Учебно-методическое пособие для абитуриентов, выпускников, учителей литературы Рекомендовано методической комиссией филологического факультета icon

Учебно-методическое пособие для абитуриентов, выпускников, учителей литературы Рекомендовано методической комиссией филологического факультета



Смотрите также:
1   2   3   4   5   6
^

4.Поэма «Мёртвые души»


«Мёртвые души» – главное творение Н.В. Гоголя. Сам писатель, только начав работать над поэмой, осознавал исключительную важность своего художественного текста и чувствовал, что именно это произведение может сыграть значимую роль в судьбах жителей России. Так, 28 июня 1836 года он писал своему другу поэту В.А. Жуковскому: «Клянусь, я что-то сделаю, чего не делает обыкновенный человек <…> Это великий перелом, великая эпоха в моей жизни».

^ Из истории создания… Традиционно считается, что сюжет «Мёртвых душ» был подсказан Н.В. Гоголю А.С. Пушкиным. Об этом Гоголь вспоминал в «Авторской исповеди»: « …Пушкин заставил меня взглянуть на дело серьёзно. Он уже давно склонял меня приняться за большое сочинение и наконец один раз <…>он мне сказал: «Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью не приняться за большое сочинение! Это просто грех!» <…> и в заключении всего отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет “Мёртвых душ”».

Находясь в кишинёвской ссылке, Пушкин услышал историю похождений некоего авантюриста, скупавшего у помещиков умерших крестьян с том, чтобы заложить их, как живых, в Опекунском совете и получить под них изрядную ссуду. Эту историю поэт долго хранил в памяти, надеясь написать произведение об аферисте, но затем, некоторое время спустя, всё-таки решил отдать этот сюжет Гоголю, которому всегда нелегко удавалось выдумывать сюжеты для своих произведений.

По утверждению родственницы Н.В. Гоголя Марьи Григорьевны Анисимо-Яновской, сюжет поэмы также мог иметь свои корни в родном для писателя Миргороде: «Мысль написать «Мёртвые души» взята Гоголем с моего дяди Пивинского. У Пивинского было душ 30 крестьян <…>Существовали Пивинские винокурней. Пошёл разговор о том, что у кого нет пятидесяти душ крестьян, тот не имеет право курить вино. Задумались тогда мелкопоместные <…> А Харлампий Петрович Пивинский хлопнул себя по лбу да сказал: «Эге! Не додумались!» И поехал в Полтаву, да и внёс за своих умерших крестьян оброк, будто за живых. А так как своих, да и с мёртвыми, далеко до пятидесяти не хватало, то набрал он в бричку горилки, да и поехал по соседям и накупил у них за эту горилку мёртвых душ, до самой смерти курил вино и дал этим тему Гоголю, который бывал в Федунках, имении Пивинского, в 17 верстах от Яновщины…».

Можно предположить, что не какой-то один определённый случай лёг в основу «Мёртвых душ». Очевидно, Н.В. Гоголь был наслышан о многих подобных историях, поскольку русская действительность весьма благоприятствовала возникновению авантюр.

Н.В. Гоголь начал работу над произведением «Мёртвые души» ещё в середине 1835 года, а к 7 октября уже написал три главы. Безусловно, ему хотелось прочитать написанное Пушкину, который воспринимался Гоголем как абсолютная величина. Однако реакция создателя «Евгения Онегина» была неожиданной для Гоголя. На Пушкина чтение первых глав «Мёртвых душ» произвело тягостное впечатление: он «сделался совершенно мрачен» и произнёс печально: «Боже, как грустна наша Россия». Гоголь не хотел погрузить будущих читателей своей книги в состояние уныния и апатии, поэтому начал изменять текст своего произведения. Сохранился лишь небольшой фрагмент того чернового варианта начальных глав «Мёртвых душ», который слышал Пушкин. Первоначальный текст был более карикатурным, резким. Автор в нём говорил о себе в первом лице, не скрывая своего озлобления и негодования: «Я упрям, не хочу видеть тех физиономий, на которые нужно плевать», вёл непринуждённый разговор с читателем в тоне, который далёк от будущей патетической риторики. В первоначальном варианте созданы образы людей, которые подобны чудовищам: «… каких нет лиц на свете! Что ни рожа, то уж, верно, на другую не похожа. У того исправляет должность командира нос, у того – губы, у третьего – щёки, распространившие свои владения даже насчёт глаз и самого даже носа, который через то не больше жилетной пуговицы, у этого подбородок такой длинный, что он ежеминутно должен закрывать его платком, чтобы не заплевать. А сколько есть таких, которые похожи совсем не на людей. Этот – совершенная собака во фраке, так что дивишься, зачем он носит в руке палку; кажется, что первый встречный выхва…» На этом рукопись обрывается.

Некоторые детали, присутствующие в этом черновом варианте, Гоголь сохранил. Так, упоминание о подбородке, который необходимо закрывать платком, появилось позже в шестой главе первого тома поэмы при описании внешности Плюшкина. Однако Н.В. Гоголь, рассказывая о России, решил с меньшим негодованием и сарказмом писать о несовершенстве людей: «Я увидел, что многие из гадостей не стоят злобы; лучше показать всю ничтожность их…». Однако изменить текст «Мёртвых душ» оказалось делом крайне сложным. На некоторое время писатель отложил работу, увлекшись написанием комедии «Ревизор». После премьеры «Ревизора», состоявшейся 19 апреля 1836 г. в Александринском театре, Гоголь, будучи сильно утомлён недомоганием, работами последних лет и тревогами из-за неверного понимания его новой комедии («Ревизора» ставили как водевиль, фарс, а драматург мечтал об ином восприятии его художественного текста), поспешно уехал за границу. В мае он писал своему приятелю и издателю журнала «Московский вестник» М.П. Погодину: «Я не оттого еду за границу, чтобы не умел перенести этих неудовольствий. Мне хочется поправиться в своём здоровье, рассеяться, развлечься и потом, избравши несколько постояннее пребывание, обдумать хорошенько труды будущие. Пора мне уже творить с большим размышлением». 6 июня 1836 года Гоголь уехал из Петербурга в Европу, провёл большую часть лета в Германии и Швейцарии. Он хотел оказаться осенью в Риме, чтобы там провести зиму, но в Италии началась холера, и Гоголь был вынужден ехать во Францию. Прибыв в Париж и погрузившись в мир ярких красок, сияющих зеркал, театров, он решил продолжить работу над поэмой «Мёртвые души». В.А. Жуковскому он пишет 31 октября (12 ноября): «… я принялся за «Мёртвые души», которые было начал в Петербурге. Всё начатое переделал я вновь, обдумал более весь план и теперь веду его спокойно, как летопись… Если совершу это творение так, как нужно его совершить, то… какой огромный, какой оригинальный сюжет! Какая разнообразная куча! Вся Русь явится в нём! Это будет первая моя порядочная вещь, вещь, которая вынесет моё имя». В Париже во время поста Гоголя застала весть о смерти Пушкина. Он, потрясённый этим событием, прервал на некоторое время работу над поэмой. Только весной, переехав в Италию, писатель вновь берётся за перо. 6 (18) апреля он пишет В.А. Жуковскому: «Я должен продолжать мною начатый большой труд, который писать с меня взял Пушкин, которого мысль есть его созданье и который обратился для меня с этих пор в священное завещание». Но если раньше он стремился писать веселее, желая прежде всего рассмешить Пушкина («роман <…> будет сильно смешон», - писал Гоголь Пушкину 7 октября 1835 г.), то теперь авторский взгляд становится всё более серьёзным. Весёлая история о проходимце с забавной фамилией Чичиков, дурачащем целую губернию, а потом и всю Россию, перестаёт быть только весёлой историей и приобретает особую глубину.

Большая часть первого тома поэмы была написана Гоголем в Риме, где он жил дольше, чем в остальных европейских городах, чувствуя особый интерес к этому миру. Лишь на время (осенью 1839 года) Гоголь возвращается в Россию, чтобы помочь своим сёстрам, но потом снова уезжает в своё «прекрасное далёко», в Рим. Знакомясь с великолепной итальянской архитектурой, поражающей своим совершенством, Гоголь невольно сравнивал поэму «Мёртвые души» с храмом и дворцом. 17 марта 1842 года (приехав в Москву) он пишет П.А. Плетнёву о том, что первый том своего нового произведения он представляет «больше ничем, как крыльцом к тому дворцу, который» в нём строился. Говорить о России, находясь в Риме, было для Гоголя естественным: «…уже в самой природе моей заключена способность только тогда представлять себе живо мир, когда я удалился от него. Вот почему о России я могу писать только в Риме. Только там она предстоит мне вся, во всей своей громаде. А здесь я погиб и смешался в ряду с другими. Открытого горизонта нет передо мною».


В октябре 1841 года Н.В. Гоголь вновь приехал из Европы в Россию, мечтая напечатать первый том своей новой книги – итог шестилетнего напряжённого труда. В декабре рукопись поступила на рассмотрение Московского цензурного комитета. Результаты были печальными: цензура не допустила к печати поэму. В конце декабря Гоголь обратился за помощью к критику В.Г. Белинскому. Тот отвёз рукопись в Петербург. Петербургская цензура оказалась более снисходительной, после долгих проволочек разрешила печатать книгу, но потребовала внести существенные поправки в «Повесть о капитане Копейкине», включённой в текст «Мёртвых душ». Гоголю пришлось переделать этот эпизод, затемнив его смысл, а также изменить название поэмы. «Похождение Чичикова, или Мёртвые души» - под таким названием поэма издавалась вплоть до Октябрьской революции. 21 мая 1842 года первый том «Мёртвых душ» был опубликован.


^ Первый том поэмы «Мёртвые души» в оценке современников Гоголя. Спор Аксакова и Белинского. Летом 1842 года появляется брошюра К.С. Аксакова “Несколько слов о поэме Гоголя «Похождение Чичикова, или Мёртвые души»”. В этой работе доказывалась мысль о том, что поэма Н.В. Гоголя своим содержанием и характером, своей поэтической формой возрождала в русской литературе традиции гомеровского эпоса, напоминала поэмы Гомера «Илиаду» и «Одиссею»: «Созерцание Гоголя древнее, истинное, то же, какое и у Гомера <…> из-под его творческой руки восстаёт, наконец, древний, истинный эпос».

В.Г. Белинский, узнав содержание брошюры Аксакова, выступил против сопоставления Гомера и Гоголя. В своей рецензии, напечатанной в 1842 году в 8 номере журнала «Отечественные записки», критик утверждал, что в гомеровском эпосе отражена сама жизнь, а «Мёртвые души» есть отрицание жизни, выявление пороков действительности. Белинский утверждал, что Гоголь – собственно русское явление: «Чем выше достоинство Гоголя как поэта, тем важнее его значение для русского общества, и тем мене6е может он иметь какое-либо значение вне России. <…> Тут нечего и упоминать о Гомере и Шекспире, нечего и путать чужих в свои семейные тайны. «Мёртвые души» стóят «Илиады», но только для России: для всех же других стран их значение мертво и непонятно».

В этом споре по своему правы оба критика. Аксаков почувствовал, что замысел Гоголя глобален, понял, что писатель в поэме «Мёртвые души» хочет рассказать не только о судьбе конкретного человека, но и, как Гомер, о жизни целого народа. Он, подобно Гомеру, чрезвычайно внимателен к деталям. Если автор «Илиады» на протяжении нескольких страниц может описывать щит Ахиллеса или корабли, идущие в Трою, то Гоголь на страницах «Мёртвых душ» подробно расскажет об одежде помещиков, убранстве их домов.

Однако по-своему прав был и Белинский, увидевший в Гоголе «русского национального поэта», выявляющего и обличающего в своей поэме пороки людей, их духовную мертвенность.


^ Смысл названия поэмы «Мёртвые души». Символика живого и мёртвого. Название поэмы стало своеобразным ключом к пониманию смысла гоголевского произведения. Словосочетание «мёртвая душа» до Н.В. Гоголя использовалось многими русскими авторами: Пушкиным в седьмой главе романа «Евгений Онегин» («Всё, что ликует и блестит, / Наводит скуку и томленье / На душу мёртвую давно…»), Баратынским в «Элегии» (Нет, не бывать тому, что было прежде! / Что в счастье мне? Мертва душа моя»), Кюхельбекером в «Видении» («Но мёртвая душа душе моей рекла»), Жуковским в «Кассандре» («…мертва душою») и др. Однако именно в поэме «Мёртвые души» это определение обретает сразу несколько значений.

Во-первых, словосочетание «мёртвые души» имеет буквальное значение, непосредственно связанное с сюжетом гоголевского текста. Оно было взято из бюрократического жаргона. «Мёртвая душа» – так в XVIII -XIX веках называли умершего крепостного крестьянина, который продолжал числиться в особом документе, ревизской сказке, как живой. Ревизская сказка – именной список крепостных крестьян, составлявшийся при ревизии (переписи). Ревизия проводилась раз в семь-десять лет для исчисления подушной подати, которая взималась с помещиков по числу мужчин-крепостных. Число их оставалось неизменным до следующей переписи. Если у помещика крестьяне умирали, то за них до очередной переписи всё равно приходилось платить подушную подать. Недаром Коробочка жалуется Чичикову: «Народ мёртвый, а плати, как за живого». Именно вокруг аферы с такими умершими крепостными крестьянами, которых Чичиков хочет заложить под проценты в Опекунском совете, и закручивается в поэме «миражная интрига», взятая Гоголем из реальной действительности XIX века. Гоголь вкладывает в уста Чичикова и других героев поэмы по отношению к приобретённым или проданным душам слово «мёртвые» вместо принятого в официальных документах «убылые». В этой связи редактор журналов «Московский вестник» и «Москвитянин» М.П. Погодин писал Гоголю 6 мая 1847 года: «“Мёртвых душ” в русском языке нет. Есть души ревизские, приписные, убылые, прибылые». Однако Гоголь хотел придать своим словам особый смысл, подчеркнув, что словосочетание «мёртвые души» связано не только с аферой Чичикова.

Второе значение словосочетания «мёртвые души» имеет иносказательный, метафорический смысл и связано с морально-психологической проблематикой. Душа – частица высшего, надматериального начала в человеке – означает у Гоголя те внутренние возможности личности, основанные на ощущении братства с другими людьми, которые позволят ей противостоять господствующему вокруг неё отчуждению. Мёртвой душой традиционно называют примитивного, духовно бедного человека, погрязшего в суетные заботы, интересующегося лишь бытовой сферой действительности. Такой человек не стремится к самосовершенствованию, поскольку лишён рефлексии. Он рвёт связи с миром прекрасного, его бытие становится «небытием». В этом значении мёртвой душой можно назвать и Павла Ивановича Чичикова, и помещиков, к которым он приезжает, и губернатора, вышивающего по тюлю, и почтмейстера, и прокурора, и дам города NN… Этот смысл названия поэмы был очевиден уже первым читателям гоголевского произведения. Так, А.И. Герцен писал в дневнике в 1842 году: «… не ревизские – мёртвые души, а все эти Ноздрёвы, Маниловы <…> - вот мёртвые души, и мы их встречаем на каждом шагу». Сама тема смерти, преобладающая в гоголевском тексте, позволяет воспринимать всё художественное пространство первого тома поэмы как некий таинственный мир мёртвых

В-третьих, заглавие книги Гоголя имеет и религиозно-философское значение, в словосочетании «мёртвые души» скрывается глубокий духовный смысл. Он раскрыт Гоголем в его предсмертной записи: «Будьте не мёртвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк, перелазай иначе, есть тать и разбойник». Согласно религии, смертным, тленным может быть только тело, душа же человеческая вечна, она не может быть мёртвой. По Гоголю, души его героев не вовсе умерли. В них, как и в каждом человеке, таится подлинная жизнь – образ Божий, а вместе с тем и надежда на возрождение. Особая сложность концепции писателя состоит не в том, что «за мёртвыми душами есть души живые» (А.И. Герцен) – то есть Россия вне Чичикова и ему подобных, а в обратном: живое нельзя искать вне мёртвого, оно сокрыто в нём как возможность, как подразумеваемый идеал. В третьем письме по поводу «Мёртвых душ» Гоголь писал: «Герои мои потому близки душе, что они из души; все мои последние сочинения – история моей собственной души».

В гоголевской поэме мы не найдём убийц, насильников, отъявленных негодяев, в каждом герое «Мёртвых душ», даже самом ужасном, есть что-то положительное. Так, добрая черта Манилова – радушие и гостеприимство, Коробочки – домовитость и хозяйственность, Ноздрёва – удаль, Собакевича – практичность, Плюшкина – бережливость. Но все эти положительные, добрые черты доведены до логического предела, до абсурда. Манилов так гостеприимен, что его радость при встрече с гостем становится чрезмерной: он, прощаясь с Чичиковым, «никак не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать её так горячо, что тот уже не знал, как её выручить», а во время встречи с Павлом Ивановичем, передавая список мёртвых душ, Манилов целует его так крепко, «что у обоих почти весь день болели передние зубы». Чрезмерная домовитость Коробочки не позволяет ей видеть то, что находится за пределами её поместья. На вопрос Чичикова о Манилове Настасья Петровна уверенно отвечает: «Нет, не слыхивала, нет такого помещика». Энергия и удаль Ноздрёва не приносит счастья ни ему, ни окружающим его людям. Будучи «историческим человеком», т. е. человеком, с которым постоянно происходят нелепые и странные истории, Ноздрёв постоянно оказывается участником всевозможных драк, попадает из-за устроенного им дебоша в руки жандармов, проигрывается на ярмарке так, что в итоге остаётся в одном «коротеньком сюртучке или архалуке» и не знает, как без экипажа добраться до дома. Практичность Михаила Семёновича Собакевича приводит к тому, что все вещи, его окружающие, оказываются прочными, но уродливыми. Таков дом, где проживает Собакевич с женой Феодулией Ивановной: «Было заметно, что при постройке его зодчий беспрестанно боролся со вкусом хозяина. Зодчий был педант и хотел симметрии, хозяин – удобства и, как видно, вследствие того заколотил на одной стороне все отвечающие окна и провертел на место их одно маленькое <…> Фронтон тоже никак не пришёлся посреди дома, как ни бился архитектор, потому что хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны, как было назначено, а только три». Бережливость Степана Плюшкина оказывается чрезмерной, доведённой до абсурда. «У этого помещика была тысяча с лишком душ, и попробовал бы кто найти у кого другого столько хлеба, зерном, мукою и просто в кладях, у кого бы кладовые, амбары и сушилы загромождены были таким множеством холстов, сукон, овчин выделанных и сыромятных, высушенными рыбами и всякой овощью….». Однако помещик не пользовался этим богатством, берёг, экономил, хранил, в результате чего продукты начинали гнить, портиться, дорогая одежда приходила в негодность. Плюшкин же, «не довольствуясь» тем, что он имел, «ходил ещё каждый день по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и всё, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, - всё тащил к себе и складывал в ту кучу <…> после него незачем было мести улицу: случилось проезжавшему офицеру потерять шпору, шпора эта мигом отправилась в известную кучу; если баба, как-нибудь зазевавшись у колодца, позабывала ведро, он утаскивал и ведро».

Главной в «Мёртвых душах» стала идея духовного воскресения греховного человека, заблудшей души. Тема «мёртвой души» и связанная с ней идея «воскрешения» – центральная тема средневековой и более поздней учительной культуры – от апостольских посланий Павла до современной Гоголю проповеднической традиции. Согласно замыслу Гоголя, духовное преображение в третьем томе поэмы должны были обрести Павел Иванович Чичиков и Степан Плюшкин.


^ Образы Чичикова и Плюшкина и их роль в поэме «Мёртвые души». Образ Павла Ивановича Чичикова центральный в гоголевской поэме «Мёртвые души». Как иронически подчёркивает Гоголь, «не приди в голову Чичикову эта мысль (накупить «всех этих, которые вымерли» и заложить их в Опекунский совет), не явилась бы на свет сия поэма <…> Здесь он полный хозяин, и куда ему вздумается, туда и мы должны тащиться». Одним из прототипов Чичикова был Дмитрий Егорович Бенардаки, грек, отставной офицер, крупнейший петербургский откупщик-миллионер, купивший на вывод в Херсонскую губернию две тысячи крестьян в тульской губернии.

В первой главе поэмы Чичиков показан как типичный «господин средней руки», «не красавец, но и не дурной наружности, не слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однакож и не так чтобы слишком молод». Как писал поэт Андрей Белый в монографии «Мастерство Гоголя», «Чичиков – прикрытое внешней оболочкой ничто, пустое место, «фигура фикции», «ни то, ни сё», «явление круглого общего места, спрятанного в бричку», призрак, фальшивка, фальшивки же мёртвые души, пустые оболочки имён, за которыми ничего не стоит».

Суть Чичикова сокрыта под личиной «благонамеренного» человека (отзыв прокурора города NN), «учёного» человека (заключение жандармского полковника), «знающего и почтенного» человека (на взгляд председателя палаты), «почтенного и любезного» человека (с точки зрения полицмейстера), «преприятного» человека (со слов Собакевича, обычно считавшего всех людей подлецами и негодяями). Гоголевскому герою легко удаётся во время разговора «подстраиваться» под собеседника, подражать ему, произносить слова с такой же интонацией и т.п. На фоне помещиков и городских чиновников Чичиков кажется самым обходительным, вежливым и галантным.

Однако именно этого героя «Мёртвых душ» поэт и исследователь Д.С. Мережковский в статье «Гоголь и чёрт» сопоставил с дьяволом. Чичиков, как и чёрт, нечто посредственное, среднее, незавершённое и «неоконченное, выдающее себя за безначальное», «вечная плоскость и пошлость». «Чичиков сам ощущает себя мыльным пузырём, поскольку хочет оставить после себя потомство. Не восторг, роскошь, а срединное благополучие – предел его грёз». Ловля и скупка душ, производимые Чичиковым, строящим богатство на трупах («народу, слава богу, вымерло немало»), в народно-религиозном мифотворчестве прямо ассоциируется с деяниями дьявола, антихриста. Истории о том, как дьявол скупает путём обмана души умерших, встречаются в апокрифических, не признанных официальной церковью, легендах. В этом контексте особую значимость приобретает вопрос, с которым обращается Собакевич к Чичикову: «Почём купили душу у Плюшкина?». Пребывая у Коробочки, Чичиков сулит помещице чёрта. «Чёрта помещица испугалась необыкновенно. <…> «Ещё третьего дня всю ночь мне снился окаянный. Вздумала было на ночь загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то бог и наслал его…». Сон Коробочки оказывается вещим. С посланником дьявола пытаются отождествить Чичикова и жители города NN. Они сравнивают его с Наполеоном, а в народном сознании французский император ассоциировался с антихристом, исчадьем ада.

В одиннадцатой главе первого тома поэмы напрямую указано, что начальство Павла Ивановича, видя, как тот ревностно работает на таможне и находит контрабандный товар даже в «колёсах, дышлах, лошадиных ушах», изъяснялось, «что это был чёрт, а не человек». Но если Чичикова воспринимать только как воплощение дьявольской силы, будет неясен общий замысел гоголевской поэмы.

Беззаконные махинации Чичикова, претворяющего мёртвые, бумажные, несуществующие души в реальность «приобретения» имеют и обратный, глубоко позитивный смысл. Необходимо отметить, что именно «подлец» читает список мёртвых душ и даёт точную характеристику русскому народу. В процессе составления купчей Чичиков называет имена умерших крестьян, как будто воскрешая их. Средством «оживления» становится своеобразная магия имени. Герой словно дарует крестьянам новое бытие, заведомо гипотетическое (он не знает деталей их реальной жизни), не скованное однозначно статической данностью реальной биографии.

В.Г. Белинский осудил Гоголя за то, что он «подлецу» и стяжателю отдал свои сокровенные мысли о крестьянстве. Писатель хотел изменить этот эпизод седьмой главы, но потом передумал. То, что главный герой поэмы способен размышлять о судьбах народа, указывает на его глубинную связь с русским миром. Не случайно, что принадлежность Чичикова к русской нации подчёркивается в финале первого тома поэмы: «Чичиков <…> любил быструю езду. И какой же русский не любит быстрой езды?». Заметим, что именно «подлец» Чичиков едет в бричке, которая в финале первого тома превращается в птицу тройку, словно вспархивающую в небо. Данную деталь можно воспринять как указание на возможность духовного преображения героя.

В этом контексте значимым оказывается и имя Чичикова. Павлом звали любимого гоголевского апостола, который некогда был гонителем христиан, а затем ревностным сподвижником Иисуса Христа. ( В гоголевской повести «Страшная месть» есть упоминание об этом: «Слышала ли ты про апостола Павла, какой он был грешный человек, но после покаялся и стал святым»). Гоголя привлекал не только нравственный пафос писаний Павла, но и некоторые черты его биографии. Как и Чичикова, Павла можно назвать «героем дороги» (не случайно, что к Новому завету прилагается карта путешествий апостола). Нельзя не заметить и определённых аналогий в рассказах о своей жизни Павла Ивановича и евангельского Павла. «Три раза сызнова начинал Чичиков» борьбу за материальное благополучие, уподобляя свою судьбу «как бы судну среди волн», не раз терпевшему крушения. Отметим, что Чичиков использует символическую образность христианских книг: образы судна и кораблекрушения являются традиционными символами ненадёжности, хрупкости человеческой жизни. О бедствиях, выпавших на долю, апостол Павел говорит так: «Три раза я терпел кораблекрушение <…> Много раз бывал в путешествиях» (2-е Послание к Коринфянам, 11, 26). Успех деятельности апостола Павла не в последнюю очередь был связан с его даром красноречия. «Высокое искусство выражаться» способствовало тому, что Чичикова многие уважали и прислушивались к его словам.

Однако, несмотря на указанные сходства, не следует видеть в Чичикове будущего апостола любви и добра. В многослойной в литературном отношении биографии Чичикова можно выявить приметы разных культурных эпох и традиций. Непредсказуемое поведение героя-обманщика, невольная дань симпатии, которую платит читатель этому действующему лицу, ведут нас к образу пикаро и традициям авантюрно-плутовского романа. В лице главного героя поэмы происходит дегероизация мирового зла (зло, которое он несёт, не кажется пугающим, жутким), так как интересы плута по своей природе оказываются мелкими, связанными лишь с бытовой сферой жизни.

Образ Чичикова создаётся Гоголем не без влияния агиографической (житийной) литературы. Идеал святости в каноническом житии воплощался в мученичестве героев, постничестве, отрешении от мирских чувств. Уже в первом томе «Мёртвых душ» в характере Чичикова можно обнаружить черты, благодаря которым герой может стать не мёртвой, а живой душой. Так, в одиннадцатой главе упомянуто про аскетизм Чичикова: «самоотвержение, терпение и ограничение нужд показал он неслыханное». Такой стоицизм «пошлого» героя окрашивает произведение в житийные тона. Авторы житийной литературы, повествуя о детстве будущего святого, отмечают его одиночество среди сверстников. Похожее читаем и в одиннадцатой главе первого тома гоголевской поэмы: «Ни друга, ни товарища в детстве» не было у Чичикова. В канонической схеме жития одно из центральных мест занимает аскеза. Будущий святой не знает отдыха, постоянно трудится. Непременным условием аскезы являются лишения, связанные с отказом от сна. Если герой жития и спит, то чаще всего на земле или камнях. У Гоголя читаем: «ещё ребёнком» Чичиков «умел уже отказывать себе во всём». На первой службе гоголевский герой показал неслыханное трудолюбие, работая «с раннего утра до позднего вечера», даже «не ходил домой, спал в канцелярских комнатах на столах». В житийной литературе («Житие Сергия Радонежского» и др.) нередко указывалось на способность праведника приручать животных. В сниженной форме этот мотив жития входит в биографию Чичикова, сумевшего приручить мышь. Он «добился того, что мышь становилась на задние лапки, ложилась и вставала по приказу…». Но если сопоставить повествование в «Мёртвых душах» с житийным повествованием, станет явным сниженный характер гоголевской поэмы. В первом томе Чичиков показан ещё как герой греховный, сбившийся с истинного пути.

Александр Матвеевич Бухарев (в монашестве архимандрит Феодор), не раз беседовавший с Гоголем о его поэме, в позднейшем примечании к своей книге «Три письма к Н.В. Гоголю, писанные в 1848 году» отмечал: «Помнится, когда кое-что прочитал я Гоголю из моего разбора «Мёртвых душ», <…> его прямо спросил, чем именно должна закончится эта поэма. Он, задумавшись, выразил своё затруднение высказать это с обстоятельностью. Я возразил, что мне только нужно знать, оживёт ли, как следует, Павел Иванович? Гоголь как будто с радостью подтвердил, что это непременно будет и оживлению его послужит прямым участием сам царь, и первым вздохом Чичикова для истинной прочной жизни должна кончится поэма». Гоголь хотел провести своего героя через горнило страданий и испытаний, в результате которых он должен был осознать неправедность своего пути. Знаменательно, что как в «Ревизоре» настоящий ревизор появляется по велению царя, так и в поэме в воскрешении героя должен был принять участие сам государь. На вопрос архимандрита Феодора, воскреснут ли прочие персонажи первого тома, Гоголь отвечал с улыбкой: «Если захотят». В письме «Предметы для лирического поэта в нынешнее время», адресованном поэту Н.М. Языкову, Гоголь отмечал: «О, если бы ты мог сказать ему (прекрасному, но дремлющему человеку) то, что должен сказать мой Плюшкин, если доберусь до третьего тома…». Итак, в третьем томе поэмы духовное преображение должен был получить не только «подлец» Чичиков, но и Степан Плюшкин, который может первоначально показаться наиболее «мёртвым» из всех помещиков, «прорехой на человечестве».

^ Степан Плюшкин – последний из пяти помещиков, к которым заезжает Чичиков в поисках мёртвых душ. Традиционно в нём видят самого жадного, мелочного, ничтожного героя поэмы, чьё «социальное уродство» (М.Б. Храпченко) достигает предельного выражения. Чичиков, въехав в поместье Плюшкина, сразу видит невероятное запустение: «какую-то особенную ветхость заметил он на всех деревенских строениях, <…> многие крыши сквозили, как решето», дом богача казался «каким-то дряхлым инвалидом». Сам же Плюшкин походил скорее на ключницу, чем на богатого помещика: «нельзя было докопаться, из чего состряпан был его халат: рукава и верхние полы до того засалились и залоснились, что походили на юфть, какая идёт на сапоги; назади вместо двух болталось четыре полы, из которых охлопьями лезла хлопчатая бумага. На шее у него тоже было повязано что-то такое, которого нельзя было разобрать: чулок ли, подвязка ли или набрюшник, только никак не галстук». Вся деятельность этого человека, мир которого обесценился, заключается в собирании «богатств»; особую притягательность приобретает малозначительное, несущественное, ничтожное: «Он уже позабывал сам, сколько у него было чего, и помнил только, в каком месте стоял у него в шкапу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он сам сделал наметку, чтобы никто воровским образом её не выпил, да где лежало пёрышко и сургучик».

Плюшкин превращается в раба своих вещей, жажда накопления толкает его на путь всяческих самоограничений. Он не позволяет себе ни малейших излишеств, готов питаться впроголодь (не решается даже съесть кулич, привезённый ему дочерью). Плюшкин, которому уже более шестидесяти лет («седьмой десяток живу…»), по-стариковски скрытен и недоверчив. Он подозревает своих слуг в воровстве и лжи, считает своих крепостных крестьян тунеядцами и лентяями. Увидев Чичикова, Плюшкин не торопится ему рассказывать о себе. На его вопрос: «Послушай, матушка, что барин?» Плюшкин отвечает: «Нет дома <…> А что вам нужно?». Вероятно, помещик испытывает даже некую радость от осознания своего «информационного преимущества».

Кажется, что автор доводит образ Плюшкина до некой маски, до аллегорического образа скупости и жадности. Представляется, что этот образ немногим отличается от образов скупцов, которые до появления «Мёртвых душ» были обрисованы в русской и европейской литературе (Евклион в пьесе Плавта «Клад», Гарпагон в пьесе Мольера «Скупой», дядя Мельмота в романе Метьюрина «Мельмот-скиталец», Гобсек в одноимённом произведении Бальзака, князь Рамирский в «Семье Холмских» Бегичева, барон Балдуин Фюренгоф в романе «Последний Новик» Лажечникова, Вертлюгин в «Мирошеве» Загоскина). Однако образ Плюшкина, данный в шестой главе первого тома «Мёртвых душ», постепенно усложняется. Если Манилов, Коробочка, Ноздрёв и Собакевич «исчерпанные» герои, чья судьба читателей интересует мало, то Плюшкин – герой «неисчерпанный». Именно Степану Плюшкину автор даёт подробную биографию, позволяя читателям узнать его прошлое, «познакомиться» с его семьёй. Автору не безразличен этот герой, в повествовании о нём прорывается личностная, лирически окрашенная интонация. Не случайно, что шестая глава открывается авторским лирическим размышлением о быстротечной юности, где даётся оппозиция «тогда-теперь».

Подобная оппозиция показана и в биографии Плюшкина. Тогда, много лет назад, его дом был богатым, красивым и гостеприимным, сосед приходил к Степану Плюшкину «учиться у него хозяйству и мудрой скупости». Жителям дома (Плюшкину, его жене, троим детям, учителю-французу и компатриотке) удавалось сохранять атмосферу тепла, уюта и любви: «Приветливая и говорливая хозяйка славилась хлебосольством; навстречу выходили две миловидные дочки, обе белокурые и свежие, как розы; выбегал сын, разбитной мальчишка, и целовался со всеми…». Потом счастье и гармония ушли из этого дома: умерла жена и младшая дочь, старшая дочь Александра Степановна сбежала со штабс-ротмистром и тайно обвенчалась с ним, зная, что не получит от отца благословения, поскольку Плюшкин не любил военных, имея предубеждение, «будто бы все военные картёжники и мотишки». Сын Плюшкина тоже не оправдал отцовских надежд: уехал в город, чтобы начать работу в палате, но решил определиться в полк. Он проигрался в карты и стал просить у отца денег. Плюшкин, обидевшись на сына, «послал ему от души своё отцовское проклятие и никогда уже не интересовался знать, существует ли он на свете или нет». Заметим, что во всех этих несчастьях нет личной вины Степана Плюшкина! Словно рок «расплющивает», уничтожает семью Плюшкина, а помещик по инерции продолжает жить в доме, хранить вещи, накопительство становится способом спастись от бед.

Судьба Плюшкина напоминает трагедию жизни пушкинского станционного смотрителя Самсона Вырина, тоже оставшегося на старости лет в полном одиночестве. Однако Вырин показан читателям в лучший период своей жизни (когда рядом с ним жила его дочь Дуня, многие проезжающие останавливались на станции, чтобы полюбоваться красотой девушки), а не тогда, когда дочь сбежала с военным, а Самсон начал спиваться. Плюшкин в поэме Гоголя показан в самый тяжёлый жизненный период. Он, явно переживая из-за опустевшего дома и распада семьи, находит утешение в коллекционировании ветхих вещей.

Вещи в доме Плюшкина, которые ныне пришли в негодность, были когда-то новыми, красивыми, помещик покупал их, руководствуясь своим вкусом. Он к ним привык, поэтому и не хочет с ними расставаться. Вещное изобилие нужно Плюшкину не для наслаждения, не для улучшения жизненных условий, не для удовлетворения собственного честолюбия, не для распространения своего влияния на других. Его скупость не приносит ему выгоду. Сами объекты скупости странны: старая подошва, тряпка, гвоздь, глиняный черепок. Из любви к вещам как таковым – в их малости, ничтожности – Плюшкин идёт на большие жертвы, теряет настоящее богатство (амбары, полные мукú, разрушаются, зерно гниёт, мельницы, прядильни, суконные мастерские – всё это идёт прахом ради старой подошвы, черенка от сломанной лопаты). Старые и ветхие вещи, вероятно, воспринимаются Плюшкиным как залог надежды, последнее свидетельство прежней жизни, они напоминают ему о тех временах, когда рядом с ним жила его семья, в доме звучал весёлый смех детей.

Помещик замкнулся в себе, перестал верить людям, поскольку видел, что чаще всего к нему обращаются не потому, что он окружающим действительно интересен, а потому, что они хотят от помещика что-то получить. Обманувший Плюшкина сын просит у него денег на обмундирование, старшая дочь привозит отцу внука, «пытаясь, нельзя ли что-нибудь получить», капитан, называющий себя родственником Плюшкина, сетует о своих несчастьях, пытаясь разжалобить помещика и выманить у него деньги.

Как только Плюшкин понимает, что Чичиков приехал к нему не для того, чтобы обмануть и ограбить, а для того, чтобы избавить от умерших и беглых крестьян, уже не приносящих прибыли, он искренне радуется и восклицает: «Ах, батюшка! Ах, благодетель мой! <…> Вот утешили старика! Ах, господи ты мой! Ах, святители вы мои!». Плюшкин действительно очень нуждается в утешении, бескорыстном участии к себе. Он, несмотря на свою скупость, тут же пытается угостить Чичикова, предлагает ему чаю, засохшего кулича, ликёру. Здесь он сам невольно нарушает свою «программу накопительства» и проявляет себя как гостеприимный человек, благожелательно настроенный к своему гостю. Прощаясь с Чичиковым, Плюшкин решает даже завещать Павлу Ивановичу серебряные часы, чтобы тот после смерти помещика о нём вспоминал добрым словом. Плюшкину, как и Чичикову, важно оставить по себе добрую память. Так мученики дантовского «Ада» (Данте «Божественная комедия») просят путешественника Данте о том, чтобы их вспоминали, память о них не исчезла бесследно.

В шестой главе есть немало деталей, указывающих на возможность духовного преображения помещика Плюшкина. Во-первых, речь Плюшкина толковая, серьёзная, логичная, лишённая речевых штампов (в отличие от речи Манилова и Ноздрёва). Во-вторых, глаза Плюшкина «ещё не потухнули», «живая жизнь» ещё теплится в этой душе. В-третьих, за время посещения Чичиковым Плюшкина лицо помещика несколько раз на мгновение преображается, просветляется: «Но не прошло и минуты, как эта радость, так мгновенно показавшаяся на деревянном лице его, так же мгновенно и прошла…»; «на деревянном лице его вдруг скользнул какой-то тёплый луч, выразилось не чувство, а какое-то бледное отражение чувства, явление, подобное неожиданному появлению на поверхности вод утопающего, произведшему радостный крик в толпе, обступившей берег…».

В-четвёртых, именно глава о помещике Плюшкине содержит наибольшее количество авторских размышлений, «лирических отступлений».

В-пятых, именно рядом с домом этого помещика находятся две «сельские церкви, одна возле другой: опустевшая деревянная и каменная, с жёлтенькими стенами, испятнанная, истрескавшаяся». Главное – не запущенное состояние церквей, а само их наличие. У других помещиков рядом с домами нет соборов, только у дома Манилова пародия на церковь – беседка с плоским куполом и надписью «Храм уединённого размышления».

И последнее. Именно помещик Плюшкин является владельцем великолепного сада, который «освежал <…> обширную деревню и один был вполне живописен в своём картинном опустении». Вообще сад на протяжении многих веков уподоблялся вселенной, человеческой душе или книге и рождал воспоминание о райском саде. (Так в трагедии Шекспира «Отелло» читаем: «Каждый из нас – сад, садовник в нём -воля. Расти ли в нас крапиве, салату, тмину, чему-нибудь одному или многому, заглохнуть ли без ухода или пышно разрастись – всему этому мы сами господа»). С одной стороны, сад Плюшкина выступает как развёрнутая метафора заброшенности, распада, разрушения и старости. Такие детали, как «дряхлый ствол ивы», «седой чапыжник», «иссохшие от страшной глушины, перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья», воспринимаются как метафоры портрета самого помещика Плюшкина, такого же «иссохшего», седого, старого. Но, с другой стороны, сад помещика – воплощение светлой стороны его души. Красоту сада Гоголь передаёт через указание на причудливую игру красок, насыщенных цветовых пятен: снежная белизна «берёзового ствола» резко контрастирует с чернотой «остроконечного излома», с «зелёными облаками» древесных куполов (очевидно сопоставление дерева с храмом!), а кленовый лист под лучами солнца из зелёного превращается «вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте». Описание сада проникнуто ощущением радости бытия. Перед читателями предстаёт природа со своим бурным кипением жизненных сил, со всей свежестью, разнообразием и богатством красок. Описание сада давно автором в стиле восточного барокко, для которого было характерно стремление к антитезе, изменчивость, подвижность, изображение природы в её бытовых, «профанных» элементах, за которыми всегда кроется духовное, сакральное.

Сам автор «Мёртвых душ» ощущал, что этот пейзаж не просто описание природы. П.В. Анненков, живший в Риме в одной квартире с Гоголем и печатавший поэму «Мёртвые души» под его диктовку, свидетельствовал, что Гоголь читал именно этот фрагмент шестой главы с особым эмоциональным подъёмом: «Никогда ещё пафос не достигал такой высоты в Гоголе, сохраняя всю художественную естественность <…> Гоголь даже встал с кресел (видно было, что природа, им описываемая, носится в эту минуту перед его глазами) и сопровождал диктовку гордым, каким-то повелительным жестом». Взволнованный, он, выйдя с Анненковым на улицу, «принялся петь разгульную малороссийскую песню, наконец, пустился просто в пляс. Гоголь праздновал мир с самими собою».

Вероятно, интуиция подсказала писателю, что в продиктованной только что странице заложен ключевой для него как для художника смысл, здесь таится загадка и разгадка его поэтического мировидения. Стиль Гоголя ищет прямых отражений в ландшафте, поэтому сад, описанный в шестой главе первого тома поэмы, является не только садом литературного героя Степана Плюшкина, но и «садом языка Гоголя». Его пейзаж несёт на себе печать «художественной декларации», ландшафт из картины природы превращается в картину стиля. В описании сада Плюшкина просвечивает восприятие сада как текста. Исследователи (Е.Е. Дмитриева) воспринимают сад Плюшкина как напоминание о пути (сначала ложном, кривом, «запущенном»,тёмном, а затем светлом, истинном), который должны были пройти Плюшкин и Павел Иванович Чичиков.

Сам жанр такого пейзажа отсылает читателей к русской литературной традиции. Так, упоминание о старом саде есть и у Пушкина в «Евгении Онегине» (« …отдать я рада / Всю эту ветошь маскарада / за полку книг, за дикий сад, / За наше бедное жилище…»), у Андрея Тургенева («Сей ветхий дом, сей сад глухой», у Каролины Павловой («И ветхий дом, и старый сад, / Где зелень разрослась так густо»). Но главное не в том, что Гоголь продолжает русскую литературную традицию, а в том, что такого рода пейзажей больше нельзя найти в гоголевской прозе. Сам факт появления поэтического пейзажа в таком месте свидетельствует об особой роли владельца сада. Сад и хозяин соотнесены друг с другом. Цель природы, согласно Гоголю, дать «чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности». Именно душевную теплоту и духовное преображение должен был обрести Степан Плюшкин в третьем томе поэмы «Мёртвые души».





страница4/6
Дата конвертации24.10.2013
Размер1,18 Mb.
ТипУчебно-методическое пособие
1   2   3   4   5   6
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы