюнхена, где проживала богема и рабочий класс, а также от таких групп, как Вандерфогель (неоромантическое молодежное движение), еврейских радикалов (вроде Бубера), экспрессионистов и прочих маргиналов. Поэтому историки отмахиваются от мюнхенской коммуны как от «республики кафе» и принижают ее значение по сравнению с марксистским и спартакист-ским влиянием на немецкую послевоенную революцию. Ландауэр, обставленный коммунистами и в итоге убитый солдатами, находившимися под влиянием оккультного фашистского Общества Туле, заслуживает того, чтобы мы поминали его как святого. Вместо этого даже сегодняшние анархисты не понимают его и предпочитают осуждать за то, что он «продался социалистическому правительству». Если бы Советы просуществовали хотя бы год, мы бы рыдали при упоминании об их красоте, но до того как увяли первые цветы той Весны, дух поэзии был растоптан и мы забыли о ней. Вообразите, каково это было — вдыхать воздух города, в котором министр культуры только что предсказал, что вскоре школьники начнут учить на память стихи Уолта Уитмена. Ах, где моя машина времени...

Воля к власти как исчезновение


Фуко, Бодрийяр и другие продолжительное время занимались обсуждением различных вариантов «исчезновения». Здесь я хочу сказать отом, что ВАЗ в некотором смысле — это тактика исчезновения. Когда теоретики говорят об исчезновении социального, они отчасти имеют в виду невозможность «социальной революции» и отчасти невозможность «государства» — бездну власти, конец властного дискурса. Во-прос, который должен задать себе анархист, должен быть таким: так зачем тогда идти на лобовое столкновение с «властью», которая потеряла весь свой смысл и стала чистой симуляцией? Такое столкновение приведет к опасным и уродливым вспышкам насилия со стороны пустоголовых придурков, у которых остались ключи от всех арсеналов и тюрем. (Вероятно, это только грубое американское искажение возвышенной и тонкой франко-германской теории. Даже если так, что с того? Кто сказал, что понимание идеи необходимо для ее применения?)


Насколько я понимаю, исчезновение — это очень радикальный путь для нашего времени, а вовсе не бедствие и не конец для радикального проекта. Моя интерпретация этой теории, в отличие от нездоровых, вымороченных и нигилистическихтолкований, предлагает приемлемую стратегию для постоянно идущей «революции повседневной жизни»: эта борьба не прекратится даже с прекращением какой бы то ни было политической или социальной революции, потому что ничто, за исключением светопреставления, не может положить конец повседневной жизни или нашим надеждам на лучшее, на Чудесное. И, как сказал Ницше, если бы мир мог прийти к своему концу, логически он уже пришел бы к нему; а раз нет, значит — нет. Или, как сказал один суфий, сколько бы мы не пили запретного вина, мы унесем эту нестерпимую жажду с собой в вечность.


Зерзан и Блэк, независимо друг от друга, отметили так называемые «элементы отказа» (термин Зерзана), которые до некоторой степени могут рассматриваться как симптомы радикальной культуры исчезновения, частично бессознательного, но отчасти и осознаваемого. Они влияют на гораздо большее число людей, чем левые или анархистские идеи. Эти жесты отказа совершаются против институтов власти, и в этом смысле они «негативны», но каждый негативный жест потенциально содержит в себе и «позитивную» сторону — тактику, позволяющую скорее заменять, чем отвергать презираемые институты.


Например, негативный жест, направленный против школьного образования, состоит в «добровольной неграмотности». Поскольку я не разделяю либерального культа грамотности во имя облагораживания общества, я также не могу вполне разделить атмосферу удушливого страха, которая царит вокруг этого феномена: мне нравятся дети, которые выбрасывают книги вместе с мусором, который в них содержится. Тем не менее есть и позитивные альтернативы, которые используют туже энергию исчезновения. Домашнее обучение и ученичество в подмастерьях у мастера параллельно прогулам официальных занятий позволяют избежать школьных застенков. Хакинг — еще одна форма «образования», обладающая известными аспектами «невидимости».


Когда люди в массовом порядке не ходят на выборы, они демонстрируют негативный жест, направленный против политики. «Апатия» (то есть здоровая скука, вызванная лицезрением надоедливого Спектакля) уберегает свыше половины нации от избирательных урн; анархизм никогда не мог достичь подобного! (Как никакому анархизму не снилось недавняя неудача с переписью.) Есть и позитивные параллели: неформальные «сети» как альтернатива политике используются на многих уровнях жизни общества, и неиерархические объединения приобретают популярность даже за пределами анархистского движения, просто потому, что они действуют (ACT UP и Earth First! — примеры таких организаций. Еще один пример, хоть и довольно чудной — Анонимные Алкоголики).


Отказ от работы может принимать формы абсентеизма, пьянства на рабочем месте, саботажа и простой невнимательности, но он может вызвать к жизни новые способы протеста: самозанятость, участие в «теневой» экономике, мошенничество и другие криминальные операции, выращивание марихуаны на продажу и т. д. — все это более или менее «невидимые» действия, по сравнению с традиционной левой тактикой, провоцирующей столкновения, то есть с массовой забастовкой.


Отказ от церкви? Ну, «негативный жест» здесь похоже заключается втом, чтобы... смотреть телевизор. Но позитивные альтернативы включают все неавторитарные формы духовной жизни, от «вне-церковного» христианства, до неоязычества. «Свободные религии», как я люблю это называть, то есть небольшие авторские полусерьезные культы, на которые повлияли такие современные прототипы, как дискордианизм111 и анархо-даосизм, могут быть найдены повсюду в маргинальной Америке. Они предлагают «четвертый путь» за пределы массовых конфессий, телепроповедников-изуверов, бессодержательного и коммерциализованного «нью-эйджа». Можно сказать, что главный шаг к отказу от ортодоксальности состоит в конструировании «частной морали» в ницшеанском смысле: духовности «свободных духом».


Негативный отказ от дома — это «бездомность», которая в большинстве случаев рассматривается как несчастье, ведь никто не хочет по чужой воле стать бродягой. Но «бездомность» может быть и в некотором роде добродетелью, приключением — как это обстоит в широком международном движении сквоттеров, современных сезонных рабочих.


Негативный отказ от семьи — это обычный развод или другая форма прекращения связей. Позитивная альтернатива исходит от осознания того, что жизнь может быть счастливей без нуклеарной семьи, и пусть расцветают все цветы — от неполной семьи до шведских семей или группы любовников. «Европейский проект» ведет отчаянные арьергардные бои, чтобы защитить «семью» — эдипово нытье лежит в сердце Контроля. Альтернативы и так существуют — но им приходится скрываться, особенно в условиях начавшейся еще в 1980—1990-х годах Войны против Секса.


В чем состоит отказ от Искусства? «Негативный жест» здесь — это не глупый нигилизм «бунта против искусства» и не обезображивание известных полотен, а почти повсеместная зеленая тоска, которая охватывает большинство людей при одном упоминании об искусстве. Но в чем может состоять «позитивный жест»? Можно ли вообразить эстетику, которая не продается, которая удаляет себя из Истории и даже с рынка или по крайней мере нацелена на это, которая стремится заменить репрезентацию присутствием? Каким образом присутствие может вовлекаться в репрезентацию (и преодолевать ее)?


111 Дискордианизм — полушутливый культ, основанный в 1958—1959 гг. Гретом Хиллом и Керри Торнли, допускающий первичность хаоса, а не порядка, и предполагающий поклонение богине раздора Эрис.


«Лингвистика Хаоса» отслеживает присутствие, которое постоянно ускользает от жесткого порядка языка и знаковых систем; виртуальное присутствие, мимолетное, latif («тонкая субстанция» в терминах суфийской алхимии») — Странный Аттрактор, вокруг которого вьются мемы, хаотическим образом формируя новые неожиданные структуры. Таким образом, у нас есть эстетика границы между хаосом и порядком, эстетика маргинального, область «катастрофы», где распад системы — то же самое, что просветление...


Исчезновение художника является «вытеснением и реализацией искусства» в терминах ситуационистов. Но откуда мы бежим? И услышат ли о нас когда-нибудь вновь? Мы ушли к кроатанам — какова наша судьба? Все наше искусство состоит из прощальной записки к истории — «Ушли к кроатанам», — но где это и что мы будем там делать?


Прежде всего: мы не говорим о том, чтобы буквально исчезнуть из мира и будущего, которое его ждет. Это не побег назад в пещеры, в палеолитическое «общество первобытного отдохновения» — не утопия, утвержденная на веки вечные, не убежище в горах, не остров; кроме того — не постреволюционная утопия, — скорее всего вообще не революция! Это также не «вону»112, не анархистская космическая станция, и мы не принимаем бодрийяровский вариант «исчезновения» как погружения в тень молчаливого большинства, в иронический гиперконформизм. Я не имею ничего против Рембо, который сбегает от искусства в какую-нибудь Абиссинию. Но мы не можем создать эстетику, даже эстетику исчезновения, одним только актом своего невозвращения. Сказав «нет» авангарду и «авангарда нет», мы написали свое «ушли к кроатанам». Теперь вопрос в том, как увидеть черты «повседневной жизни» в Кроатане, особенно если мы не можем сказать, что Кроатан существует во времени (каменном веке или в «после революции») или пространстве, ни в качестве утопии, ни в каком-либо забытом городке на Среднем Западе Америки или


112 «Вону» — образ жизни туриста-кочевника, ищущего жизнь за пределами мира «блеска и шума тех, кто не живет, и не дает жить другим». Термин придуман в 1970-х годах Томом Маршаллом, ушедшим жить в леса Орегона.


в Абиссинии? Где и когда он — мир непосредственного творчества? Если он может существовать, то он уже существует, но, возможно, только как разновидность альтернативной реальности, которую мы до сих пор просто еще не сумели постичь. Где нам искать семена — ростки, пробивающие асфальт: из того мира — в этот? Где путеводная нить, правильное направление для поисков, перст, указующий в небо?


Я верю или, по крайней мере, хочу предположить, что единственное решение проблемы «подавления и осуществления» искусства лежит в возникновении ВАЗ. Я не принимаю критику, когда мне говорят, что ВАЗ сама по себе это «только» произведение искусства, хотя и наряженное в отвлекающие одежды. Я считаю, что ВАЗ — это единственно возможное «пространство-время», где акт искусства может состояться ради удовольствия творческой игры и какданьтем силам, которые собирают ВАЗ и позволяют ей проявиться.


Искусство в Мире Искусства стало товаром; но еще глубже лежит сама проблема репрезентации и возможности отказа от всякого опосредования. Внутри ВАЗ искусство как товар становится попросту невозможным; вместо этого оно превращается в условие жизни. Сложнее преодолеть опосредование, но снятие барьеров между художником и «пользователем» искусства приводит к возникновению условий, в которых (согласно А. К. Кумарасвами) «художник — это не какая-нибудь особая разновидность людей, наоборот, каждый человек — это какая-то особая разновидность художника».


Суммируем: исчезновение не обязательно «катастрофа», разве что в математическом смысле «внезапного изменения топологии». Все позитивные жесты, обрисованные здесь, так или иначе подразумевают известную степень невидимости вместо традиционного революционного столкновения. Новые левые никогда не верили в собственное существование, пока не увидели себя в вечерних «новостях». Новые Автономы, по контрасту с ними, скорее проникнут в медиа и обратят «их» себе на пользу или просто вообще никогда не будут «увидены». ВАЗ существует не только за пределами Контроля, но и за пределами определений, избегая рассмотрения и называния как актов порабощения, превосходя способности государства к пониманию, находясь вне диапазона воспринимаемых им волн.

Крысиные норы в Вавилонской башне Информации


ВАЗ станет сознательной радикальной тактикой при следующих условиях.


1. Психологическое освобождение. Это значит, что мы должны реализовать (сделать реальным) моменты и места, в которых свобода не только возможна, но и действительна. Мы должны знать, где и как нас действительно подавляют, а также как мы подавляем самих себя или попадаем в плен к фантазии об идеях, которые подавляют нас. Труд, к примеру, гораздо в большей степени является источником несчастий для нас, чем законодательная политика. Отчуждение гораздо опасней для нас, чем беззубые умирающие идеологии. Психологическая зависимость от «идеалов», которые в действительности оказываются ни чем иным, как проекциями нашего негодования и комплексажертвы, никак не поможет нам продвигаться вперед. ВАЗ — это не предвестник какой-нибудь недостижимой Социальной Утопии, для которой мы должны пожертвовать своими жизнями, чтобы дети наших детей могли вдохнуть немного свободного воздуха. ВАЗ должна быть сценой нашей автономии здесь и сейчас, но это может осуществиться только при условии, что мы уже осознаем себя в качестве свободных существ.


2. Контр-Сеть должна расширяться. В настоящее время она отражает больше абстракцию, чем реальность. Фэнзины и электронные доски объявлений осуществляют обмен информации, которая является составляющей фундамента ВАЗ, но слишком малая часть этой информации касается конкретных вещей и услуг, необходимых для автономной жизни. Мы не живем в киберпространстве. Полагать, что это так, значит впадать в КиберГнозис, заниматься фальшивым преодолением тела. ВАЗ — это физическое место, и мы либо находимся в ней, либо нет. Все чувства должны быть учтены. Паутина в некотором смысле подобна шестому чувству, но в таком случае оно должно быть добавлено к остальным: остальные чувства не должны вычитаться из него, как в какой-нибудь кошмарной пародии на мистический транс. Без Паутины полная реализация всего комплекса ВАЗ будет невозможна. Но Паутина — это не самоцель. Это оружие.


3. Аппарат Контроля — «Государство» — должен (по крайней мере, мы так полагаем) продолжать растворяться и в то же время окаменевать, он должен продолжать придерживаться текущего курса, когда истерическая неуступчивость все больше начинает прикрывать пустоту, бездну власти. Если власть «исчезает», наша воля к власти должна быть волей к исчезновению.


Мы уже обсуждали вопрос о том, может ли ВАЗ рассматриваться «только» как произведение искусства. Но вы, вероятно, также захотите знать, не является ли она только жалкой крысиной норой в Вавилонской Башне Информации или лабиринтом туннелей, связанных между собой (и чем дальше, тем лучше), но предназначенных только для тупикового в экономическом смысле пиратского паразитизма? Я отвечу вам, что лучше предпочту быть крысой в стене, чем крысой в клетке, но я также утверждаю, что ВАЗ превосходит все эти категории.


Мир, для которого ВАЗ закладывает основы, напоминает мир, провиденный «Р. М.» в его романе-фэнтези «боло'боло». Возможно, ВАЗ — это «прото-боло». Но поскольку ВАЗ существует здесь и сейчас, она стоит гораздо большего, чем обыденность негативизма или контркультурный эскапизм. Мы говорили о праздничном аспекте, неконтролируемом, который вырастает благодаря спонтанному самоупорядочиванию, пусть даже и краткому. Это «эпифаническое»113, пиковое переживание как в социальном измерении, так и в индивидуальном.


Освобождение — это осознанная борьба. В этом сущность ницшеанского «самопреодоления». Настоящий тезис может быть также соотнесен с Ницше-странником. Это предпосылка всеобщего сдвига, в ситуационистском смысле термина и в лиотаровском определении «дрейфа». Мы можем предвидеть новую географию, некую разновидность карты пилигрима, на которой вместо святых мест отмечены пиковые переживания и ВАЗ: настоящая наука психотопографии,


113 Эпифания — богословский термин, буквально означающий воплощение, явление божества.


которую, возможно, следует называть «геоавтономией» или «анархо-мантией».


ВАЗ включает в себя аспекты своего рода одичания, выхода из прирученного состояния в мир дикости, «возвращение», которое в то же время является шагом вперед. ВАЗ также требует от нас познаний в «йоге» хаоса, проектирования «более высоких» порядков (сознание или просто жизнь), что достигается «серфингом по фронту волны хаоса», сложной динамикой. ВАЗ — это искусство жить в постоянном восстании, в диком, но симпатичном состоянии, быть соблазнителем, а не насильником, контрабандистом, а не кровавым пиратом, танцором, а не эсхатологом.


Давайте представим, что мы посетили вечер, где на одну короткую ночь была создана республика сбывшихся желаний. Не должны ли мы признать, что политика этой ночи имеет для нас больше реальности и силы, чем, скажем, все действия правительства Соединенных Штатов? Некоторые из «вечеринок», которые мы упомянули, продолжались два или три года. Разве они не достойны того, чтобы о них мечтали, чтобы за них сражались? Давайте изучать невидимость, работу в сетях, учиться психическому кочевничеству — кто знает, чего мы достигнем?


Весеннее равноденствие 1990 года

Приложение: Интервью с Ноамом Хомским об анархизме, марксизме и надежде на будущее

^ КЕВИН ДОЙЛ114


Ноам Хомский широко известен как из-за своей критики международной политики США, так и благодаря его работам в области лингвистики. Меньшее число людей знает его как твердого сторонника либертарианского социализма. В этом интервью, которое он дал [журналу] Red and Black Revolution, Хомский излагает свои взгляды на анархизм, марксизм и современные перспективы социализма. Вопросы задавал Кевин Дойл в мае 1995 года.


RBR: Прежде всего, Ноам, долгое время Вы были защитником идей анархизма. Многие знакомы со вступлением, которое Вы написали в 1970 году для книги «Анархизм» Даниэля Герена, но большинство — с Вашей недавней деятельностью, например с фильмом «Производство общественного согласия». Вы приняли участие в этом проекте для того, чтобы снова подчеркнуть потенциал анархизма и анархистских идей. Что же привлекает Вас в анархизме?


Хомский: Я увлекся анархизмом еще в отрочестве, как только стал мыслить об окружающем мире более свободно и широко, и с тех пор у меня не было достаточно серьезной причины для того, чтобы


114 Это интервью впервые появилось в журнале Red and Black Revolution и доступно по адресу http://flag.blackened.net/revolt/wsm.html. Публикуется с разрешения Ноама Хомского и Red and Black Revolution. © Red and Black Revolution, 1996. [Перевод С. Кормильцева.]


пересмотреть отношение к анархизму, возникшее тогда. Я думаю, что только благодаря анархизму я могу осмысленно выявлять и опознавать механизмы власти, иерархии и доминирования во всех сферах жизни и бросать им вызов. Какое бы юридическое обоснование не подводили под все это, эти структуры не легитимны и их следует разобрать, чтобы увеличить степень человеческой свободы. К этим структурам относятся политическая власть, право собственности и управление, отношения между мужчинами и женщинами, родителями и детьми, наш контроль над будущими поколениями (это, на мой взгляд, основной моральный императив, стоящий за движением защитников окружающей среды) и многое другое. Естественно, это означает вызов, брошенный громадным институтам насилия и контроля: государству, невероятной тирании корпораций, которые контролируют большую часть отечественной и международной экономики и т. д. Но и это еще не все. Сущность анархизма, как я ее всегда понимал, заключается в том, что любой авторитет должен пройти тест на встречную реакцию. Устранен должен быть только такой авторитет, которому не идут навстречу. В некоторых случаях авторитету идут навстречу. Если я гуляю по улице со своими внуками и они вдруг выбегают на проезжую часть с оживленным движением, я использую не только авторитет, но и физическую силу для того, чтобы их остановить. Их поступку необходимо воспрепятствовать, но я уверен, что они с готовностью пойдут навстречу моим действиям. Бывают и другие случаи. Жизнь — сложная штука, мы знаем очень немного о людях и обществе, и грандиозные декларации обыкновенно приносят больше вреда, чем пользы. Но сама идея вполне здрава и может привести нас весьма далеко. После того, как мы заявили о главном, мы начинаем присматриваться к частностям, в которых и затрагиваются конкретные человеческие интересы.




страница34/35
Дата конвертации24.10.2013
Размер6,44 Mb.
ТипУтопия
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы