«Вне всякого сомнения, это оптимистическое предприятие» icon

«Вне всякого сомнения, это оптимистическое предприятие»



Смотрите также:

Культурная размерность социального ландшафта: время и событие


Дмитрий Евгеньевич Мартынов

кандидат ист. наук, ст. преп.

Институт востоковедения Казанского государственного

университета

(г. Казань, Республика Татарстан, Российская Федерация)


В статье рассматриваются общие методологические и методические подходы к исследованию феномена утопии. Предлагается рассмотрение феномена в контексте семантики исторического времени. Делается вывод, что историография и утопия являются взаимодополняющими конструктами. Литературное предвидение является единственным методом, способным улавливать тренды будущего развития. Это своего рода «гадание» на моделях вероятного будущего, и утопия по-прежнему остаётся царством ретроспекции.


In this paper are considered the general methodological and methodical approaches for research of Utopia. Consideration of phenomenon in a context of semantics of historical time is offered. The conclusion is made, that the historiography and a Utopia are supplementing constructs. The literary prediction is the unique method, capable to catch trends of the future development. It is some kind of «guessing» on models for the probable future, and the Utopia still remains a retrospection.


^ УТОПИЯ КАК ПРОИЗВОЛ И ЗАДАННОСТЬ

(к проблеме путей рассмотрения:

точка зрения историка)


«Вне всякого сомнения, – это оптимистическое предприятие», – такими словами начинает Г. Уэллс рассуждение об отличии современной утопии от утопии классической [52, р. 5]. Действительно, понятие утопии чаще всего оказывается связано с поиском некой социальной истины (представляемой как абсолютная), воплощённой в обществе, лишённом социальной энтропии. Это означает, что исследователь утопизма, равно как и автор литературного произведения в жанре утопии, оказывается неотделим от общих тенденций развития социального познания. Таким образом, следует сразу отметить, что позиция утописта не является (в терминологии В. Е. Кемерова) «выдуманной», но исключительно «заданной» системой социальных взаимодействий, складывающихся из процессов бытия разнообразных субъектов: групп, систем, подсистем и субкультур общества, а также конкретных индивидов [12]. Если мы признаём, что утопическое мышление (сочетание «социально-утопическое» является плеоназмом) является порождением конкретных социальных условий, то этим предполагается исследование неких сменяющих друг друга картин социальности [36, c. 4].

Здесь вступает в силу известный парадокс гуманитарного познания, о котором весьма эмоционально, но притом справедливо писал С. Лем (1921 – 2006): «Как ребёнок играет кубиками, высыпанными из коробочки, так и люди составляли свои утопические картинки; но ни философия человека, ни иные ветки гуманистики так не поступают. Какой грубый, мозаично-механистический подход! Поэтому каждое произведение, монографически поднимающее тему утопии, особенно когда оно порождено коллективным усилием, ошеломляет нас богатством гипотез, герменевтическими, эзотерическими рассуждениями, поучая прямо до одурения. Потому что на базе стихийной комбинаторики, которая продуцировала мифы, верования, утопии, поселяется следующий этаж – гуманитарная экзегетика со всеми теориями, какие только можно из базовых фактов выводить. Такое теоретизирование оказывается одновременно и прекрасно, и весьма опасно, ибо в онтологии и культурной антропологии легион теорий, касающихся как проблем природы человека (в ряду вопросов: существует ли только одна его видовая модель или определённые наследственные обусловленности задерживали различные группы тысячелетиями на донеолитическом уровне?), так и генетически-утопических (уходит ли мифотворчество корнями в логически-эксплантивное мышление, а миф – лишь аберрация, «взвихрение» этого мышления, или же он является выражением метафизической потребности, отдельно и в человеке умещённой?..» [15, c. 412–413].

Таким образом, в рассматриваемой проблеме мы можем увидеть как минимум три уровня:

1) онтологический (рассуждая, что выражаемое естественным языком
a-priori имеет онтологический статус);

2) аксиологический (утопизм – путь поиска социальной истины; аксиология в данном контексте неотделима от этики);

3) праксеологический (на этом уровне исследование утопизма становится прерогативой историков общественной мысли) [20, c. 3].

«Разноголосица», усугубляемая гносеологической и теоретической неразберихой, в затрагиваемой проблеме является громадной.

На первом уровне встает, естественно, множество гносеологических вопросов. Поскольку утопическое наследие человечества исключительно велико по объёму (самые полные каталоги ещё в XIX в. оценивали количество утопических произведений как близкое к трём тысячам), определяется проблема выбора подходов к его изучению.

Таковых подходов мы обнаруживаем четыре:

  1. Описательный. Это первый по времени подход к изучению феномена утопии и утопизма, наметившийся в середине XIX в. Первыми исследовательскими работами стали статья Р. фон Моля (впервые введшего термин die Staatromane), опубликованная в Тюбингене в 1845 г.1, и фундаментальные работы Лоренца Штайна2 и А. Сюдра3, увидевшие свет практически одновременно в 1848 г. Интерес к утопии как литературному жанру, тесно связанному с проблемой научного конструирования некоего справедливого будущего, оживился к рубежу XIX – первой четверти ХХ вв. В этот период мы имеем классические работы А. Кирхенгейма [14], А. Фогта [33], А. Свентоховского [51; рус. пер. 26], Дж. Херцлера [43], Л. Мэмфорда [47] (две последние написаны в 1922 г.). Работы, примыкающие к этому направлению, выходили на всём протяжении ХХ в., выходят они и в наши дни, например, «История будущего» Д. Уилсона [31], или «Утопия в России» Л. Геллера и М. Нике [9], а также оппонирующий последним «Исторический путеводитель» Б. Ф. Егорова [10]. Все эти работы построены аналогично, представляя историческую ретроспективу развития утопического жанра (на примерах конкретных сочинений), а также предпринимая попытки классификации утопий. Широкую известность приобрела классификация Л. Мэмфорда ввиду её высокой обобщённости и наглядности [47, p. 15].

  2. Идеологический, историко-крити-ческий, восходящий к работам классиков марксизма. Уже в «Манифесте Коммунистической партии» появляются суждения о том, что утопия – это бесплодная идея, возникновение которой объясняется незрелым уровнем развития общественных отношений. Законченный вид эта идея приобретает в работе Ф. Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке» [22, c. 32–34], и профанируется В. И. Лениным в «Двух утопиях» [20, c. 22]. В данных исследованиях преобладает историко-личностный подход. Примерами являются «Томас Мор и его «Утопия» К. Каутского, классические труды В. П. Волгина [6], В. В. Святловского [27], А. И. Володина [8], отчасти – труды Э. Я. Баталова [3], Ч. С. Кирвеля [13] и др. Из европейских марксистских исследователей следует вспомнить труды Е. Шацкого [40]4.

В западном обществоведении в рамках данного направления в ходе полемики с марксистами созданы наиболее авторитетные труды в области теоретического истолкования утопизма «Идеология и утопия» К. Манхейма [19] и «Лекции по идеологии и утопии» П. Рикёра [49, 50], а также многочисленные работы продолжателей: Г. Негли [48], Ф. Мэньюэла [45]5, Б. Гудвин [42], М. Мейснера [46] и др. Здесь несколько иной пафос: утопизм, в основном рассматривается как «раковая опухоль» человеческого сознания, несогласованность сознания и реального мира, приведшая к тоталитаризму. Проводится критика утопизма с позиций его противопоставления идеологии (консерватизма, социализма, либерализма и проч.).

  1. Теологически-критический подход, характерный, главным образом, для русской религиозной философии. Гносеологической базой для данного направления служит идея двух Градов блаженного Августина. Классический вид подход обретает в статье «Ересь утопизма» С. Л. Франка [34], разрабатываясь в трудах Г. В. Флоровского («Метафизические предпосылки утопизма»), Н. О. Лосского, Б. Я. Вышеславцева, П. И. Новгородцева [24], отчасти, Н. А. Бердяева [см.: 21], А. Ф. Лосева [16, 17, 18]. Данными мыслителями утопия рассматривалась как ересь, прельщение человеческого разума, путь сатаны, соперничество с Богом. Острие данной критики в первую очередь было направлено против революционной интеллигенции. Вместе с тем, черты утопизма свойственны построениям русских философов, начиная от Н. Ф. Фёдорова, В. С. Соловьёва, вплоть до Бердяева и П. А. Флоренского, что практически выводит этих авторов за пределы научного познания данной проблемы.

  2. ^ Эволюционно-конструктивистский подход. Характерными особенностями данного направления являются общий для всех авторов негативный подход к предмету исследования, а также (в ряде случаев) невозможность отделения их трудов от первого из выделенных нами направлений. Исследования данного направления отчётливо распадаются на два течения: а) собственно философские и б) литературно-исторические. Яркими представителями первого направления на Западе являются Э. Блох [4] и Э. Сиоран [28], в отечественной философской мысли – А. М. Пятигорский [25], причём никаких точек соприкосновения между авторами найти не удаётся.

Первую попытку последовательной реконструкции утопического идеала в синхронном и диахронном аспектах, по-видимому, предпринял в 1905 г. Г. Дж. Уэллс в цитированной выше работе [52], однако его в первую очередь занимали сугубо писательские вопросы: конструирование утопического произведения, адекватного уровню научно-технического прогресса в ХХ в. Только в 70 – 80-е гг. ХХ в. в западной и отечественной литературе обозначается устойчивый интерес к проблемам формирования утопии, её взаимосвязи с другими общественными и духовными феноменами. Характерной становится тенденция к разграничению понятий утопии и утопизма (особенно характерна для французских исследователей [21]), продолженная в работах В. А. Чаликовой [37, 38]. Многообразие теоретических моделей и предложенных методик исследования, крайнее расширение объёма предмета и самого понятия утопии делает практически невозможной общую характеристику работ, относимых к данному направлению, и даже их перечисление, что возвращает нас к суждению С. Лема.

И. В. Фролова в 2004 г. оптимистично заявила, что «количество работ [исследующих утопию. – Д. М.] настолько велико, что позволяет говорить о возникновении новой отрасли знания – «утопиологии» [35, c. 7]. Соглашаясь с оптимизмом коллеги, принуждён скептически отнестись к понятию «утопиология»: для формирования нового научного направления первичным является наличие его предмета. Между тем, определение утопии чрезвычайно изменчиво, являясь историчным, вдобавок, завися от типа социального мышления, в парадигме которого рассматривается, литературного жанра, веса в обществе, популярности [32, c. 8–15].6 Таким образом, утопия – единственный в своём роде предмет исследования, дающий почти полную свободу выбора метода и методики.

В данном контексте на повестку дня встаёт применимость к исследованию утопии исторических методов. Ретроспективное, генетическое рассмотрение не может считаться историческим, отображая уровень развития методологии в лучшем случае 40-х гг. XIX в. Необходимо широкое использование компаративистики и междисциплинарных подходов. Наша собственная позиция такова:

1. Под утопией следует понимать литературный жанр, возникший в период Ренессанса, первым представителем которого является трактат Т. Мора, опубликованный в 1516 г. Развитие этого жанра имманентно развитию европейского исторического познания вообще, т. е. с понятием прогресса утопия оказывается сопряжена не ранее XVIII в.

2. ^ Особенности утопического жанра таковы, что выводят его из сферы компетенции литературоведов. Содержательной стороной утопии является рассказ о совершенном устройстве человеческого общества с обязательным изложением принципов его организации, которые преодолевают противоречия, свойственные обществу реальному, современному автору утопии. Следствием такой творческой установки являются описательность и всеохватность утопии [39, c. 23]. Утопист рассматривает совершенное общество со стороны, что означает близость литературного «государственного романа» социологическому трактату. Утопист и является социологом, вскрывающим основные тенденции и признаки совершенной (для него) общественной и государственной организации. С точки зрения литературоведа, «государственный роман» не будет обладать важнейшим признаком романа как литературной формы: утопия трактует о всеобщем, что является признаком научного произведения, но не художественного.

3. В современной гуманитарной науке историография и утопия противопоставляются друг другу как альтернативные способы восприятия истории. Историография рассматривается как объективное постижение законов исторического развития. Утопия представляется как плод исторического воображения, произвольно комбинирующего различные модальные планы [11, c. 171].

4. ^ Утопия и историография равно имеют дело с предметами, недоступными опыту: отсутствующим пространством () и отсутствующим временем (прошлое). Следовательно, с позиции методологии К. Поппера, утопия и историография равно испытывают недостаток в подлежащем верификации референте. Интересно, однако, что, продолжая ту же логику, критикуемая Поппером «историцистская» идеология (прямо определяемая им как утопическая) и провозглашаемая им рационалистическая парадигма в равной мере сводятся к проблеме «обладания» человеческим прошлым, т. е. историей. Утопические проекты per se, что очевидно, стремятся к тому же самому [53, p. 7]. Х. Уайт в своей фундаментальной «Метаистории» обращал внимание на то, что утопия открыто использует в своих целях художественную репрезентацию, тогда как историография – научный дискурс, скрывающий под маской логики свою фигуративность [30, c. 7–14].

5. «^ Дефицит» референта можно преодолеть только философски (в силу универсальности философия не нуждается в референции): недостаток реальности ab aeterna покрывается реальностью интерпретации [11, c. 172]. В историографии это выглядит как поиск универсальных законов, смыслов, логики истории; утопист представляет этический, эстетический или социальный проект. Имманентно реальности данные коды не присущи, и разница между историком и утопистом сводится к использованию риторических стратегий.

6. ^ Различие риторических стратегий в историографии и утопии параметризуется свойствами пространства-времени (в терминологии М. М. Бахтина – хронотоп). Речь идёт прежде всего о проблемах исторического времени. Данная проблема характеризуется противопоставлением утопического и историографического дискурса: историографический текст претендует на связь с реальностью, утопический текст демонстративно дистанцирован от реальности во временном и пространственном плане. При этом следует учитывать, что возможности создания фантастического мира крайне ограничены, причём не только возможностями индивидуальной авторской фантазии. Все параметры творческого вымысла неизбежно базируются на той информации о реальном мире, которой располагает автор. Вместе с тем, историческое время есть неотъемлемая характеристика художественного произведения, так как оно является основным фоном действия, обладая целостной структурой и маркируемой знаками исторической эпохи повествования [7, c. 2]. Создание «собственного» исторического времени – хотя бы статического – не является творением фантастической реальности, поскольку речь идёт о времени действительной человеческой истории [там же] (так называемой текущей реальности). При этом возможно снятие данной оппозиции на том основании, что внеисторическое мышление для человека невозможно.

7. ^ С точки зрения гносеологии, утопия и историография идентичны, восходя к христианской эсхатологической модели. Ю. М. Лотман не случайно писал о сомнительности (или даже невозможности) построения научной модели истории, поскольку история сопоставляется с явлениями, наименее поддающимися какой-либо концептуализации. Сущность истории можно лишь метафорически «схватывать», сравнивая её с поэтическим вдохновением, при этом адекватность ретроспективного исторического сознания своему объекту видится Ю. М. Лотману достаточно ограниченной: «положение историка можно сравнить с театральным зрителем, который второй раз смотрит пьесу» [цит. по: 11, с. 177]. Ретроспективность исторического познания является, в сущности, эсхатологией, ибо историк привносит логику в исторический процесс, известный лишь опосредованно. Таким образом, историк неизбежно помещает себя в точке конца истории (не абсолютного!). Неслучайно нежелание историков заниматься неоконченными процессами, ибо знание историком «развязки» неизбежно наделяет создаваемую модель прошлого телеологическим смыслом. Таким образом, историографический дискурс полагает истинной реальностью лишь свою модель.

Равным образом, утопист даже неосознанно пытается преодолеть указанный «недостаток» историографической стратегии смысла, но в условиях недостатка исторического материала. Отрицание реальности как таковой в утопии является лишь инструментом, притом не единственным, не важным, но никак не целью или итогом процесса создания утопии. Согласно Ф. Джонсону «процесс создания утопии – это процесс нейтрализации, на который накладываются противоречия, присущие обстановке, в которой творил её автор; это «подтекст» утопии» [цит. по: 20, с. 66]. Согласно Л. А. Волковской упомянутый «подтекст» является важнейшим структурообразующим элементом утопии. Нейтрализация противоречий, имманентных конкретному социуму, есть важнейшая из задач, встающих перед автором утопии. В силу отсутствия исторического материала для формирования новых хронотипов7 после Т. Мора жанр утопии оказался лишённым значительных ресурсов для своего развития. Это означало, что основной принцип построения утопических моделей также не менялся, хотя конкретные формы выражения (частные детали) не могли не претерпеть существенной эволюции (П. Рикёр: «…Мы не можем определить утопии в соответствии с описываемыми ими реалиям. При отсутствии тематического единства утопий необходимо искать единство их функций» [49, p. 16]). Как совершенно справедливо выражался А. Пятигорский: «Утопия... есть не конец истории, не постистория, а самая обыкновенная история, тот же тривиальный историзм, в котором будущее рассматривается с точки зрения прошлого как отрицание прошлого и его преображения настоящим» [25, c. 355].

В данном контексте «всплывают» две важных для историка проблемы.

Во-первых, история как процесс неоднозначна [5, c. 12]: не существует единственного фиксированного прошлого, а только некоторое распределение альтернативных историй, различающихся вероятностью реализации. Для вероятностного подхода существующая (однозначная) версия истории – только описание наиболее вероятных событий. Однако для того, чтобы выделить действительные, а не случайные закономерности исторического процесса, необходимо принимать во внимание альтернативные возможности. Таким образом, постулируем наличие вероятностного исторического континуума, сопряженного с континуумом экзистенциально-психологи-ческим, в котором не существует выделенной действительной или объективной исторической реальности. Существует лишь текущая историческая реальность, которую конструирует психика. Конструирование осуществляется с единственной целью: дабы упорядочить процесс рождения (уничтожения) исторических состояний. Пространство истории при этом транслируется на статистическое пространство объектного мира [23, c. 112].

В описанной ситуации возникает подобие «принципа суперпозиции»: пока внешний по отношению к системе «история» наблюдатель не фиксирует калибровку, все возможные исторические события пребывают в смешанном состоянии, причём некоторые из них возможны, а некоторые – нет [5, c. 12].

Во-вторых, описанная выше ситуация позволяет использовать утопию именно как «генератор вероятностей» и, одновременно, – как позицию наблюдателя, причём существует адекватная методология для разработки соответствия вероятностей конструируемого и реального времени. Речь идёт о концепции семантики исторического времени, разработанной немецким историком и философом истории Рейнхартом Козеллеком (1923 – 2006) [2]. Р. Козеллек рассуждает о «метаисторических категориях», выступающих как антропологические предпосылки «возможных историй», оказывая влияние на формирование и развитие событий. Козеллек вводит две метаисторические категории, а именно «пространство опыта» и «горизонт ожидания». Они образуют особое семантическое поле, формирующее будущее [44, s. 354]. «Опыт» рассматривается Козеллеком как современное прошлое, события которого соединяются с настоящим через воспоминания и описание. Таким образом, в памяти поколений содержится и сохраняется чужой опыт и в этом смысле история является информацией о чужом опыте. «Ожидание» является одновременно представляемым будущим. Козеллек указывает, что «…ожидание нацелено на «ещё не произошедшее и не ставшее опытом»» [44, s. 354].

«Опыт» и «ожидание» постоянно подвержены сдвигам и изменениям во времени. Напряжение между ними «провоцирует» различные варианты новых решений и действий, создавая и оформляя рамки исторического времени. По мнению Козеллека, это наглядно видно на примере прогноза. Вероятностное содержание прогноза не обосновывает то, что кто-то что-то ожидает: ожидать можно и нечто совершенно невероятное. Вероятность предсказанного будущего выводится из предпосылок прошедшего, обогащенного опытом. Прогноз содержит в себе данный опыт, «пространство» которого формирует определенный «горизонт ожиданий» [44, s. 359]. Если прогноз управляется «ожиданием», то вероятность определенного действия должна проектировать «ожидание», в котором всегда присутствуют страх и надежда. Прогноз лишь открывает возможность «ожидания», выводимую не только из опыта. «Если делается прогноз, это значит, что ситуация, из которой он возник, уже изменилась… Прежнего «пространства опыта» никогда не хватает, чтобы определить точно «горизонт ожидания» [там же].

Время перемещает «опыт» в «горизонт ожидания», но не наоборот. Присутствие прошлого проявляется иначе, нежели присутствие будущего. Дабы явившийся из прошлого опыт явился непосредственно («пространственно»), его необходимо связать с неким рациональным, осмысленным целым, где представлены другие «слои» времени без идентификации. Целое играет существенную роль в тех случаях, когда задача исследования заключается в получении синтетического знания об объекте, когда объект сложен или рассматривается как определенный процесс [41]. В хронологии «опыт» не имеет непрерывности в смысле подготовки прошлого [44, s. 356].

Несколько иначе выглядит ситуация «горизонта ожидания». «Ожидание» проявляется через надежду и страх, желание и волю, заботу, но и рациональный анализ. «Горизонт ожидания» подразумевает открытие в будущем нового «пространства опыта», пока недоступного. Здесь качество будущего наталкивается, вопреки прогнозу, на абсолютную границу, так как оно ещё не распознано. Будущее «ожидание» отграничено иначе, нежели прошлое из подготовленного «опыта». «Опыта» можно ожидать уже сегодня, хотя он может проявляться различными способами, повторяться или подтверждаться в будущем [44, s. 357].

Исходя из данного подхода несложно убедиться, что утопии станут наглядной иллюстрацией к проблеме исторического времени, по Р. Козеллеку, и могут служить историку своеобразной «творческой лабораторией». Более того, фраза, приписанная Гегелю Шлёгелю (в известной эпиграмме), более всего относится именно к писателю-утописту: это действительно пророк, «заглядывающий назад». Главная проблема коренится в том, что утопист несвободен в своём творчестве, проникновение в общественную мысль необходимости конструирования общественных процессов и истории как таковой (будущей истории) привело в первую очередь к интеллектуальному конструированию, что и выразилось в создании утопий. Этот метод основан на парадоксальной формуле: «чтобы получить икс, надо иметь немного этого икс» [29, c. 97]. Данный метод предполагает создание определённого образа будущего мироустройства, и затем – инсталляцию данного образа в конкретную историческую действительность [31, c. 137–173]. Характерно, что «взрыв» утопического конструирования наступил одновременно с осознанием истории как процесса (по нашим подсчётам на базе выборки из 1 232 утопических проектов, в XIX – XX вв. было предложено 67,7 % от общего числа утопий, начиная от творения Т. Мора [20, c. 81]). При этом не существует принципиальной разницы между осмыслением исторического процесса и литературным конструированием идеального общества, которое является крайней точкой выражения исторического бытия человечества. Но и более того, в условиях современной модели мышления литературное предвидение является единственным методом, способным улавливать тренды будущего развития. Это своего рода «гадание» на моделях вероятного будущего, и утопия по-прежнему остаётся царством ретроспекции.


Библиографический список

  1. Аинса, Ф. Реконструкция утопии / Ф. Аинса; пер. с фр. Е. Гречаной, И. Стаф. – М.: Editions UNESCO, 1999.

  2. Байтеева, М. В. Концепция «прошедшего будущего» немецкого историка Рейнхардта Козеллека / М. В. Байтеева, И. К. Калимонов [Электронный ресурс]. – www.ksu.ru/f4/bin_files/37.rtf

  3. Баталов, Э. Я. В мире утопии: пять диалогов об утопии, утопическом сознании и утопических экспериментах / Э. Я. Баталов. – М., 1989.

  4. Блох, Э. Тюбингенское введение в философию / Э. Блох; пер. с нем. Т. Ю. Быстровой, С. Е. Вершинина, Д. И. Криушова. – Екатеринбург, 1997.

  5. Бочаров, А. Б. Альтернативная история в контексте естественно-научной парадигмы: версия системного анализа / А. Б. Бочаров // Фигуры истории, или «общие места» историографии. – СПб., 2005. – С. 5–14.

  6. Волгин, В. П. История социалистических идей / В. П. Волгин. – М. – Л., 1928. – Ч. 1.

  7. Волковская, Л. А. Понятие типизированного исторического времени в фантастической литературе: рукопись, деп. ИНИОН АН СССР № 33 484 / / Л. А. Волковская. – Л., 1988.

  8. Володин, А. И. Утопия и история. Некоторые проблемы изучения домарксистского социализма / А. И. Володин. – М., 1976.

  9. Геллер, Л. Утопия в России: пер. с фр. / Л. Геллер, М. Нике – СПб., 2003.

  10. Егоров, Б. Ф. Российские утопии: исторический путеводитель / Б. Ф. Егоров. – СПб., 2007.

  11. Калинин, И. А. Historia sub specie utopiae (Эпоха историзма: утопия как другое истории) / И. А. Калинин // История и филология. Проблемы научной и образовательной интеграции на рубеже тысячелетий: мат-лы межд. конф. – Петрозаводск, 2000. – С. 171–179.

  12. Кемеров, В. Е. Необходимость будущего / В. Е. Кемеров // Социемы. – 1996. – № 2. – http://www.usu.ru/philosophy/soc_phil/rus/soiemi.html

  13. Кирвель, Ч. С. Утопическое сознание: сущность, социально-политические функции / Ч. С. Кирвель. – Минск, 1989.

  14. Кирхенгейм, А. Вечная утопия (с приложением статьи «Страна свободы Теодора Герцка» из книги Ф. Клейнвехтера «Государственные романы»): пер. с нем. / А. Кирхенгейм. – СПб., 1902.

  15. Лем, С. Фантастика и футурология / С. Лем; пер. Е. П. Вайсброта, под ред. В. И. Борисова. – М., 2004. – Т. 2.

  16. Лосев, А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство / А. Ф. Лосев. – М., 1976.

  17. Лосев, А. Ф. История античной эстетики. Высокая классика / А. Ф. Лосев. – Харьков; М., 2001.

  18. Лосев, А. Ф. Диалектика мифа. Дополнение к «Диалектике мифа» / А. Ф. Лосев / сост., общ. ред. А. А. Тахо-Годи, В. П. Троицкого. – М., 2001.

  19. Манхейм, К. Идеология и утопия; пер. М. И. Левиной / К. Манхейм // К. Манхейм. Диагноз нашего времени. – М., 1994. – С. 7–276.

  20. Мартынов, Д. Е. Западноевропейская утопия и утопическое мышление: некоторые особенности (опыт количественного анализа): рукопись, деп. в ИНИОН РАН № 60 050. / Д. Е. Мартынов. – Казань, 2006.

  21. Мартынов, Д. Е. Теургия: религиозно-эстетическая утопия Н. А. Бердяева / Д. Е. Мартынов // Н. А. Бердяев и единство европейского духа. – М., 2007. – С. 102–109.

  22. Мартынов, Д. Е. Утопизм и марксизм: к проблеме соотношения / Д. Е. Мартынов // Учёные записки Казанского гос. ун-та. – Казань, 2008. – Т. 150. Кн. 1. Серия «Гуманитарные науки». – С. 31–37.

  23. Мартынов, Д. Е. О понятии «гуманитарная технология» в квантово-механи-ческой картине мироздания (на примере исторической науки) / Д. Е. Мартынов // Учёные записки Института социальных и гуманитарных знаний. – Казань, 2008. – Вып. 6. – Т. 1. – С. 99–115.

  24. Новгородцев, П. И. Об общественном идеале / П. И. Новгородцев; сост. А. В. Соболева. – М., 1991.

  25. Пятигорский, А. М. История и утопия / А. М. Пятигорский // Избранные труды. – М., 1996. – С. 353–358.

  26. Свентоховский, А. История утопии / А. Свентоховский. Вступит. статья А. Р. Ледницкого; с разрешения автора перев. Е. Загорский. – М., 1910.

  27. Святловский, В. В. Каталог утопий: указатель утопий в хронологическом порядке, литературы об утопиях и утопическом социализме / В. В. Святловский. – М.; Пг., 1923.

  28. Сиоран. История и утопия: пер. с фр. В. А. Никитина / Сиоран // Сиоран. Искушение существованием. – М., 2003. – С. 272–338.

  29. Столяров, А. М. Освобождённый Эдем / А. М. Столяров. – М.–СПб., 2008.

  30. Уайт, Х. Метаистория: историческое воображение в Европе XIX в.: пер. под ред. Е. Г. Трубиной и В. В. Харитонова / Х. Уайт. – Екатеринбург, 2002.

  31. Уилсон, Д. История будущего: пер. И. Е. Добровольского / Д. Уилсон. – М., 2007.

  32. Утопия и утопическое мышление: антология зарубежн. лит / сост., общ. ред. В. А. Чаликовой. – М., 1991.

  33. Фогт, А. Социальные утопии: пер. с нем Н. Стороженко / А. Фогт. – 2-е изд. – М., 2007.

  34. Франк, С. Л. Ересь утопизма / С. Л. Франк // Русское мировоззрение. – М., 1996. – С. 72–86.

  35. Фролова, И. В. Оправдание утопии: опыт социально-философской реконструкции: монография / И. В. Фролова. – Уфа, 2004.

  36. Фролова, И. В. Утопия: сущность и развитие: автореф. дисс. на соискание уч. степени доктора филос. наук / И. В. Фролова. – Уфа, 2005.

  37. Чаликова, В. А. Утопия и культура. Эссе разных лет / В. А. Чаликова. – М., 1992. – Ч. 1.

  38. Чаликова, В. А. Утопия и свобода. Эссе разных лет / В. А. Чаликова. – М., 1994.

  39. Чернышева, Т. А. О художественной форме утопии / Т. А. Чернышева // Поэтика русской советской прозы. – Иркутск, 1975. – С. 22–40.

  40. Шацкий, Е. Утопия и традиция: пер. с польск. / Е. Шацкий / общ. ред. В. А. Чаликовой. – М., 1990.

  41. Юдин, Б. Ю. Целостность / Б. Ю. Юдин // Философский словарь. – М., 2001. –
    С. 645–646.

  42. Goodwin, B. Utopia defended against the liberals / B. Goodwin // Polit. Studies. – Oxford, 1980. – Vol. 28. – № 3. – Р. 384–400.

  43. Hertzler, J. O. History of Utopian Thought / J. O. Hertzler. – N.Y., 1923.

  44. Kosellek, R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten / R. Kosellek. – Frankfurt – M., 1989.

  45. Manuel, F. E. Utopian Thought in the Western World / F. E. Manuel, F. P. Manuel. – Cambridge (Mass.), 1979.

  46. Meisner, M. Marxism, Maoism and Utopianism: Eight Essays / M. Meisner. – Madison, 1989.

  47. Mumford, L. The Story of Utopias; With an Introduction by H.W. Van-Loon / L. Mumford. – N. Y., 1924.

  48. Negley, G. Utopian Literature: A Bibliography With a Suppl. Listing of Works Influential Utopian Thoughts / G. Negley. – Lawrence (Kansas), 1977.

  49. Ricoeur P. Lectures on Ideology and Utopia: Ed. By Taylor G. H. / P. Ricoeur. – N.Y., 1986.

  50. Ricoeur, P. L’ideologie et l’utopie; Trad. de l’amer, par Renault D’Alonnes / P. Ricoeur. – P., 1997.

  51. Swientochnovski, A. Utopie w rozwoju historycznym / A. Swientochnovski. – Warszawa, 1910.

  52. Wells, H. G. A Modern Utopia / H. G. Wells. – L.; Glasgow; Melbourne; Auckland, [б.г.].

  53. White, H. Theories of History / H. White. – L.A., 1978.




1 Mohl, R von. Die Staatromane. Ein Beitrag zur Litteraturgeschichte der Staatwissenschaften // Zeitschrift für die gesammt. – Tübingen, 1845. – Bd. 2. В 1855 г. вышла в трёх томах монография того же автора Geschichte und Literatur der Staatswissenschaften in Monographien dargestellt [27, c. 11].

2 Stein L. Der Sozialismus und Kommunismus des heutigen Frankreich. 2 Bd. – Leipzig, 1848. В год публикации выдержала два переиздания. Фундаментальная монография, написанная несоциалистом, много лет служила основным пособием по истории социалистических идей XIX в. [27, c. 10].

3 Sudre A. Histoire du communisme ou refutation historique des Utopies socialistes. Пятое издание вышло в Париже в 1856 г. В 1870 г. выпущен русский перевод под заглавием «История коммунизма» [27, c. 7].

4 С содержательной точки зрения может быть отнесён к первому направлению; в работе даётся едва ли не самая дробная типология утопического жанра из всех известных нам.

5 Относится и к первому направлению. Единственный обобщающий труд ХХ в., содержательно могущий быть сравниваем с немецкими компендиумами века XIX.

6 Характерно, однако, что В. А. Чаликова не отделяет предмета исследования, т. е. утопий в ретроспекции, от предмета конструирования, т. е. гипотетической утопии, отражающей реалии ХХ–XXI вв. Некоторый параллелизм исканиям Г. Уэллса!

7 Термин, вводимый Л. А. Волковской как оппозиция хронотопу: пространственно-временной континуум не описываемой, а конструируемой реальности [7, c. 2]. Как и хронотоп характеризуется маркирующими знаками, но в хронотипе они затушёвываются или искажаются.




Скачать 195,57 Kb.
Дата конвертации25.10.2013
Размер195,57 Kb.
ТипУтопия
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы