Научно-исследовательская лаборатория icon

Научно-исследовательская лаборатория



Смотрите также:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

^ 3.6.3. Стратагемный дискурс


Среди подходов к изучению дискурса выделяется критический анализ дискурса (Водак, 1997), целью которого является вскрытие манипуляций, доминирования, неискренности в общении. Тип дискурса, который является предметом анализа при таком подходе, можно определить как стратагемный дискурс. Стратагема исторически относилась к ведению военного искусства и понималась как военная хитрость, способ одержать победу над врагом, имея для этого недостаточные ресурсы. Коммуникативная стратагемность представляет собой характеристику общения, направленного на получение символических или материальных преимуществ над коммуникативным партнером, который при этом обычно не догадывается о намерениях говорящего (Сидорков, 1997). Стратагемный дискурс проявляется в виде коммуникативных манипуляций, провокационного общения, иронии, лжи. В плане соотношения формы и содержания общения стратагемный дискурс является разновидностью непрямой коммуникации (Дементьев, 2006), в плане характеристики поведения говорящего – разновидностью неискреннего дискурса (Плотникова, 2000). Интерес многих современных исследователей к изучению явлений, связанных с различного рода манипуляциями, объясняется виртуализацией нашей жизни, стиранием граней между фактами и как бы фактами, увеличением доли стратегического общения, по Ю. Хабермасу, сближением массово-информационного, политического и рекламного общения с обиходным дискурсом и ощущением утраты чувства подлинности. А.В. Олянич рассматривает стратагемное общение как отсылку к чужому опыту и его метафорическое переосмысление для достижения (обычно неблаговидной) цели (Олянич, 2004, с.300).

В ряду исследований манипулятивного общения выделяются работы, посвященные общим характеристикам манипуляции (Доценко, 1997), манипулятивному речевому воздействию (Денисюк, 2004), манипулятивным стратегиям в политическом (Шейгал, 2004; Михалёва, 2004), рекламном (Олянич, 2004; Попова, 2005) и обиходном дискурсе (Седов, 1999). Манипуляция является одним из способов намеренного воздействия на адресата и противопоставляется воздействию посредством аргументации, посредством авторитета и посредством физической и психической силы (Kramarae et al., 1984, p.110). Манипулятивное коммуникативное событие характеризуется интенциональной и интерпретативной двуплановостью: говорящий преследует цель добиться нужного для себя поведения со стороны адресата и делает вид, что общается с адресатом дружески и бескорыстно, адресат уверен в добром расположении к себе со стороны говорящего, а наблюдатель видит истинные мотивы манипулятора. Манипуляции в политическом дискурсе выражаются как скрытые способы внедрения в сознание электората образов, понижающих имидж политических оппонентов манипулятора и повышающих его собственный имидж, с одной стороны, и убеждающие аудиторию в том, что политические оппоненты манипулятора являются чужими для избирателей, а сам манипулятор выступает для них как свой, с другой стороны. Манипуляции в рекламном дискурсе состоят в трансформациях прототипического рекламного текста: «Я (продавец) прошу тебя (покупателя) купить этот хороший товар, потому что это выгодно для тебя» (Попова, 2005, с.10). Вместо позиции «покупатель» может быть позиция «потребитель» и соответственно вместо позиции «купить этот хороший товар» может быть позиция «воспользоваться этой хорошей услугой». Манипулятивная метаморфоза состоит в удвоении субъекта: фактически в качестве агентов рекламного дискурса фигурируют бенефициант и фациант (продавец и зазывала), у каждого из которых есть своя функция, например, цель продавца — реализовать товар, цель зазывалы – убедить покупателя в том, что это выгодно покупателю, а не продавцу (там же, с.15). Автор выделяет три универсальные рекламные манипулятивные тактики – подмена ролей (акцентирование позиции адресата), надевание маски (интимизация общения), игра с мотивом (подмена мотива) и ряд специфических рекламных манипулятивных тактик (укрупнение фигуры адресата, качества товара и выгоды адресата) (там же, с.20-21).


Анализируя провокативный дискурс, В.Н. Степанов определяет его как разновидность манипуляции, опосредованно выражающей коммуникативное намерение говорящего, опирающейся на конкретную ситуацию общения и внешне безадресатной. Типичными проявлениями провокативного дискурса выступают комплексный жанр заботы, включающий элементарные жанры «совет», «упрек», «вопрос», «согласие», «предупреждение» и др., и элементарные провокативные жанры «вопрос» и «жалоба» (Степанов, 2003). Суть провокационного дискурса состоит в том, чтобы вызвать со стороны адресата реакцию, которая бы у этого адресата не возникла без скрытого давления со стороны говорящего. Эта реакция может быть весьма вариативной, обычно провокатор удовлетворяется чувством неловкости или вины у человека, который ничего предосудительного не совершил. Классическая фраза «Ходят тут всякие…» подразумевает вывод: «И потом случается что-то плохое». Этот вывод все присутствующие конкретизируют так: «И это из-за меня?». В прагмалингвистике используется понятие «face threatening act» — действие, наносящее ущерб самоуважению человека, например, речевое действие «совет» ставит получателя совета в позицию нижестоящего, поскольку совет дают тем, кто попадает или может попасть в затруднительную ситуацию и самостоятельно из этой ситуации может не выйти. Аналогичным образом речевое действие «комплимент» в известной мере лишает адресата свободы в действиях и проявлениях своих чувств. Сверхзадачей провокативного дискурса является повышение собственного «Я» в глазах провокатора за счет понижения самоуважения участников ситуации либо ограничения их символической свободы. Различного рода провокативные действия часто используются как упреждающий прием для того, чтобы избежать критики. Например, в англоязычном дискурсе опоздавший может сказать: «Im such a pig, such a pig». Раздражение тех, кто ждал этого человека, тем самым получает выход.


Разумеется, существует простой и осложненный стратагемный дискурс, в последнем случае участники общения понимают двуплановость коммуникации, но до определенного момента ведут себя так, как будто бы общение является искренним. Приведу английскую эпиграмму в переводе С.Маршака:

^ Он целовал вас, кажется?

- Боюсь, что это так!

- Но как же вы позволили?

- Ах, он такой чудак!

Он думал, что уснула я

И все во сне стерплю,

Иль думал, что я думала,

Что думал он: я сплю!

Осложненный стратагемный дискурс характерен для определенных речевых жанров, для определенных лингвокультур и типов личностей. Но такой дискурс не равен непрямому дискурсу, поскольку непрямое выражение смысла может и не содержать интенции обхитрить партнера по общению. В определенном обществе оптимальный путь к достижению стратегической цели общения состоит в том, чтобы сразу же обозначить свой личный интерес в обсуждаемых вопросах, в других лингвокультурах такая поведенческая линия табуируется.


Весьма интересен для анализа иронический дискурс. О.П. Ермакова определяет иронию как «один из видов языковой манипуляции, которая заключается в употреблении слова, выражения или целого высказывания (в том числе и текста большого объема) в смысле, противоположном буквальному (чаще всего в противоположном) с целью насмешки» (Ермакова, 2005, с.7). Ирония не сводится только к насмешке под видом похвалы и не всегда является видом комического. Ирония может быть явной и скрытой, язвительной и добродушной, веселой и грустной. Ирония соотносится с ложью, но если ложь совершается для достижения цели, лежащей за пределами высказывания, то цель иронии в самом высказывании, в выражении насмешки. При этом существует ирония, которая не сопоставляется с ложью (например, люди, попавшие под ливень, говорят: «Кажется, дождь начинается») (там же, с.16). Ирония соотносится с шуткой, но шутка не является монополией языка, а ирония жить без языка не может, и, кроме того, цель шутки – вызвать смех, а цель иронии – насмешка. Шутка не нуждается в маске, а ирония выступает под маской наивного, глупого, восторженного человека. Шутка диалогична, ирония может быть и монологичной. Ирония может быть скрытой, а шутка должна быть понятной. Объектом иронии может быть сам говорящий, к шутке это не относится. Словесное пространство шутки ограничено, в то время как ироничным может быть как слово, так и большое художественное произведение. Шутка может быть и ненамеренной, ирония всегда интенциональна. Шутка социальна, ирония индивидуальна. Главное же отличие между шуткой и иронией состоит в том, что в структуре иронии содержатся перевернутые причинно-следственные отношения, а в шутке их нет (там же, с.17-27).

Лингвистический анализ иронии свидетельствует о том, что существует определенный иронический модус восприятия действительности, его признаками являются парадоксальность, двусмысленность, оценочность и эмоциональная окрашенность (Палкевич, 2001, с.10). Ирония не является ни прямым, ни косвенным речевым актом, а относится к инсценированным речевым актам (Лимарева, 1997, с.12-13). Базисными характеристиками иронического дискурса являются элемент агрессии, комический эффект и наличие диспропорции (Балашов, 2006, с.9). Ирония является коммуникативным принципом и специфически соотносится с принципом вежливости (Охримович, 2004).

В качестве критериев классификации иронического дискурса можно выделить векторы субъекта, адресата и темы. При анализе вектора субъекта противопоставляются интенциональная ирония агента и интерпретативная ирония наблюдателя: «В городскую думу избраны самые благородные люди города» — Услышав грохот в квартире (что-то свалилось), некоторые люди говорят: «Наши наступают». Ирония агента – это насмешка над навязанным сюжетом, ирония наблюдателя – это насмешка над привычными схемами восприятия мира. При анализе вектора адресата противопоставляются собственно ирония и самоирония: «Читателю со средним уровнем внимания трудно следить за логикой автора» (фраза из отзыва о диссертации) – «Я – опытный пользователь компьютера. Только что стер свою статью». При анализе вектора темы иронии можно противопоставить обиходные и обобщенные иронические высказывания: «Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь!» (известное стихотворение Сергея Михалкова, в разговоре о наркоманах) – «Чем позднее обезьяна превратилась бы в человека, тем больше сбереглось бы человеческой крови» (Ежи Лец). Обиходная ирония распространена на тематику сиюминутных наблюдений, обобщенная ирония касается несовершенства мироздания.


Феномен лжи всегда интересовал людей. Ложь является намеренным коммуникативным действием, направленным на введение людей в заблуждение. С позиций логики ложь — это антипод истины, с позиций этики – это получение пользы путем причинения вреда другому человеку, с позиций психологии – это коммуникативное действие, состоящее в замещении фикцией неблагоприятной действительности и осуществляемое для того, чтобы получить благо или избежать наказания, с позиций культурологии – это коммуникативная практика, существующая и порицаемая в любом обществе и проявляющаяся в стереотипных способах введения людей в заблуждение, с позиций лингвистики – это концепт, содержанием которого является коммуникативное действие сознательного введения в заблуждение, а выражением — система коммуникативных стратегий и тактик намеренного искажения информации (Болинджер, 1998; Вайнрих, 1998; Панченко, 1999; Морозова, 2005; Потапова, Потапов, 2006).

В монографии «Ложь как дискурсивное образование: лингвокогнитивный аспект» Е.И. Морозова рассматривает онтологию лжи, моделирует когнитивные основания вербализованной категории лжи и характеризует дискурсивное пространство этого феномена. Автор предлагает схему, иллюстрирующую соотношение ложности и истинности, с одной стороны, и ясности и неясности, с другой. Правда – это ясные истинные сообщения, ложь – ясные ложные сообщения, непрямота – неясные истинные сообщения, уклончивость – неясные ложные сообщения (Морозова, 2005, с.125). Автор солидарен с теми лингвистами, которые считают, что основными сферами лжи являются обыденная и политическая коммуникация, однако ложь характерна и для науки, искусства, религии и права. В цитируемой работе предложена классификация коммуникативных ситуаций лжи: 1) ложь в интимно-личностном общении (ложь детей родителям, ложь между супругами, ложь друзьям в ситуациях развлечений, самообман), 2) ложь в профессионально-деловом общении (ложь на рабочем месте, в академической сфере), 3) ложь в социально-ролевом общении (обман при финансовых операциях), 4) ложь в рекламе, 5) ложь в средствах массовой информации, 6) ложь в политико-пропагандистской сфере, 7) ложь в правовой сфере (там же, с.194-199). Н.Н. Панченко анализирует лингвокультурную специфику лжи английском и русском языковом сознании и делает вывод о том, что доминирующими эмоциями, стимулирующими ложь в обеих лингвокультурах, являются страх, боязнь, малодушие, а наиболее частотными мотивами выступают любовь к близким, жалость, сострадание, желание защитить, и, во вторую очередь, жадность, тщеславие и зависть (Панченко, 1999, с.7). Автор устанавливает 7 разновидностей обмана: «активная ложь», «пассивная ложь (замалчивание)», «клевета», «преувеличение», «лесть», «притворство» и «акциональный обман (жульничество)» (там же, с.15). Х. Вайнрих выделяет также ложь, которая доставляет удовольствие – поэтический вымысел (Вайнрих, 1999, с.84).

Р.К. Потапова и В.В. Потапов приводят критерии реальности, позволяющие криминалистам отличить правдивые показания от ложных: 1) общие характеристики (логическая структура, неструктурированная продукция, количество деталей); 2) специфические детали (включение в контекст, описание взаимодействия, воспроизведение разговора, неожиданное осложнение в ходе инцидента); 3) необычные характеристики, связанные с содержанием (необычные детали, излишние детали, точно сообщенные детали, мало понятные свидетельствующему, сопутствующие внешние ассоциации, сообщения о своем психическом состоянии, приписывание психического состояния преступнику); 4) содержание, связанное с мотивацией (спонтанные поправки, допускаемая возможность «пробелов в памяти», сомнения в значимости своенго свидетельствования, самоосуждение, оправдание преступника); 5) элементы, отражающие специфику преступления (детали, характерные для преступлений данной категории) (Потапова, Потапов, 2006, с.353). Криминалисты полагают, что в показаниях свидетелей должен быть баланс между рассказом о том, что предшествовало событию, описания этого события и описания того, что произошло после этого события, в том числе действия и эмоции интервьюируемого. Если какая-то часть показаний представлено неполно или отсутствует, есть вероятность, что показания являются ложными. Даже формы слов могут свидетельствовать о правдивости или ложности сообщения, например, если речь идет об исчезновении человека, то обычно свидетели говорят о нем в настоящем времени, и появление глагола в прошедшем времени является индикатором вероятной лжи (там же, с.356). В качестве знаков неискренности фигурируют дискурсивные формулы типа «я думаю», «я считаю», назначение которых – оставить говорящему возможность для маневра. На мой взгляд, эти и другие индикаторы неискренности нуждаются в серьезной лингвистической, психологической и социологической проверке: образованные люди, например, склонны к использованию разного рода модальных модификаторов речи, смягчающих категоричность высказывания. Степень эмоциональности речи так же вряд ли может быть индикатором правдивости сообщения, нам всем неоднократно встречались эмоциональные лжецы. Но некоторые признаки лжи действительно свидетельствуют о намерении ввести в заблуждение, например, неоднократное повторение одних и тех же утверждений (вспомним изречение: Ты сказал один раз, и я поверил, ты сказал два раза, и я засомневался, ты сказал три раза, и я понял, что ты лжешь). Другим индикатором лживой речи является отсутствие несоответствий, приглаженность и согласованность фактов. В правдивых суждениях встречаются противоречия, отражающие реальность, которая часто бывает противоречивой. Вместе с тем некоторым людям свойственно сумбурно мыслить и действовать как в ситуации искреннего общения, так и в случае обмана.

Многомерность феномена лжи позволяет построить его классификацию на основании следующих признаков: 1) релевантность (только значимое сообщение воспринимается как правда либо ложь, незначимая информация является нейтральной в этом плане); 2) мотивация (люди лгут с благими намерениями либо с целью причинения вреда), 3) сопряженность с правдой (вспомним старинную клятву: «Клянусь говорить правду, всю правду и только правду»; это значит, что умолчание является разновидностью лжи, как и добавление вымысла к правде), 4) последствия (есть ложь, наносящая существенный ущерб человеку или обществу, и относительно безвредная ложь), 5) манера (можно лгать тонко или грубо, деликатно или нахально, вдохновенно или скучно).

Таким образом, стратагемный дискурс представляет собой особый тип общения, выделяемого на основании двуплановой интенции агента коммуникации, противопоставления адресата и наблюдателя, драматургической организации, причинения ущерба адресату и проявляется как манипуляция, провокация, ирония и ложь в их разновидностях.


^ 3.7. Культурогенные тексты


Положение о том, что культура реализуется в определенных образцах и значимых смысловых последовательностях – текстах, вошло в аксиоматику культурологии. Из этого положения вытекает постановка весьма обширной исследовательской программы – поиск соответствий между типами культуры и типами текстов. Одна из таких корреляций предложена в работе американского исследователя Дж. Лемке (Lemke 2003), который устанавливает три принципиально различных типа текстов по их культурогенной значимости.

Первый тип текстов (и других семиотических артефактов) образуют уникальные сакральные тексты, назначение которых – неизменная передача одного и того же текста от поколения к поколению. Второй тип текстов возникает тогда, когда люди переходят к осознанию стандарта, жанра, текстового типа. Это связано, прежде всего, с развитием книгопечатания. Смысл конкретного текста сохраняет свою значимость, но все большую значимость приобретает соответствие этого текста стандартному типу. В условиях глобализации и возникновения единой компьютерной сети появляется текст третьего типа, отличительная особенность которого – наличие гипертекста, возможность моментального переключения в любой другой текст, жанр, способ передачи и хранения информации. На первый план здесь выходит гибридизация типов дискурса и отдельных жанров, тотальное размывание границ в едином текстовом пространстве. Текст третьего типа поддержан новой культурой в целом, возможностью переключения предметной деятельности, места работы и жительства, даже собственной идентичности. Эти тексты в своей основе отражают важнейшие признаки эпохи пост-модернизма. Главная характеристика этих текстов – возможность постоянных переходов к другим семиотическим образованиям. Автор предлагает новый термин для обозначения таких переходов – «траверсалии» – traversals (с.135). Наличие этих траверсалий предполагает и новые виды контроля общества над своими членами, главным образом посредством масс-медиа. Тексты третьего типа – это в массе своей короткие тексты (их прототип – газетное или журнальное сообщение, которое можно прочитать за несколько минут), предназначенные для однократного использования и все чаще включающие визуальный компонент (картинку). Соответственно, выделяются три типа текстовой компетенции: 1) умение точно запомнить и многократно воспроизвести заданный текст, 2) умение осознать жанровый канон и воспроизводить тексты в рамках этого канона и 3) умение соединять любые тексты (и текстообразующие институты). В последнем случае высоко ценится стратегия соединения текстов, именно здесь, по мнению автора, следует ожидать новых способов осуществления социального контроля.

Эта концепция перекликается с теорией Ж.Бодрийяра (2000) о типах «неподлинностей» – симулякров. Понятие «симулякр» как видимость или подобие в философском отношении представляет собой соответствие некоторому оригиналу, в идеальном варианте – платоновскому эйдосу (первообразу, идее вещи). Соответственно возможны отклонения от оригинала по степени сходства с ним (репродукции и копии), по легитимности (копии и подделки), по процессуальности (копии и копирование). Репродукция технически воспроизводит неизменный вариант определенного оригинала, копия допускает незначительные отклонения от него, которые, накапливаясь, могут привести к образованию новой вещи. Копия легитимна в той мере, в какой общество санкционирует копирование определенных оригиналов, все остальные попытки воспроизвести тот или иной оригинал квалифицируются как подделки, и соответствующие артефакты подлежат уничтожению, а их авторы – наказанию. В процессуальном отношении применительно к оригиналу и копии на первый план выходит идея модели, образца, технологии, по которой воспроизводится некоторый материальный или идеальный объект. Ж.Бодрийяр говорит о трех стадиях (порядках) симулякров в истории общества: 1) подделка, связанная с идеей уникальности оригинала, 2) производство, связанное с идеей тиражирования оригинала, 3) симуляция, связанная с идеей замещения оригинала (Бодрийяр 2000: 111).

Острое переживание нетождественности оригинала и копии, поиск подлинников и подлинности в философском отношении соответствуют главной идее экзистенциализма – нахождению и оправданию смысла жизни. Культурологическая (и лингвокультурологическая) проекция этого переживания находит отражение в типологии текстов как знаков определенной культуры.

Приведенная выше типология текстов построена на двух основаниях – уникальность / массовость и результативность / процессуальность. Эти же критерии являются основой для построения более общей концепции ценности артефактов в обществе. Нельзя не согласиться с цитируемыми авторами в том, что переход от уникальности к массовости неизбежно приводит к осмыслению процесса копирования и его дальнейшему гипостазированию – наделению качества сущностью. Качество, получающее статус сущности, как известно, стремится к отрыву от изначального носителя этого качества. В этом смысле Ж.Бодрийяр прав, раскрывая суть третьего порядка симулякров в обществе, – они фантомны. Вопрос в том, какой процент артефактов в обществе является фантомным и почему.

По-видимому, пропорция фантомных образований в обществе является некоторой константой. Язык как способ аккумуляции опыта с его последующей генерализацией способствует образованию таких фантомов. Фантомное противопоставляется реальному. По-видимому, на более ранних этапах человеческой истории фантомы относились к явлениям природного мира. Человек противопоставлял себя природе, и природные силы (стихия, животный мир, происходящие с человеком естественные процессы) наделялись сверхъестественными характеристиками и, в соответствии с человеческим свойством все приравнивать к человеку, одушевлялись. Мифы и закрепляющие их древнейшие сакральные тексты базируются на осознании и переживании величия природного мира.

Освоение и преобразование мира закономерно привели к осмыслению очеловеченного пространства и различных инструментов, с помощью которых это пространство создавалось. Ю.С.Степанов (1997) прав, говоря о том, что в развитии культурных феноменов всегда имеет место некоторое запаздывание, например, первые автомобили имели внешнее сходство с каретами. Сакральные тексты о возникновении города (очеловеченного пространства) строились на оппозиции «город – лес». Первоначальная практика освоения мира объективно строилась на уподоблении очеловеченного пространства природному. Инструменты были похожи на независимые от человека предметы: каменный нож был внешне заостренным камнем, соха – изогнутой острой веткой. Согласно древним сказаниям, первые важнейшие инструменты были даны людям бессмертными богами. При этом сам акт передачи носил порой драматический характер: Прометей похитил огонь у богов. Идея получения права на производство артефактов сопряжена в архаичном сознании с понятиями магии. Неслучайно кузнец в древних фольклорных текстах обладает властью над нечистой силой.

Мир артефактов, объективно разрастаясь, стал занимать все большее место в обыденной жизни и соответственно в сознании человека. Изменилась модальность отношения человека к миру: если раньше было важно установить цикличность событий, предусмотреть возможный вред от непредсказуемых и неуправляемых природных сил, то теперь на первый план выходят правила использования, утилизации окружающего пространства. Обратим внимание на интересный этический парадокс: если мы не в силах извлечь пользу из чего-либо, мы начинаем осваивать это эстетически, а если же утилизация возможна, то на первый план выдвигаются нормы долженствования. Долженствование является способом упорядочения пользы. В этом смысле библейские тексты отражают (за исключением космогонического дебюта и отдельных пассажей наказания людей за их порочный образ жизни) более продвинутый этап в истории человечества – этап иерархического распределения артефактов в мироустройстве.

На высшем уровне находятся символические артефакты, связанные со служением Богу. Помимо описания священных предметов, правил жертвоприношения, одеяний священнослужителей мы сталкиваемся с текстами, выполняющими функцию фиксации абсолютных норм: это десять заповедей и аналогичные формулы в других вероучениях, своеобразные тексты в тексте. На следующем уровне находятся артефакты, связанные с властью земной – властью царя и закона. На третьем уровне находятся артефакты, связанные с ежедневным трудом и отношениями людей в процессе производства. Заметим, что в священных книгах мы не найдем описания предметов производства, правил рационального земледелия и т.д. Это и не удивительно: культурные тексты первого типа создавались жрецами. Итак, в обществе, которое в значительной мере зависело от неподконтрольных человеку природных сил, важнейшую роль в порождении текстов, определявших характер культуры, играли жрецы, маги.

Развитие производства закономерно привело к тому, что люди, занятые в производстве (организаторы производства), осознали свою значимость в обществе и на основании экономической реальности стали ведущей социальной силой. На первое место вышел социальный тип, условно обозначаемый в данной работе как ремесленник (мастер, homo faber).

Дальнейшее развитие производства привело к созданию высоких технологий, благодаря которым собственно в производстве стало занято гораздо меньше людей, чем раньше, а освободившиеся человеческие ресурсы перешли в сферы услуги и досуга. Эта сфера деятельности выдвинула на авансцену новый тип активного деятеля, который условно можно обозначить как фокусник.

Разумеется, названные социальные типы схематичны и условны, но представляет интерес то, какие тексты порождаются этими типами.

Каковы характеристики иератических (жреческих) текстов?

Это тексты бытийные (не бытовые) по своему основному предназначению, касающиеся важнейших смысложизненных вопросов, насыщенные символами, отшлифованные риторически для того, чтобы в максимальной степени оказывать воздействие на слушателя (прототипным текстом здесь является проповедь), сравнительно легко запоминающиеся (их передавали от поколения к поколению устно), не допускающие изменений ни в содержании, ни в форме (когда их стали записывать, неслучайно возникла норма: «Ошибка переписчика равна умышленному греху»). В этих текстах в концентрированном виде были отражены нормы поведения в обществе. Поскольку функция передачи знания была сопряжена с функцией служения Богу, то роль учителя в этих текстах является сакральной. Символика и метафорика таких текстов не допускают двусмысленных толкований:

«Человек, сбившийся с пути разума, водворится в собрании мертвецов» (Притчи, 21:16).

Иератические тексты организованы с соблюдением формальной и содержательной ритмики, они строятся на повторах, усиливающих главную мысль:

«Тот, кого ты собираешься ударить, – не кто иной, как ты сам.

Тот, с кем ты собираешься управиться, – не кто иной, как ты сам.

^ Тот, кого ты собираешься мучить, – не кто иной, как ты сам.

Тот, кого ты собираешься обратить в рабство, – не кто иной, как ты сам.

Тот, кого ты собираешься убить, – не кто иной, как ты сам. Мудрец искусен и управляет своей жизнью после понимания равенства убиваемого и убийцы. Поэтому он никогда не причиняет другим страдание и не позволяет делать это другим» (Джайнизм. Акарангасутра 5.101-102).

Обратим внимание на стилистическую фигуру восходящей градации – ударить, управиться, мучить, поработить, убить. Лишение свободы (порабощение) лишь на одну ступень отличается от убийства. Этот жреческий текст создан в рамках древнеиндийской культуры, сориентированной, как нам порой представляется, на смирение. Внимательное прочтение этого текста показывает общечеловеческую универсальную ценность концепта «свобода».

Иератические тексты определяют координаты миропорядка, четко разъясняя, что есть добро и зло применительно к своему племени. Они дают начало текстам философским, юридическим, научным и поэтическим. Эти тексты закреплены традицией и составляют стержень культуры. Именно такие тексты становятся в первую очередь прецедентными для той или иной лингвокультуры (и в дальнейшей для человечества в целом), постепенно переходя в концепты соответствующих текстов (Слышкин 2000).

С развитием книгопечатания обыденная жизнь человека проникает в текстовое пространство. Различного рода повествования о событиях из жизни людей примечательных и обычных, включающие вымысел, становятся достоянием читающей публики. Чтение перестает быть сакральным занятием. Образцом мирской литературы является газета, повествующая о заботах текущего дня и мгновенно теряющая свою информационную ценность завтра. Тексты этого типа ординарны и в отличие от иератических не анонимны. Они создаются конкретными авторами и не претендуют на божественное происхождение. Для их составления, кстати, не требуется вдохновения, достаточно умения. Огромный текстовый массив составляют производственная переписка (делопроизводство, инструкции, отчеты) и частная переписка. Сюда же относится множество учебных текстов, например, сочинения на заданную тему. По сравнению с текстами первого типа тексты второго типа характеризуются гигантской жанровой вариативностью, кратковременностью существования и повсеместностью распространения. Иератические тексты составляют ничтожно малую часть в огромном текстовом массиве, состоящем в основном из ординарных ремесленнических текстов, но по своей культурогенной значимости, повторяемости и прецедентности четко выделяются как знаковые константы.

Следует подчеркнуть неоднородность текстов второго типа (дать их классификацию значит попытаться разбить на классы все написанное). Некоторые из этих текстов по определенным параметрам приближаются к текстам иератическим (образцы художественной литературы, различные кодексы, классические научные труды), некоторые с трудом соответствуют литературному стандарту (неслучайно в обиход вошел термин «паралитература»).

Дж. Лемке (Lemke 2003) прав, говоря, что для текстов второго типа, текстов массовой культуры, важнейшим качеством является соответствие жанровому канону. В ином ключе эту идею развивает А.Г.Баранов, определяя текстотип как способ бытования жанра в языковом сознании (1993: 170). Приведем в качестве примера текст, относящийся к жанру disclaimer – официальное заявление о снятии с себя ответственности перед покупателем или клиентом за ущерб, возникший вследствие нарушения ими правил пользования продуктом:

^ The manufacturer disclaims any liability for damage which may result as a consequence of improper use or use contrary to the instruction contained herein.

Это – разновидность юридического дискурса, констатация прав и обязанностей, возникающих в результате совершения определенной сделки. Производитель товара или фирма, предоставляющая определенные услуги, официально уведомляют потенциальных истцов, которые могут подать в суд на соответствующих производителей или тех, кто предоставляет услуги, о том, что гарантии имеют ограничения. Такая практика характерна для общества, где четко определены права потребителей. Интересен фрагмент из текста данного жанра на сайте университета штата Юта:

Health-Related Content Disclaimer:

^ Health related topics found on any University page, should not be used for diagnosing purposes or be substituted for medical advice.

As with any new or ongoing treatment, always consult your professional healthcare providers before beginning any new treatment. It is your responsibility to research the accuracy, completeness, and usefulness of all opinions, services, and other information found on the site, and to consult with your professional health care provider as to whether the information can benefit you. The University of Utah assumes no responsibility or liability for any consequence resulting directly or indirectly for any action or inaction you take based on or made in reliance on the information, services, or material on or linked to this site.

Посетители сайта официально предупреждаются о том, что размещенная на сайте информация, имеющая отношение к здоровью, не должна использоваться в качестве диагностики или замены медицинского обслуживания.

Аналогичным образом мы можем построить подобный текст, касающийся типичной ситуации, участники которой могут оказаться в правовом пространстве договорных отношений, ограничиваемом здравым смыслом.

Различные речевые жанры могут в разной степени отходить от своего канона, есть ригидные и лабильные речевые жанры, например, официальные заявления, представляющие собой трафаретные формы, и частные письма, вариативность которых достаточно велика.

Тексты третьего типа принципиально отличаются от предыдущих своей игровой сущностью. Следует заметить, что создатель таких текстов – фокусник, шут, иллюзионист – не новое образование в списке коммуникативных типажей. Эти личности соседствовали со жрецами и мастерами, дополняя их. Но в новейшую эпоху дистрактивная функция (функция развлечения) приобрела статус одной из важнейших в связи с увеличением досуга у граждан современного пост-индустриального общества. То, что раньше подавалось в серьезной упаковке, теперь все чаще принимает характер игры. Это отчасти связано с изменением социальных приоритетов в обществе – эстетическое становится более важным, чем этическое (Щеглова www).

Но не только игровой характер определяет сущность этих текстов. Их интертекстуальные связи становятся самодовлеющими. Прямое и модифицированное цитирование становится важнейшей характеристикой текстов эпохи пост-модерна. При этом сознательно нарушаются стилевые нормы, смешиваются регистры, возникает коллаж (наклеивание на холст различных предметов) как способ художественного отражения действительности. Пародийное имитирование как специфический вид критики переходит в пастиш (pastiche) – литературную имитацию, экстремальным вариантом которой является текст, целиком состоящий из фрагментов произведений одного или нескольких авторов (a literary patchwork – литературное лоскутное одеяло). Пастиш в максимальной степени соответствует симулякру третьего уровня, будучи копией несуществующего оригинала, вернее, его оригиналом является некий сверхтекст как совокупность множества текстов. Примеры такого текста мы находим у Льва Рубинштейна:

5. Мокрая ветка в окно стучит –

6. Не понять ничего;

7. Муха на стекле раздавлена –

8. Спать в одиночестве;

9. Дитя в люльку напрудило –

10. Левое с правым спутать;

<…..>

35. Об камень споткнулся –

36. Скажешь:

«Сегодня мне не до искусства.

Прости, прости, уж спать пора.

…………………….чувство.

…………………….игра.

Но не игра на пониженье –

……………….без преград,

………………..движенье

……………….наугад».

(Л.Рубинштейн. Меланхолический альбом).

Произвольные комбинации строк, написанных на карточках, имитируют гадательные тексты, но в отличие от таких текстов они сочетаются в любом порядке и поэтому показывают бессмысленность подобных гаданий. В качестве одной из карточек приводится незавершенная строфа, сильные позиции в ней уже заняты, интертекстуальные ассоциации очевидны (Б.Пастернак: «Когда строку диктует чувство, оно на сцену шлет раба, и тут кончается искусство, и дышат почва и судьба»). Перед нами текстовый поток, выражающий настроение автора, страницы этого меланхолического альбома перелистываются как бы сами.

Тексты третьего типа на первый взгляд асистемны, их структура принципиально произвольна, они тяготеют к жанру «Алфавитный словарь», размывая специфику этого жанра. На самом деле попытка автора спрятаться за алфавитной последовательностью текстовых фрагментов заставляет читателя искать смысл в якобы случайном ряду явлений.

Интересной особенностью текстов третьего типа является их игровая загадочность, они часто содержат явные или скрытые загадки, разгадывать которые становится эстетической сверхзадачей читателя. Такие загадки свойственны не только художественным, но и научным текстам (впрочем, если это текст третьего типа, то его жанровая специфика неизбежно размывается). Так, В.П. Руднев (1997) в «Словаре культуры ХХ века» предлагает читателю поиграть с автором в «Китайскую рулетку» (угадать, кого из известных поэтов он имеет в виду, приводя произвольные вопросы и ответы) (статья «Парасемантика»). Всем, кто догадается и сообщит об этом по указанному в статье телефону, автор обещает подарить ксерокс своей статьи.

Обсуждая специфику текстов третьего типа, мы, разумеется, обращаемся к известному тезису М.М.Бахтина о карнавальной культуре, противостоящей официальному порядку вещей и дополняющей его. В этом смысле жрец и фокусник заполняют позиции выразителей официоза и карнавала, но это лишь кажущееся заполнение. Иератические тексты, действительно, сакральны, но фокуснические тексты не всегда профанны. Интересное развитие идея карнавальности получает в антитезе «карнавал – маскарад» (Гринштейн www с.9): «В противоположность карнавалу, маскарад отчетливо – и постоянно – осознает себя как нечто временное, преходящее и уже потому не вполне «настоящее»; более того, это ощущение эфемерности и неподлинности (квазиподлинности) оказывается источником и предметом непрекращающейся рефлексии, меняющей сам характер праздничности (и, в конечном итоге, трансформирующей карнавальность в маскарадность)». Маскарадность, как видим, соотносится с виртуализацией и симуляцией действительности.

Основным пространством функционирования текстов третьего типа является в настоящее время массово-информационный дискурс, поскольку массовая информация общедоступна, в максимальной степени открыта для манипулятивного использования, выполняет рекламные функции (параллельно с информированием). Весьма экспрессивны заголовки газетных текстов, например:

^ Кричат хозяева «ура!» и кошкам шляпки надевают.

Известный екатеринбургский модельер Светлана Фетисова шьет головные уборы для хвостатых мурлык (Комсомольская Правда).

Заголовок в шутливой форме отсылает читателя к хрестоматийной фразе из «Горя от ума» А.С.Грибоедова «Кричали женщины «ура!» и в воздух чепчики бросали». Подзаголовок раскрывает содержание статьи.

Если признать, что обозначенные три типа текстов в своих жанровых разновидностях могут развиваться параллельно, то показательным может быть сравнение одного из жанров. Например, универсальные высказывания могут выражаться как непреложные истины или нормы поведения в виде пословиц и афоризмов (иератическая разновидность), как тривиальные общеизвестные вещи или частные полезные советы (ремесленническая разновидность), как парадоксальные умозаключения либо ернические пустоговорки (фокусническая разновидность). Проиллюстрируем эти текстовые типы:

^ 1. Худших всегда большинство (Биант); Что ты спрятал, то пропало, что ты отдал, то твое (Ш.Руставели);

2. Нельзя касаться языком металлических предметов в сильный мороз; Неприятный запах скунса нейтрализуется томатным соком;

3. It's hard to make a comeback when you haven't been anywhere – Трудно вернуться назад, если никуда не уходил; Лучше забитый шуруп, чем завинченный гвоздь.

Сентенции первого типа составляют золотой фонд знаний человечества, однако часто используются старшими и вышестоящими по отношению к младшим и подчиненным с целью закрепления статусного неравенства. Высказывания второго типа очень важны для обыденной жизни, но приемлемы только в определенных конкретных ситуациях. Высказывания третьего типа представляют собой критическую реакцию как на морально-этические, так и на утилитарные поучения, их назначение – восстановление коммуникативного равенства между участниками общения путем высмеивания поучения как такового. При этом по форме эти высказывания соответствуют поучениям (Если Вас укусила злая собака, пожалуйтесь доброй; Не стоит пробовать монету на фальшивый зуб; Испортить можно все). Фокусник зависит от жреца и ремесленника, поскольку порождаемые им тексты принципиально вторичны. Увеличение удельного веса текстов третьего типа в культуре свидетельствует о возникновении новой ментальности, требующей изучения.

Подведем некоторые итоги.

Жрец, ремесленник и фокусник как условные культурогенные личности представляют собой воплощение определенных текстовых функций и в этом качестве панхроничны. Но в различные периоды человеческой истории на первый план выходит одна из названных личностей, в концентрированном виде выражающая приоритеты общества. Приведенный список типажей вряд ли можно считать закрытым.





страница18/20
Дата конвертации25.10.2013
Размер6,64 Mb.
ТипДокументы
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы