Научно-исследовательская лаборатория icon

Научно-исследовательская лаборатория



Смотрите также:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20

^ 1.4. Эволюция и инволюция концептов


Лингвокультурные концепты – ментальные образования, получающие воплощение в языке, — подвержены изменениям. Эти изменения в известной мере соответствуют описанным в лингвистической литературе процессам расширения, сужения и модификации значения слов. Но поскольку концепты являются фактами индивидуального и коллективного сознания, представляется правомерным рассматривать смысловые изменения в двух аспектах: соотношение между индивидуальным и коллективным пониманием концепта и между исходным и развивающимся содержанием концепта.

Динамика смысла в интервале между индивидуальным и коллективным пониманием концепта представляет собой движение от синкретичного, размытого и нечеткого ментального образования к относительно определенному коллективному содержательному минимуму и затем – в определенных сферах бытия и общения – к глубокому и вариативному осмыслению действительности в индивидуально-авторском сознании. А.А. Потебня говорил о движении от ближайшего к дальнейшему значению слова, имея в виду уточнение коллективного смысла множеством конкретных деталей, осознанных и переживаемых человеком в той сфере, где соответствующий фрагмент опыта освоен более детально, чем другие фрагменты опыта. Коллективное осознание в силу своей природы выбирает минимум содержательных признаков, посредством которых действительность фиксируется в памяти. Это осознание противопоставлено двум типам индивидуального осмысления реальности – синкретичному и дифференцированному. Синкретичная концептуализация свойственна ребенку, когда тот или иной фрагмент действительности характеризуется максимальной широтой и гибкостью ассоциаций, дифференцированная концептуализация свойственна представителю интеллектуальной элиты, обладающему способностью и умением артикулировано выражать понимание множества оттенков смысла. На уровне обиходного общения человеку достаточно содержательного минимума или даже указания либо замещения этого минимума синкретичным образованием (обычно используется междометие или его эквивалент). На уровне бытийного общения необходим тонко дифференцированный концептуальный аппарат, свойственный мелкоячеистому типу сознания и вырабатываемый путем специального обучения.

Динамика смысла в интервале между исходным и развивающимся содержанием концепта проявляется как эволюция и инволюция концепта, т.е. смысловое расширение и сжатие. Мы говорим об эволюции концепта, если концептуализируемая область важна для языкового сообщества, если имеется потребность дробно и дифференцированно обозначать оттенки концепта. В современной действительности, например, очень детально обозначаются и осмысливаются разновидности различных технических устройств. Это явление соотносимо с фактом семантической или номинативной плотности концептов. Обратное движение имеет место в том случае, когда та или иная сфера действительности уходит из круга важнейшего ежедневного бытия людей. Так, например, в сознании многих современных горожан — носителей русской лингвокультуры теряется смыслоразличительный потенциал, свойственный миру живой природы вокруг нас. Мы слабо ориентируемся в названиях растений, рыб, птиц, воспринимаем обозначения масти лошадей (гнедой, буланый, каурый и др.) только как знак тематической отнесенности. Такое растворение смысла представляет собой инволюцию концепта.

Эволюция предметных концептов проявляется в случае переосмысления значения и функциональных характеристик того или иного объекта, как неодушевленного, так и одушевленного. Например, возникла необходимость уточнять тип часов – механические, кварцевые либо электронные. В этом смысле концепт «механические часы» представляет собой выражение пресуппозиции, которая раньше была само собой разумеющейся, хотя люди знали, что часы могут быть песочными, солнечными и водяными, помимо механических. Аналогичным образом мы теперь противопоставляем электрическую и акустическую гитары. Развитие медицины привело к тому, что концепт «мать» получил уточнение – в сознании носителей современной культуры противопоставляются женщины, рождающие ребенка естественным образом, и женщины, в силу особых причин передающие эмбрион для вынашивания другой женщине. В современном сознании дифференцируются родители, давшие жизнь детям и воспитавшие чужих детей как своих собственных (в первом случае используется концепт «биологические родители», подразумевается, что они не приняли участия в воспитании детей).

Инволюция предметных концептов связана с уходом из нашей практики определенных предметов. Это касается, например, артефактов. Представители современного поколения вряд ли смогут объяснить, что такое примус и керогаз, башлык и гимнастерка. Мы читаем у А.С. Пушкина, что Онегин пригласил Ольгу в котильон, и это вызвало ярость у Ленского. В словаре иностранных слов находим, что это был своеобразный танец-игра, состоящий из серии элементов. Остается только догадываться, почему Ленский не смог вынести того, что его приятель пригласил Ольгу на этот танец. А.Б. Пеньковский разъясняет это темное место в «Евгении Онегине» следующим образом. Бал как ритуализованная форма праздника жестко регламентировал и количество, и стилистику, и порядок танцев. Бал открывался полонезом, за которым следовали вальс, мазурка, французская кадриль и котильон. Котильон был последним танцем и длился до двух часов и долее, давая возможность партнерам проявить свои чувства друг к другу. Бестужев-Марлинский называл этот танец «двухчасовою женитьбою, потому что каждая пара испытывает в нем все выгоды и невыгоды брачного состояния». Владимир Ленский не может спокойно видеть, как его предатель-друг и изменница-возлюбленная танцуют и радуются, при этом бесконечный котильон завершает бал, и значит, поговорить с Ольгой уже не удастся (Пеньковский, 2005, с.160).

Воссоздание предметных концептов в полной мере невозможно, лишь историки и культурологи могут рассказывать о них, неизбежно допуская искажения. В художественной литературе, живописи и кинематографии ушедшие предметные концепты реконструируются. Однако в массовом сознании они воспринимаются только как декоративный фоновый компонент сюжета. В ряде случаев намеренная аберрация предметных концептов служит специальным приемом для построения яркой авторской метафоры. Так, например, в фильме Анджея Вайды по мотивам романа М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» Иуда звонит в органы власти по телефону-автомату, сообщая о подозрительном проповеднике-революционере, и когда разговор заканчивается и трубка вешается на место, из щели «Возврат монет» вылетают 30 сребреников – плата за предательство. Разумеется, вместо серебряных шекелей или тетрадрахм герой получает имевшие хождение в наше время марки ФРГ.

Эволюция абстрактных концептов проявляется как расширение и детальное усложнение в коллективном сознании тех или иных идей, которые ранее были достоянием отдельных личностей. Например, экология как система знаний об окружающей среде и понимание необходимости принимать определенные меры для защиты этой среды – это явление сравнительно новое. Так, отношение к крупным диким животным в истории человечества осмысливалось в нескольких аспектах – эти животные воспринимались как угроза для жизни, либо как пища, либо как проявление красоты и величественности природы. Экологический подход к животным привел к выделению новых идей, которые дополняют ранее существующие.

Абстрактные концепты включают не только теории, но и характеристики бытия. Широкое распространение компьютеров в современной жизни привело к тому, что характеристики виртуальной действительности и принципы функционирования компьютеров стали расширительно переноситься на реальную жизнь. Например, известно, что в случае программного сбоя, зависания компьютера его нужно перезагрузить. Идея самовосстановления ситуации стала применяться к тем обстоятельствам, которые не подлежат подобному возвращению на исходные позиции. Это касается, прежде всего, человеческих отношений. В художественной литературе и кинематографии распространились сюжеты, включающие в качестве ключевых эпизодов манипулирование с памятью людей – героям стирают память или в их память механически вносятся какие-то новые данные. Это явление можно было бы обозначить как инструментальную экспансию – людям свойственно расширительно трактовать функции инструментов, метафорически перенося их на новые области и забывая о границах приложения той или иной метафоры.

Инволюция абстрактных концептов имеет место в случае растворения определенных идей или теорий, осмысленных под именем того или иного концепта. Носители современной русской культуры вряд ли знают, в чем состоит суть старообрядчества как религиозной ереси или троцкизма как политического течения. Абстрактные концепты проходят несколько стадий в своем развитии: вначале они представляют собой взаимосвязанную систему взглядов одного человека или нескольких людей, затем эти взгляды приобретают форму концепции или вероучения и начинают транслироваться, неизбежно упрощаясь. В составе каждого концепта есть ценностная составляющая, благодаря которой концепт и возникает. Специфика абстрактных концептов состоит в том, что по мере их распространения в обществе, их оценочная составляющая начинает гипертрофически разрастаться, вытесняя понятийную и образную составляющие. Так, например, концепт «демократия» в своем исходном содержании характеризует особый тип государственного устройства в Древней Греции, когда власть принадлежала демосу — свободным жителям страны, которым противопоставлялась аристократия, с одной стороны, и рабы, с другой. Демос составлял большинство. Со временем демократия стала обозначать систему демократических институтов и процедур, обеспечивающих выборную власть в лице представителей народа. В сознании носителей современной американской культуры концепт «демократия» превратился в недифференцированное оценочное образование, содержанием которого является положительная оценка американского образа жизни (демократия – это свобода, равные права, защита граждан государством и т.д.) (Филиппова, 2007). Инволюция абстрактных концептов заключается в том, что они либо становятся достоянием узкого круга специалистов, либо превращаются в расплывчатые образования с оценочным знаком. Этот знак может быть отрицательным («терроризм») или положительным («демократия»). Если предметные концепты исчезают вместе с исчезающими предметами, то абстрактные концепты могут возрождаться, когда возникает интерес в обществе к тем или иным идеям. Так, например, в разные периоды истории люди испытывают интерес к астрологии, хиромантии, различным мистическим практикам. Затем этот интерес гаснет и через некоторое время избирательно возрождается.

Наряду с предметными и абстрактными концептами существуют регулятивные концепты, содержанием которых являются нормы поведения. Определенные качества людей стабильно оцениваются как положительные или отрицательные (смелость и трусость, щедрость и скупость, ум и глупость), другие качества обнаруживают динамику в меняющемся мире.

Говоря об эволюции регулятивных концептов в англоязычной культуре, приведем резкое изменение отношения к женщинам и представителям расовых и национальных меньшинств. Идеологи постиндустриального общества активно внедряют в сознание населения правила политкорректности. Эти правила состоят в подчеркнутом признании равенства всех граждан страны и упреждающем устранении любой дискриминации по отношению к меньшинствам. Такая установка направлена на гармонизацию отношений в обществе, хотя в ряде случаев эти регулятивные нововведения выглядят необычно и странно. Например, рекомендуется менять гендерно маркированные слова на нейтральные: chairman — chairperson, housewife – homemaker. В немецком языке существительные, обозначающие человека, в официальных документах приводятся с двойными суффиксами – мужского и женского рода.

Эволюционирует отношение к врагу. Архаичное отношение к врагам, закрепленное в фольклорных текстах, является утилитарным по своей сути: врага следует уничтожить или, по крайней мере, проучить. Враг осмысливается как опасное живое существо, от которого нельзя ждать пощады. Такое осмысление возникло не на пустом месте, поскольку древние войны были большей частью войнами, направленными на лишение противника всех ресурсов, на завоевание территории, на уничтожение всех тех, кто оказывал сопротивление. Плен и рабство явились шагом вперед в том плане, что у побежденных появилась возможность остаться в живых. Эволюционировало и отношение к пленникам: победители рассматривали их как рабочую силу, как денежный эквивалент для возможного выкупа, как символический капитал, свидетельствующий о могуществе. Представители побежденной стороны относились к своим солдатам, попавшим в плен, двояко: с позиций повседневной обычной жизни таких людей жалели, желали им освобождения, встречали их с радостью, с позиций идеологических канонов пленники считались предателями, потерявшими честь и сохранившими жизнь ценой унижения. Известно, что существовал неписанный кодекс офицерской чести, согласно которому офицер не должен был сдаваться живым. Этот кодекс действовал вплоть до Второй мировой войны. Многое, конечно, зависело от конкретных обстоятельств: Петр Первый устроил пир после победы над шведами, и побежденные (по-видимому, не рядовые) были на этом пиру почетными гостями. В дальнейшем была выработана международная конвенция об отношении к пленным. Тот факт, что эта конвенция неоднократно нарушалась, не перечеркивает ее значимость. В условиях ожесточенной войны отношение к пленению резко меняется в худшую сторону. Примером может послужить известный Приказ Ставки Верховного Главного Командования Красной Армии «Об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия» № 270 от 16 августа 1941 года, в котором сказано:

1. Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров. Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

2. Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам. Обязать каждого военнослужащего независимо от его служебного положения потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен — уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи (www.hronos.km.ru).

Этот текст показателен как документ, выражающий нормы общества по отношению к врагам и своим. Обратим внимание на дифференциацию карательных мер по отношению к семьям командиров и политработников и семьям рядовых красноармейцев.

Радикальное изменение в отношении к врагу выражено в евангельском требовании: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Матф., 5: 44). Это требование осталось недостижимым идеалом. Декабрист Кондратий Рылеев писал:

^ Прощаешь ты врагам своим —

Я не знаком с сим чувством нежным

И оскорбителям моим

Плачу отмщеньем неизбежным.

Существенное изменение в отношении к врагу возникло в рыцарском кодексе чести. Враг воспринимался как соперник, поединок с ним был элементом рыцарского турнира, и по правилам рыцарской чести нельзя было бить лежащего врага. Следует отметить, что победитель, помогая встать поверженному сопернику, делал это не из соображений сострадания, а «по правилам игры», по канону рыцарского поведения.

Эволюционировало и отношение к врагу во время вооруженного столкновения. Исходная позиция состояла в том, что в борьбе все средства хороши. Наличие преимущества в бою считалось плюсом. Герой мог быть неуязвимым, и это нисколько не снижало радость его победы. Заколдованное оружие или ороговевшая кожа, которую не пробивает сталь, не осуждаются в фольклорных текстах. Рыцарский кодекс требовал равенства участников поединка, если выяснялось, что победитель имел преимущества либо действовал нечестно, он терял уважение (Карасик, 2002, с.41-42).

В толковом словаре русского языка концепт «враг» определяется следующим образом: 1. Тот, кто находится в состоянии вражды (вражда – отношения и действия, проникнутые неприязнью, взаимной ненавистью), борьбы с кем-л.; противник. 2. Военный противник, неприятель. 3. Принципиальный противник чего-л. 4. О том, что приносит вред, зло. 5. разг. Дьявол, черт (БТС). Основу содержания этого концепта составляет чувство ненависти. В ассоциативном словаре русского языка самой частотной является ассоциация «враг народа» (РАС). Эволюция норм поведения, закодированных в содержании концепта «враг», состоит в разрастании идеологического компонента этого компонента, с одной стороны, и постепенном признании врага человеком, с другой стороны, однако в ситуации смертельной угрозы враг воспринимается как дикий или бешеный зверь.

Интересное наблюдение, касающееся эволюции регулятивных концептов, приводит Е.Г. Гусар (2003): в сознании носителей русской культуры произошло замещение концепта «авось» концептом «халява». Общим содержание этих концептов является желание получать желаемое бесплатно, отличие состоит в замене пассивной иррациональности рациональным подходом в деле добывания халявы. «Божий промысел не устоял перед напором деятельного стяжателя» (Гусар, 2003, с76). Этот вывод говорит о принципиальной смене ориентиров — с позиции созерцателя на позицию деятеля — и согласуется с наблюдениями социологов, считающих, что стереотипные представления о соборности и созерцательности русского народа не соответствуют сегодняшней действительности.

К числу уходящих регулятивных концептов в русской лингвокультуре относится кротость: кроткий – незлобивый, уступчивый, покорный (БТС). Этот концепт выражает нормы поведения, резко противоречащие утилитарным нормам выживания в условиях борьбы за существование. В своей основе этот концепт является религиозным предписанием. На практике кротость часто была показной. В советское время приветствовалась инициатива людей, направленная на всеобщее благо и на личное счастье («и хочется счастья добиться» — не дождаться, а именно добиться). В наше время на первый план выступает борьба за личное благосостояние – модус существования общества, живущего по законам рыночной экономики. Соответственно, кротость как нравственный ориентир поведения людей, образцом которых выступает князь Мышкин, вызывает насмешку подавляющего большинства населения нашей страны. Имя этого концепта практически неизвестно школьникам, в качестве реального имени для данного поведения чаще всего выбирается слово «забитый». Инволюция регулятивных концептов отражает смену ориентиров поведения в обществе.

Резюмирую. Лингвокультурные концепты подвержены эволюции, состоящей в смысловом расширении, и инволюции, которая проявляется как смысловое сжатие. Эволюция предметных концептов представляет собой перенос характеристик прежнего объекта на новый, при этом прежний объект получает дополнительное уточняющее наименование. Инволюция таких концептов протекает как размывание их семантики, их содержание превращается в отсылку к некоторой предметной области. Эволюция абстрактных концептов проявляется как распространение индивидуальных представлений в смысловое пространство всего сообщества и создание новых моделей осмысления действительности. Инволюция этих концептов представляет собой растворение их предметно-образного содержания и разрастание их оценочного компонента. Эволюция регулятивных концептов состоит в повышении значимости определенных норм поведения, возникновении новых норм на основе прежней типовой ситуации. Инволюция этих концептов имеет место в случае изменения оценочной картины мира, в которой определенные образцы поведения становятся неактуальными.


^ 1.5. Концептуарий культуры как новый тип словаря


Изучение лингвокультурных концептов вышло на такой уровень, когда вполне реальной задачей становится создание концептуария культуры – словаря нового типа, объясняющего не значения слов (это делается в обычных толковых словарях), не научные понятия и реалии действительности (таковы функции энциклопедических справочников), а концепты, составляющие специфику определенной культуры. Разумеется, культурные концепты можно раскрывать и в форме свободно построенных очерков-размышлений, как это, например, блестяще делает Г.Д. Гачев (1995). Но упорядоченность концептов по алфавитному принципу дает возможность читателю, с одной стороны, сравнивать интерпретации одних и тех же концептов у разных авторов (конечно, речь идет о читателе особого типа – читателе-исследователе), а с другой стороны, начинать чтение такой книги в любом месте (такова наша сегодняшняя ментальность, обусловленная жизнью в гипертексте, постмодернистским восприятием действительности, привычкой к тому, что хаотическую информацию мы должны упорядочивать сами: неслучайно все чаще появляются учебные, научные и художественные произведения в виде словарей).

«Словарь русской культуры» Ю.С. Степанова (1997) – замечательный пример систематизации ценностей культуры, которые заложены в концептах. Эта книга интересна не только глубоким анализом тех сконцентрированных смыслов духовной культуры, которые составляют специфику русской ментальности, но и эксплицитно выраженной методологией изучения концептов. Автор постулирует наличие базовых концептов культуры – ее констант, число которых сравнительно невелико (четыре-пять десятков), отмечает, что эти константы исторически обусловлены и постепенно эволюционируют (в них есть неизменная и переменная части), раскрывает смысл каждого концепта по единому плану, включающему этимологии слов, словоупотребления и толкования слов и понятий, зафиксированные в разных текстах, доказывает объективность существования концептов. Очень важным является тезис о трехслойной структуре концепта, в котором выделяются «1) основной актуальный признак, 2) дополнительный, или несколько дополнительных, «пассивных» признаков, 3) внутренняя форма, обычно не осознаваемая, запечатленная во внешней, словесной форме» (там же, с.44). Этот тезис иллюстрируется примером праздников – 23 февраля и 8 марта, мужского и женского дней (по основному признаку), Дня Советской Армии и Международного женского дня (по дополнительному признаку) и даты победы Красной Армии под Нарвой и Псковом над войсками Германии в 1918 году и даты, установленной Коминтерном по инициативе Клары Цеткин (по внутренней форме).

Ю.С. Степанов доказывает положение о неслучайности именований в культуре. Дело в том, что весьма распространена точка зрения, согласно которой признак, положенный в основу номинации в известной мере релятивен, поскольку объективная действительности многомерна, а знак может охарактеризовать лишь один из многих признаков называемого предмета (примеры хрестоматийны: один и тот же цветок называется «подснежник», «снежная капелька», «снежный колокольчик» и т.д. в разных языках). Действительно, тезис Ф. де Соссюра о произвольности знака справедлив в условиях реального функционирования знака в речи, в синхронии (в нормальном естественном общении мы не задумываемся над происхождением знака, важно лишь, чтобы адресат понимал нас адекватно). Но анализируя этимологию слов, мы видим, что существуют принципы именования, отражающие сущность явлений, с точки зрения тех сообществ, в которых возникла необходимость выделить и обозначить эти явления. Для понимания закономерности именования концепта, по мнению Ю.С.Степанова, необходимо учитывать «концептуализированную предметную область», объединяющую слова, вещи, мифологемы и ритуалы (там же, с.68).

Очень важен и тезис автора о границах познания концептов (там же, с.75-76). С одной стороны, значения относительны в том плане, что они не только интерпретируют действительность, но и связаны с ближайшими значениями, т.е. имеют определенную значимость в рамках некоторой системы. Чем больше единиц в этой системе, тем более относительна значимость каждой единицы. Таким образом, происходит смысловое размывание значения в нашем сознании. Здесь, на мой взгляд, очень точно подмечена специфика бытования концепта в сознании человека (речь идет о познании, осознании концептов): мы довольствуемся приближениями, неточными знаками в большинстве коммуникативных ситуаций, прежде всего в обыденном общении. С позиций абсолютной точности обозначения действительности, как сказал Ф.И. Тютчев, «мысль изреченная есть ложь». С другой стороны, понимание концепта во всей его полноте не может быть описано, поскольку дискурсивные понятия неизбежно упрощают духовную реальность, индивидуально переживаемые смыслы принципиально неисчислимы, к ним можно приближаться только апофатически, через отрицание. Итак, пределы познания концептов лежат в индивидуальном сознании, они объясняются приблизительностью обозначения и невозможностью перевести перцептивно-образную эмоциональную бесконечность смыслов в дискретные понятия. Лингвокультурный концепт, однако, должен быть доступен не только индивидууму, но и сообществу, следовательно, он объективируется как в текстах культуры, так и в исследовательских конструктах, построенных на базе этих текстов. Степень объективности этих конструктов открыта для обсуждения в научном сообществе.

В рассматриваемой книге Ю.С.Степанова дано развернутое описание базовых концептов русской культуры «вечность», «мир», «время», «огонь» и «вода», «хлеб», «действие», «ремесло», «слово», «вера», «любовь», «радость», «воля», «правда» и «истина», «знание», «наука», «число», «счет», «письмо», «алфавит», «закон», «свои» и «чужие», «цивилизация», «человек», «личность», «душа», «мир (община)», «совесть», «нравственный закон», «мораль», «деньги», «бизнес», «страх», «тоска», «грусть», «печаль», «грех», «дом», «уют», «язык». Обсуждаются также и производные, небазовые концепты, такие, как «баба-яга», «партийность», «двоеверие», «интернационализм» и др.

Так, например, говоря о концепте «уют», весьма важном в современном русском быту, автор отмечает, что этот концепт появился сравнительно недавно, восходит к идее «своего», «только себе принадлежащего небольшого пространства, отгороженного от внешнего мира, где веют ветры и происходят какие-то волнения, как защищенного «уголка», где тепло, где покой и не снуют посторонние люди» (там же, с.694). Этимологически «уютный» значит «в щелке приткнувшийся». Понятие «уюта» объединяет две линии – представления об уютном крестьянском или мещанском доме и о комфорте дворянского быта. В дворянском интерьере также прослеживается тенденция утесняться. В современной молодежной культуре на первый план выходит идея удобства, комфорта. Приведенные в книге примеры иллюстрируют идею о гармонии и спокойствии как основе уюта, человеку уютно в своих воспоминаниях о детстве. Ю.С. Степанов прав, подчеркивая ретроспективную сущность концепта «уют» в современном русском языковом сознании. Принципиальной позицией автора является обоснование права исследователя максимально использовать свой собственный интроспективный опыт для характеристики концептов: духовная культура живет в индивидуальном сознании.

Данные «Русского ассоциативного словаря» подтверждают наблюдения Ю.С.Степанова: современные информанты дают такие ассоциации, как «тепло», «удобство», «любовь», «мама», «покой», «свечи», «семья», «очаг», «тихий», «постель», «столик» (РАС). В английском языке соответствующий русскому концепту «уют» концепт «coziness» акцентирует примерно такие же эмоциональные и пространственные признаки: cozy – comfortable, pleasant and inviting, esp. (of a building) because small and warm. He showed me into a warm and cozy room. (disapproving) cozy also means convenient for those involved but considered by others as too close, esp. when referring to a personal or business relationship. Construction companies are used to a cozy relationship with the government (CIDE). Ближайший синоним этого слова в английском языке snug подчеркивает эти же признаки: (of a person) feeling warm, comfortable and protected, or (of a place, esp. a small place) giving feelings of warmth, comfort and protection. Snug also means fitting closely: That green skirt is a snug fit now but if I put on any weight I’ll never be able to get into it (CIDE). Мы видим, что по данным толкового словаря для англичан в концепте «уют» актуальна идея тепла, ограниченного пространства (тесного пространства, как подчеркивается в уточняющем синониме) и защищенности, при этом в коллективном сознании отрицательно оценивается стремление и умение некоторых людей установить для себя чересчур благоприятные и комфортные условия деятельности или взаимоотношений с кем-либо. В этой оценке можно увидеть следы пуританской этики. Для англичан актуальны признаки физического тепла (что и неудивительно с учетом извечной английской сырости) и защищенности, известная шутливая английская поговорка свидетельствует о близости исходного русского этимологического образа «уют» и английского понимания уюта: As snug as a bug in a rug – «(уютно) устроился, как клоп в половичке». Интересно развитие идеи уюта в немецком языке. Слово Gemütlichkeit — «уют» — связано со словом Gemüt, а последнее — со словом Mut: «мужество, смелость, отвага; расположение духа, настроение, самочувствие». Рассматривая концепт «Gemüt» в немецком языке, Е.А.Пименов (2002) доказывает, что это ментальное образование является гиперонимом для всего комплекса психических (эмоциональных и умственных) явлений – души, духа, ума. У этого концепта выделяются признаки внутреннего спокойствия (Gemütsmensch – человек, которого нельзя вывести из себя), души (Gemütskrankheit – душевная болезнь), пространственные признаки поверхности, глубины, открытости, внутреннего пространства, положения, пустоты, заполненности, подчеркивается внутреннее состояние человека (ein sonniges Gemüt – букв. «солнечное мироощущение») (там же, с.80-82). Для англичан, как можно заметить, этот концепт имеет очень конкретное, физическое выражение, по-русски мы выделяем скорее душевный комфорт, связанный с домом, родным уголком, немцы же понимают этот концепт как устойчивое приятное состояние души.

Заслуживает внимания лингвокультурологический словарь «Русское культурное пространство» (2004). Авторы этой книги во вводной статье формулируют принципы описания и структурирования материала, представленного в словаре. Во-первых, этот словарь является не прескриптивным, а дескриптивным справочником, в нем дана информация о том, что реально знает любой представитель русского национально-лингвокультурного сообщества, а не о том, что он должен знать. Во-вторых, авторы словаря стремились максимально снизить уровень субъективности при отборе материала и поэтому в основном опирались не на интроспекцию, а на данные анкетирования и тексты средств массовой информации и художественной литературы. В-третьих, авторов интересовала не энциклопедическая информация об описываемых феноменах, а реальное функционирование имени этого феномена в современном русском коммуникативном поведении (т.е. не внутренняя форма и дополнительные признаки концепта, а его актуальный признак, по Ю.С. Степанову). В-четвертых, единицы, вошедшие в словарь, описаны не изолированно, а в их взаимосвязи.

В словаре охарактеризованы феномены, являющиеся «репрезентантами русского культурного пространства», которое трактуется как «форма существования культуры в сознании человека» (там же, с.10). Уточняется, что прежде всего авторы рассматривают массовое сознание представителей того или иного национально-лингвокультурного сообщества. Ядром этого пространства является «национальная когнитивная база, понимаемая как определенным образом структурированная совокупность знаний и национально маркированных и культурно детерминированных представлений, необходимо обязательных для представителей данного сообщества» (там же, с.11).

Единицы, которые составляют ядро культурного пространства, определяются в словаре как ментефакты, которые могут быть противопоставлены по признаку «информативность – образность» как знания, концепты и представления. В.В.Красных противопоставляет знания и представления по следующим признакам: знания информационны, коллективны, объективны, требуют доказательств, хранятся в «развернутом» виде, не включают коннотации и оценки, требуют интеллектуально-творческой работы, представления образны, индивидуальны, субъективны, не требуют доказательств, хранятся в «свернутом» виде, включают коннотации и оценки, требуют работы памяти. Концепты занимают в этом противопоставлении срединное место, они лишены образной прототипичности, но включают в себя коннотации (Красных, 2003, с.155). Национально маркированные знания противопоставляются национально нейтральным (к первым автор относит сведения о том, что, например, жену Пушкина звали Наталья Николаевна Гончарова, а ко вторым, в частности, о том, дважды два – четыре). Национальные концепты определяются как «самые общие, максимально абстрагированные, но конкретно репрезентируемые (языковому) сознанию, подвергшиеся когнитивной обработке идеи «предмета» в совокупности всех валентных связей, отмеченных национально-культурной маркированностью» (там же, с.268). В.В.Красных трактует концепты как наивные понятия, осложненные множеством прагматических элементов имени, проявляющихся в его сочетаемости. Концепт в таком понимании сопоставляется со стереотипом, отличаясь от последнего абстрактностью, связью с архетипами и отсутствием визуального прототипического образа. В свою очередь, представления распадаются на прецедентные феномены (Пушкин, «Война и мир», «Счастливые часов не наблюдают»), артефакты (предметы из сказочного мира, например» «живая и мертвая вода»), духи (водяной, леший, кикимора) и стереотипы (например, стереотипный образ змеи) (там же, с.155-156).

Рассматриваемый словарь состоит из четырех разделов: «Зооморфные образы» (волк, воробей, голубь, жаба и др.), «Прецедентные имена» (Баба Яга, Буратино, Василиса Премудрая/Прекрасная, Водяной и др.), «Прецедентные тексты» («Аленький цветочек», «Гадкий утенок», «Золушка», «Каша из топора» и др.), «Прецедентные высказывания» («Бог с тобой, золотая рыбка», «Кто-кто в теремочке живет?», «Утро вечера мудренее» и др.).

Приведу с некоторыми сокращениями одну из словарных статей (автор – И.С.Брилева).

Пчела – относится к числу типичных русских мифологических образов (1); выступает как стереотипный образ (2); может употребляться для характеристики объекта (человека, предмета) (3).

1. В русском фольклоре с П. связан комплекс поверий и легенд. П. фигурирует в заговорах и магических действиях, в том числе пчеловодческих, календарном обряде (напр.: в веснянках). В народных представлениях это насекомое наделяется священной, небесной природой (П. – Божья угодница, т.к. дает воск на свечи: «Всех людей питает / И церкви освещает»), христианской символикой. С П. связаны мотивы девственности и безбрачия. В толковании снов П. – предвестница смерти, что соотносится с поверьем о душе в образе пчелы.

2. П. – насекомое, которое «собирает» мед, опыляя цветы, и наполняет им соты. П. живет роем в ульях; издает характерный звук – жужжание; больно жалит. Бытуют представления о П. как о неутомимой труженице, приносящей пользу людям.

3. Современные русские могут назвать пчелой (пчелкой) или обращаться к образу П для характеристики:

- трудолюбивого человека (как правило женщины), который работает без отдыха, внешне легко справляется с многочисленными делами:

^ Ну что, пчелка, все жужжишь? Хоть бы отдохнула немного. <…>

Людей, которые живут в коллективе со строго установленным порядком, четко распределенными обязанностями:

^ Что вам за интерес якшаться с … вашими нудными товарищами по революционной борьбе? Они – как пчелы, которым нужно сбиваться в рой и жить по правилам <…> (Русское культурное пространство, 2004, с.142-143).

Несомненным достоинством рассматриваемого словаря является его ясная и четкая концепция. Класс национально маркированных представлений показан с учетом мифологических корней, стереотипных образов и актуальных ассоциаций, возникающих при апелляции к этим образам. Словарь включает множество визуальных иллюстраций, и это очень важно, поскольку представления часто соотносятся с прецедентными картинами, фильмами, рекламными роликами. Видны оценочные характеристики ментефактов, позволяющие вывести нормы поведения, свойственные русской лингвокультуре. Применительно к приведенной статье это следующие нормы: 1) трудолюбие заслуживает одобрения; 2) следует в меру трудиться и в меру отдыхать; 3) следует жить в соответствии с собственными интересами (последняя норма вряд ли является традиционной для русской системы ценностей, по-видимому, это – индивидуальная, а не этнокультурная доминанта поведения). Можно было бы привести противоположные примеры, когда пчелы всем роем наказывают медведя, который залез в улей (вряд ли симпатии рассказчика на стороне медведя). Сильной стороной данного словаря является опора на экспериментальный материал, который показывает стандартное, стереотипное отношение к образам, определяющим специфику русской лингвокультуры. Тексты художественных произведений в этом плане не столь надежны, на мой взгляд, поскольку прежде всего отражают индивидуальное мировосприятие автора. В этом смысле национальные образы живут большей частью в текстах массовой культуры, в прецедентных текстах, известных всем.

На мой взгляд, словарь национальных ментефактов культуры должен быть дополнен словарем национальных концептов. Ментефакты в сопоставительном плане могут оказаться лакунарными в одной из сравниваемых культур, хотя в определенной мере эти ментальные сущности являются более гибкими и текучими, чем концепты. Например, для современных носителей русской молодежной культуры Терминатор – герой серии американских популярных фильмов – это прецедентный феномен, укорененный в мифологеме тотального заговора против человечества, его образ в исполнении Арнольда Шварценеггера стал частью нашей картины мира, подобно песням Битлз. Я сомневаюсь в том, что ментефакт «Илья Муромец» превосходит по яркости образ человека-робота из апокалиптической серии о взбунтовавшихся машинах в сознании значительного числа носителей современной русской культуры. В этом смысле словарь ментефактов в том виде, как он выполнен группой исследователей из Московского государственного университета, — это способ закрепить традиционные, возможно, уходящие образы русской культуры. Если его рассматривать именно в таком ракурсе, то этот словарь не только дескриптивен, но и прескриптивен, и в этом, кстати, его достоинство. Если когда-нибудь будет создан словарь ментефактов современной российской культуры, то можно будет сравнить доли национально-маркированных, заимствованных и национально-нейтральных ментальных образований. Обратим внимание на то, что Штирлиц, герой одного из самых популярных отечественных сериалов, стал ярким прецедентным феноменом, при этом все его поведение является двойственным, как это и положено разведчику, а эта двойственность разворачивается в немецкой культурной среде, и соответственно ряд паттернов немецкого поведения парадоксальным образом внедрился в нашу культуру, вплоть до прецедентных высказываний (например, «А Вас, Штирлиц, я попрошу остаться»). Эти интересные культурные переходы анализируются применительно к образам Штирлица, Шерлока Холмса и других персонажей в работе Г.Г.Слышкина (2004).

Особое место в ряду концептуариев русской культуры занимает вышедший в Лодзинском университете пятитомный труд «Идеи в России. Русско-польско-английский лексикон» под редакцией Анджея де Лазари (Идеи в России, 1999-2003). В отличие от культурологических и страноведческих справочников это издание представляет собой анализ русской ментальности с позиций бывшей советологии, которую теперь называют руссологией (и русистикой, к удивлению преподавателей русского языка как иностранного). Среди авторов этого труда – историки, философы, филологи, религиоведы из университетов Польши, России, Украины, Белоруссии, Германии, США. Лексикон включает статьи по идеологическим направлениям («демократия», «соборность», «коллективизм» и др.), персоналии (политики, философы, писатели, художники, религиозные лидеры), статьи справочного характера («балалайка», «топор», «водка» и др.).

Приведу с сокращениями одну из статей в лексиконе (автор – И.А. Есаулов).

Шутовство и юродство – близкие, но не совпадающие сферы девиантного культурного поведения, актуальные для различных периодов российской истории. В силу своей девиантности они могут быть рассмотрены в аспекте пародии на доминантные нормы той или иной культурной системы. … Шутовство является не только непременным атрибутом, но и своего рода квинтэссенцией Карнавала. Стихией шутовства является смеховая культура. Юродство же смешно только с внешней стороны. … Если шут лечит пороки смехом, то главная задача юродивого обратная – заставить рыдать над смешным. Семантика юродства состоит в аскетическом самоуничижении, мнимом безумии. Это добровольно принимаемый христианский подвиг. … Именно полная добровольных страданий жизнь и дает юродивому право нарушения иерархии, пародирования всех устоявшихся норм земной жизни как неистинных. … Отмена иерархии, допущение вольного фамильярного контакта (рискованной жестикуляции и непристойных слов), эксцентричность сближает юродство и шутовство. Вместе с тем есть четкая разница между ними. Юродивый отвергает и профанирует отнюдь не все, но именно земную иерархию и вообще земной миропорядок. Тем самым он может сподобиться небесному. Он часто вовсе не веселится, терпит побои, лишения – и молится за своих обидчиков. … В психоаналитических терминах шута можно понять через модель садизма (злобный, часто физически неполноценный шут – обычная фигура …); модель культурного поведения юродивого тяготеет, скорее, к мазохизму (однако страдает юродивый не ради собственного удовольствия, но «Христа ради» – иными словами, он постоянно соотносит свою модель поведения с другой моделью, с другим – сакральным текстом, которому он подражает). … Следует отметить и элементы мистификации в бытовом поведении юродивого. Юродивые часто ходили нагими. … Для юродивого нагота – не маска (как в карнавальном действии для шута), а презрение к плоти и украшениям; нагота – символ открытой души. Отношения к телесности у юродивого и шута прямо противоположны. Однако главное отличие состоит в функциональности фигуры шута и субстанциональности юродивого. Шут … зависит от пародируемой им культурной системы и жестко вписан в эту систему. Юродивый же имеет возможность не считаться с правилами земного миропорядка. Иначе говоря, шутовство определяется сферой Запада – даже когда его пародирует — и не может превышать определенную Законом степень девиантности, юродство же стремится к другому ценностному пределу – Благодати. Для русской культуры соотношение юродства и шутовства вписывается в инвариантную оппозицию Закона и Благодати. Таким образом, … можно говорить о двух типах пародийности и двух вариантах неофициального поведения, пронизывающих всю толщу русской культуры Нового времени. … В период тоталитаризма … они пародировали официальную догматическую природу советского миропорядка (Идеи в России. 1993. С.382-388).

В приведенной статье дана система аксиологических координат, релевантных для понимания специфики русской ментальности. Это – противопоставление мира земного и мира небесного, смеха и плача, мнимого и действительного, закона и благодати. Данная семиотическая схема позволяет понять архетипические основы негативного отношения носителей русской культуры к закону как человеческому установлению (в отличие от благодати как божественной милости, проявляемой по отношению к человеку ради спасения его души). Автор доказывает, что юродство является доведенным до предела, экзальтированным выражением (религиозной) открытости и искренности. Из приведенного текста вытекает также тезис о трагизме русского отношения к жизни. Я не согласен с позицией автора, доказывающего, что шутовство внутренне присуще западной, рациональной, построенной на законах культуре (бинарная схема слишком упрощает действительность). На мой взгляд, шутовство, карнавальное переворачивание миропорядка свойственно любой культуре, в том числе и русской. В плане этнокультурной специфики более четким индексом своеобразия юмористической критики действительности является, по-видимому, степень типичности полусерьезного поведения (как в Англии) либо открытого балагурства (как в России) и отношение к абсурду (принятие либо непринятие абсурда в рамках реальности). Думается, что и сведение типов пародирования действительности к садизму и мазохизму (с учетом расширительной трактовки этих терминов) приводит к неверным выводам о специфике русского национального характера. Более общая схема активного, деятельного и пассивного, созерцательного отношения к жизни не накладывается на противопоставление садиста и мазохиста хотя бы потому, что созерцатель – не мазохист. Вместе с тем, подчеркну, что поиск аксиологических координат культуры является наиболее сложной задачей культурологии, и цитируемое издание Лодзинского университета вносит в решение этой задачи очень солидный вклад.

Приведенные три разных концептуария культуры свидетельствуют о том, что лингвокультурология уже вышла на уровень зрелости, знаком которой, по справедливому замечанию В.Г. Гака, является фиксация знаний в виде словарей. Ясно также и то, что создание такого концептуария только на базе филологии вряд ли возможно. Можно спорить по поводу того, какие статьи и в каком формате должны включаться в концептуарий культуры. Интересные аргументы в этом плане приводятся в работе Т.В. Евсюковой (2001), посвященной словарю культуры как проблеме лингвокультурологии. Автор отмечает, что словарь культуры представляет собой трехуровневое образование: ценности культуры (картина мира), концепты (концептуальная картина мира) и лексикон словаря культуры (языковая картина мира) (там же, с.57). Очень важным является следующий тезис: «в лексике, составляющей словарь культуры, совмещаются рефлексия лингвистическая (обращенная на значения) и рефлексия ноэматическая, смысловая» (там же, с.70).

Одним из возможных подходов к составлению концептуария культуры является моделирование концептов по единому плану, предполагающему характеристику образно-перцептивной, понятийной и ценностной сторон концепта и выделение общих и специфических признаков концептов в сопоставляемых культурах. В качестве примера приведу положения, вынесенные на защиту в нескольких диссертационных исследованиях лингвокультурных концептов.

Концепт «собственность» в немецкой и русской лингвокультурах (Е.В. Бабаева):

«1. Отношение к собственности представляет собой культурный концепт, содержанием которого является оценочная квалификация отношения имущественного обладания со стороны одушевленного субъекта к отчуждаемому объекту. Этот концепт находит вариативное выражение в языке (прямые и переносные значения лексических и фразеологических единиц, а также прецедентные тексты).

2. Признак отношения к собственности имеет сложную структуру, в которой выделяются 1) место собственности в системе ценностей, 2) виды отношения субъекта к собственности, 3) виды квалифицируемой собственности, 4) отношение социума к нормам собственности. Комбинаторика данного признака сводится к его сочетаемости с другими культурными концептами и с предметно-понятийными конкретизаторами собственности.

3. Основные отличия в отношении к собственности, применительно к сравниваемым культурам, состоят в признании большей важности собственности и, соответственно, в большей поддержке индивидуальных усилий по увеличению и сохранению собственности в немецкой ценностной картине мира» (Бабаева, 1997, с.3).

Концепт «приватность» в американской и русской лингвокультурах (О.Г. Прохвачева):

«1. Приватность как осознание человеком своей личной сферы в противоположность общественной является культурным концептом, моделируемым в качестве обобщенной ситуации, участники которой стремятся сохранить от несанкционированного вторжения свое личное пространство. Образная сторона данного культурного концепта представляет собой базовый фрейм физического и символического пространства личности; понятийная сторона – языковое обозначение характеристик этого пространства, поведения людей, соблюдающих или нарушающих приватность, предметов и событий, ассоциируемых с приватностью; ценностная сторона – принятые в обществе эксплицитные и имплицитные нормы поведения, регулирующие соблюдение границ личного пространства участников общения.

2. Приватность как социокультурный феномен находит множественное проявление в языке, выражаясь главным образом в семантике лексических и фразеологических единиц в виде признака приватности. Специфика данного признака заключается в своеобразии моделей его комбинаторики, в которых он находит компонентное выражение, сочетаясь с другими, близкими по значению, признаками, а именно свободой, одиночеством, собственностью, секретностью, интимностью, нарушением приватности, территорией, статусом, вежливостью, эмотивностью.

3. Концепт “приватность”, который характеризуется как абстрактный, “бытийный” концепт, во многом структурируется метафорически и таким образом находит образное выражение в языке. В качестве “базовой” метафоры выступает сопоставление приватности с образами пространства, территории, а также способами физического восприятия пространства (биологические предпосылки феномена “приватность”) и вместе с тем с образами некоторых предметов и ситуаций, связанных с различными аспектами человеческой деятельности (укрощение животных, охота) (социальная природа феномена “приватность”).

4. На прагматическом уровне рассмотрения языковой личности концепт “приватность” выражается в речевом поведении носителей языка в виде конкретных стратегий, целью использования которых является предотвращение возможных нарушений приватности (как своей, так и других участников) или смягчение произошедших нарушений. Соответствующие речевые акты тяготеют к широкому употреблению косвенных приемов, носящих этикетный характер (т.е. типичных, конвенциональных способов, закрепленных в системе этикета), что объясняется распространенной в американском общении тенденцией к минимизации коммуникативного давления на адресата. В целом это подтверждает значимость для американской культуры таких категорий, как суверенитет личности, личное пространство, приватность.

5. Изучение “минус-характеристик” приватности дает возможность дополнить исследование концепта “приватность” новыми данными, полученными в результате социолингвистического анкетирования носителей лингвокультуры США. Эксперимент подтверждает тезис о различной степени “приватности” тем общения, что позволяет составить приблизительный список тем, получающих высокий уровень табуированности в американской культуре (например, интимные и личные взаимоотношения, деньги, политика, вредные привычки, здоровье, религия, этническая принадлежность), что имеет важную практическую значимость для избежания коммуникативных неудач в межкультурном общении» (Прохвачева, 2000, с.3-5). В цитируемой работе прямого сопоставления американской и русской лингвокультур не проводилось, но выделение признаков чужой культуры всегда предполагает в качестве точки отсчета свою культуру.

Концепт «закон» в английской и русской лингвокультурах (И.В. Палашевская):

«1. Основное содержание культурного концепта "закон" в английском и русском обиходном и правовом языковом сознании сводится к следующим признакам: 1) предметно-образная сторона концепта — концептуальная схема, отражающая предельно обобщенные образы различных норм права и морали: S A Q R (где S — субъект в правовой ситуации, A — поступок, значимый с точки зрения права, Q — деонтическая квалификация поступка, R — возможная реакция в виде санкции в случае нарушения нормы права); 2) понятийная сторона концепта — кодифицированная норма, установленная и поддерживаемая государственной властью и традицией; 3) ценностная сторона концепта — отношение к норме и государственной власти.

2. Важнейшие отличия обиходного представления концепта "закон" в английском языковом сознании заключаются в понимании закона как гаранта свободы, в русском языковом сознании — как предела, ограничителя свободы.

3. Наиболее существенные отличия правового представления концепта "закон" в английской и русской лингвокультурах состоят в характере аргументации: в английском юридическом дискурсе релевантными признаются ссылки на конкретные судебные прецеденты, в русском — на кодифицированные нормы.

4. Представление закона в английской паремиологии отличается положительными коннотациями, в русской — отрицательными, в английских юридических текстах — ориентацией на конкретный прецедент, в русских юридических текстах — ориентацией на тип квалифицируемого поведения, в английских юмористических текстах — контекстным рассогласованием с действительностью, в русских анекдотах — контекстным согласованием с действительностью» (Палашевская, 2001, с.3).

Концепт «пунктуальность» в немецкой и русской лингвокультурах (Я.В. Зубкова):

«I. Основное содержание культурного концепта «пунктуальность» в немецком и русском языковом сознании сводится к следующим признакам:

1. Предметно–образная сторона концепта – это обобщенный образ строгого соответствия между должным и фактическим соотношением организуемых событий во времени;

2. Понятийная сторона концепта – подразумеваемая норма этого соответствия, противопоставляемая нарушениям этой нормы и уточняемая интенсификаторами;

3. Ценностная сторона концепта – оценочные отношения к соблюдению и нарушению соответствующей нормы.

II. Основные отличия в представлении концепта «пунктуальность» в русском и немецком языковом сознании сводятся к следующим моментам:

1. В немецком языковом сознании этот концепт имеет большую значимость, чем в русском;

2. Нарушения в соблюдении пунктуальности, точности во времени в немецкой лингвокультуре связаны с недостаточной ответственностью человека, а в русской лингвокультуре – с недостаточной ответственностью и препятствующими обстоятельствами, оправдывающими данное нарушение;

3. Нарушения пунктуальности в немецкой лингвокультуре более детально охарактеризованы и включают как опоздание, так и преждевременный приход либо осуществление событий, в то время как в русской культуре они сводятся, главным образом, к опозданиям;

4. Важнейшей характеристикой пунктуальности в немецкой лингвокультуре является планирование событий как внутренняя потребность человека, в то время как в русской культуре планирование играет вспомогательную роль;

5. В немецкой лингвокультуре нарушения точности во времени воспринимаются с большей степенью терпимости, чем в русской, в русском современном языковом сознании собственное нарушение пунктуальности сопряжено с нетерпимостью к нарушению пунктуальности со стороны других людей» (Зубкова, 2003, с.3).

Концепт «путешествие» в китайской и русской лингвокультурах (Лю Цзюань):

«1. Лингвокультурный концепт «путешествие» представляет собой сложное ментальное образование сценарного типа, в состав которого входят следующие компоненты: образный – человек, покидающий дом, с ношей в руке или за спиной; расставание с близкими при отъезде и встреча с ними при возвращении; удивление, радость и усталость на лице путешественника; понятийный – поездка или передвижение пешком куда-либо, обычно далеко за пределы постоянного местожительства, с научной, образовательной, деловой, религиозной, спортивной и другими целями; ценностный – понимание необходимости поездки, положительная оценка увиденного и пережитого в путешествии, отрицательная оценка трудностей и опасностей в пути.

2. Модель лексического описания способов путешествия в китайском и русском языках может быть построена на следующих признаках путешествия: 1) субъект, 2) цель, 3) среда и условия, 4) скорость, 5) оценка, 6) дополнительные действия. В пословицах и поговорках на первый план выдвигается оценка путешествия; в текстах, раскрывающих этот концепт, детально характеризуются субъект, цель и среда путешествия.

3. Специфика концепта «путешествие» при сопоставлении русской и китайской лингвокультур заключается в следующем: 1) в китайском языке выделяется категориальный класс путешественников с четким определением их социального статуса, чего нет в русском языке; 2) в китайском языке осуждается праздная прогулка, подчеркивается необходимость путешествия, в то время как в русском языке – осуждаются медлительность и бесцельность действия; 3) в китайском языке дополнительные признаки в составе концепта «путешествие» имеют, в основном, ритуальный характер и представлены более детально, чем в русском; 4) в китайской лингвокультуре путешествие преимущественно связано с трудностями и опасностями в пути, в русской – с отдыхом и развлечением.

4. Образно-понятийная специфика обозначения концепта «путешествие» в китайском языке в значительной мере обусловлена иероглифическим способом закрепления этого концепта, его детальным и метафорическим осмыслением; ценностная специфика выражения данного концепта в китайском языке определяется традиционной конфуцианской философией, в основе которой лежит идея о необходимости соблюдения установленных в обществе норм; в русской лингвокультуре ценностное осмысление путешествия носит в основном утилитарный обиходный характер» (Лю Цзюань, 2004, с.3-4).

Концепт «умение жить» во французской и русской лингвокультурах (Э.В. Грабарова):

«1. Концепт savoir vivre – «умение жить» — представляет собой сложное ментальное образование, образный компонент которого – это улыбка удовольствия, связанного с удовлетворением обычных земных потребностей в общении, любви, движении, еде, узнавании нового, понимании красоты, моды и т.д. Понятийный компонент – это разновидность отношения к жизни, противопоставляемого 1) отношению к смерти, 2) пессимизму и необходимости выживать, 3) необходимости имитировать веселье, 4) радости от выполнения долга и от осознания перспективы; он включает в качестве важнейших признаки 1) «телесная радость», 2) вкус, 3) жизненная мудрость, 4) вежливость, 5) галантность. Ценностный компонент – это мажорное отношение к жизни как доминанта французской лингвокультуры и регулятив французского коммуникативного поведения.

2. Отношение к жизни в этико-философском сознании представляет собой развитие этого отношения в обыденном сознании и уточняется в следующих направлениях: 1) жизнь как реализация высших целей, противопоставляемая абсурду (небытию), 2) жизнь как удовольствие, противопоставляемая мучению и скуке, 3) жизнь как переход к бессмертию, противопоставляемая грехопадению (духовной смерти). Французская философия экзистенциализма сосредоточена на осмыслении жизни в контрасте с абсурдом и мучением, русская философия – на понимании жизни по законам справедливости и осмысленности. Этико-философское развитие концепта «отношение к жизни» во французской и русской лингвокультурах обусловлено ценностными доминантами этих культур, заданными в языке.

3. Концепт savoir vivre, являясь специфическим для французской лингвокультуры и лакунарным для русской, вербально обозначается словосочетаниями savoir vivre и bon vivant, которые характеризуют способность человека получать удовольствие от жизни и тип соответствующей личности (бонвиван). Этот концепт во французском языковом сознании является оценочно амбивалентным: положительно оценивается оптимизм и легкость в общении, отрицательно – поверхностность и несерьезность; в русской лингвокультуре отрицательное отношение к этому концепту превалирует. В составе этого концепта выделяется статусно-значимый компонент – этикетное умение вести себя в соответствии с требованиями света (comme il faut), именно этот смысл получает развитие во французской афористике. Для французов вежливость – это искусство, для русских – выражение искреннего уважения» (Грабарова, 2004, с.4-5).

Концепт «торг» в английской и русской лингвокультурах (Ю.Н. Петелина):

«1. Концепт «торг» представляет собой сложное ментальное образование, содержательный минимум которого сводится к следующим признакам: участники, цель которых произвести товарно-денежный обмен на взаимовыгодных условиях, объекты, подлежащие купле-продаже, типичное место торга, принятые в лингвокультуре правила ведения торга.

2. Концепт «торг» находит воплощение в лексических, фразеологических и паремиологических единицах, основными обозначениями торга в русском и английском языках выступают лексемы «торг» и «bargain». Обозначение торга в сравниваемых лингвокультурах характеризуется значительным сходством. Важнейшими отличительными признаками фиксации торга в английском языковом сознании являются характеристика покупателя (умение договориться о снижении цены товара и постоянство в выборе места покупки), характеристика условий и целей торга (распродажа по минимальным ценам, распродажа с благотворительной целью), в русском языковом сознании – характеристика места торга (возможность приобретения некачественного товара).

3. Оценочные нормы торга в коллективном языковом сознании носителей английской и русской лингвокультур обнаруживают следующую специфику: необходимость соблюдения соглашений для английской лингвокультуры и отрицательная оценка стремления к несправедливой выгоде и наличие взаимоисключающих норм поведения при торге – для русской» (Петелина, 2004, с.3).

Концепт «свобода» в английской и русской лингвокультурах (А.С. Солохина):

«1. Концепт «свобода» относится к числу базовых концептов-регулятивов, он часто представлен в виде символа, его сущность состоит в бинарном противопоставлении свободы и несвободы.

2. Концепт «свобода» характеризуется следующими признаками: а) образная составляющая – синкретичные образы ветра, моря, птицы, открытого пространства, полета, дыхания и др., б) понятийная составляющая – возможность поступать по своему желанию, отсутствие ограничений, противопоставление связанности, плену, заключению, рабству, в) ценностная составляющая – одна из приоритетных ценностей жизни, подразумевающая возможную угрозу / потерю свободы и необходимость борьбы за свободу, защиты свободы.

3. Важнейшие лингвокультурные отличия концепта «свобода» в англоязычном мире сводятся к следующим признакам: соотношение концептов «свобода» и «право», противопоставление концепту «рабство», актуализация личных усилий как способа достижения свободы, в русской ментальности – соотношение концептов «свобода» и «счастье», противопоставление концепту «заключение», актуализация получения свободы как дара. Определенная лингвокультурная специфика наблюдается в рамках молодежной возрастной группы: у английской молодежи свобода ассоциируется с совершеннолетием и началом самостоятельной жизни, у русской — с отдыхом, отсутствием обязанностей.

4. Важнейшее отличие в философской традиции понимания концепта «свобода» по сравнению с бытовым его пониманием – акцент на свободе воли, а не свободе как условии деятельности. Англоязычное философское понимание свободы связано с осознанием индивидуальной свободы и закона как условия свободы, русские философы ставят на первое место соотношение свободы и высших религиозно-моральных ценностей» (Солохина, 2004, с.3).

Концепт «красота» в английской и русской лингвокультурах (Ю.В. Мещерякова):

1. Лингвокультурный концепт «красота» представляет собой сложное ментальное образование, его образно-перцептивная составляющая есть совокупность прототипных образов красивой / некрасивой внешности, его понятийная составляющая является эстетической оценкой — рационально отрефлектированным и эмоционально переживаемым чувственным восприятием мира, его ценностная составляющая сводится к признанию красоты одним из высших смысложизненных ориентиров и вытекающей отсюда системе приоритетов поведения.

2. Общие характеристики концепта «красота» в английской и русской лингвокультурах сводятся к соответствию с идеалом, взаимоперетеканию общеоценочной и эстетической квалификации объекта, наличию интенсивных уточнений, признанию возможных моральных недостатков при внешней красоте, к страху перед очень некрасивой внешностью и пренебрежению по отношению к заурядной внешности.

Основные специфические характеристики концепта «красота» в английской лингвокультуре – это противопоставление непосредственно эмоциональной и рационально отрефлектированной положительной эстетической оценки, акцентирование выбора как условия для признания чего-либо соответствующим критериям красоты, преимущественное осознание безобразного как результата неправильного человеческого поведения.

Основные специфические характеристики концепта «красота» в русской лингвокультуре – это противопоставление красоты внутренней и внешней, подчеркивание чудесной сущности красоты, преимущественное понимание уродства как независимого от людей дефекта и вытекающая отсюда жалость по отношению к людям с физическими недостатками, осознание тесной взаимосвязи между красотой и здоровьем.

3. В английской фразеологии, паремиологии и афористике доминирует идея обманчивости и эфемерности красоты, в русской фразеологии, паремиологии и афористике – идея единства красоты и добра.

4. В дискурсивном воплощении положительная эстетическая оценка является преобладающей в художественных и публицистических текстах, доля отрицательной эстетической оценки увеличена в обиходно-разговорном дискурсе.

5. Специфика дискурсивного воплощения концепта «красота» в английской лингвокультуре сводится к актуализации связи между молодостью и красотой и резко отрицательной характеристике дефектов внешности, в русской лингвокультуре – к подчеркиванию связи между красотой и здоровьем и пониманию тщетности попыток улучшить свою внешность (Мещерякова, 2004, с.3-4).

Концепт «кочевье» в калмыцкой, русской и американской лингвокультурах (Ж.Н. Церенова):

1. Лингвокультурный концепт «кочевье» представляет собой сложное ментальное образование, содержательный минимум которого сводится к понятийным признакам «передвижение», «постоянное», «с имуществом», «с целью обеспечения пастбищ для скота»; образная сторона этого концепта включает медленно передвигающуюся по степи большую группу людей на лошадях, повозках с большими стадами крупного и мелкого рогатого скота, временами останавливающимися на некоторый срок и живущими в юртах; ценностная сторона этого концепта сводится к признанию постоянного перемещения как способа сохранения жизни, к необходимости знать повадки домашних животных и осознанию цикличности бытия.

2. В калмыцкой лингвокультуре кочевье представляет собой развернутую концептосферу с детальным обозначением в лексике, фразеологии и паремиологии скота, временных жилищ, ритуалов отправления в путь и остановки, это образ жизни народа, сохранившего и развившего древние умения скотоводства.

3. В русской лингвокультуре кочевье является знаком иной культуры и ассоциируется со свободой, исходным природным образом жизни, отсутствием привычного имущества и сопровождается амбивалентной оценкой, на обиходном уровне кочевье воспринимается как патриархальный уклад и неспособность жить на одном месте, на поэтическом уровне – как вольная жизнь.

4. В американской лингвокультуре традиционное кочевье скотоводов осмысливается как знак иной культуры, ассоциируется с освоением «дикого Запада», и при этом возникает новое осознание номадизма как образа жизни, суть которого состоит в высокой мобильности и постоянном перемещении в стране и мире для поиска оптимальных условий существования (Церенова, 2005, с.2-3).

Институциональный концепт «порицание» в английской и русской лингвокультурах (О.А. Евтушенко):

1. Порицание представляет собой институциональный лингвокультурный концепт, содержанием которого является официальное выражение отрицательной оценки поведения кого-либо. Будучи институциональным лингвокультурным концептом, «порицание» обнаруживает не этнокультурную, а социокультурную специфику, зависящую от типа социального института в английской и русской лингвокультурах.

2. Понятийные характеристики концепта «порицание» сводятся к комбинации следующих признаков: а) «общение статусно неравных коммуникантов», б) «официальная ситуация общения», в) «неправильный поступок подчиненного», г) «выражение критической отрицательной оценки этого поступка со стороны вышестоящего коммуниканта», д) «ожидание признания своей вины со стороны подчиненного».

3. Образно-перцептивные характеристики концепта «порицание» представляют собой ситуацию официального общения, в ходе которого начальник прямо или косвенно выражает подчиненному отрицательную оценку поступка последнего. При этом подчиненный осознает серьезность ситуации и возможные отрицательные последствия своих проступков. Непременным образно-перцептивным компонентом порицания являются представления о паравербальном поведении обоих коммуникантов.

4. Ценностные характеристики концепта «порицание» определяются следующими нормами институционального общения: а) начальник имеет право делать замечание подчиненному, б) подчиненный обязан принимать замечания к сведению, в) порицание должно иметь объективные основания, г) порицание должно относиться к поступкам, а не личным качествам человека.

5. Концепт «порицание» реализуется в дискурсе как институциональное речевое действие «порицание», структура которого включает следующие компоненты: а) проступок подчиненного, имеющий отношение к определенной институциональной сфере, б) вербальное выражение критической отрицательной оценки со стороны начальника в связи с этим проступком подчиненного в присутствии подчиненного, в) реакция подчиненного на выраженную критическую оценку. Порицание как институциональное речевое действие имеет преимущественно косвенную форму выражения, реализуясь в виде констатива, императива, вопроса и имплицитной критики (Евтушенко, 2006, с.3-4).

Метапрофессиональный концепт «услуга» в обиходном и институциональном дискурсе (М.В. Прищепенко):

1. Лингвокультурные концепты могут быть противопоставлены друг другу по признаку профессиональной / обиходной сферы бытования. На этом основании можно выделить профессиональные, обиходные и метапрофессиональные (промежуточные) концепты. Концепт «услуга» относится к классу метапрофессиональных концептов, функционирует как в профессиональном, так и в обиходном дискурсе и обладает набором сходных и специфических признаков для этих типов дискурса.

2. Понятийные характеристики концепта «услуга» состоят в следующем: 1) наличие у клиента потребности в профессиональной помощи, 2) наличие у агента специальной подготовки для оказания услуг, 3) профессиональная работа агента для клиента, 4) оплата агенту со стороны клиента за выполненную работу. Эти признаки в полной мере выражены в профессиональной дискурсивной реализации данного концепта. В обиходной дискурсивной реализации факультативными становятся признаки «профессиональная работа» и «оплата за выполненную работу».

3. Образные характеристики концепта «услуга» — это ситуации консультирования, посредничества, оказания помощи, требующей специальной (технической, медицинской и др.) подготовки. В профессиональном дискурсе эти признаки выражены явно. В обиходном дискурсе консультирование переходит в совет, посредничество и оказание помощи не всегда требуют специальной подготовки и обычно сопровождаются выражением эмоциональной поддержки, а оплата носит характер символического капитала.

4. Ценностные характеристики концепта «услуга» сводятся к следующим нормам поведения: 1) агент должен иметь специальную (профессиональную) подготовку, 2) агент не должен отказывать клиенту в помощи, 3) агент должен идти навстречу клиенту, 4) клиент должен оплачивать работу и квалификацию агента. В обиходном дискурсе профессиональная подготовка может заменяться на готовность помочь, а необходимость оплаты помощи – на благодарность со стороны получателя услуги (Прищепенко, 2006, с.2-3).

Концептуальное поле «терпение» в английской и русской лингвокультурах (И.А.Долгова):

1. Лингвокультурные концепты образуют концептуальные поля – комплексные смысловые образования, включающие несколько концептов, объединенных общими признаками. Системообразующим признаком концептуального поля является определенный референциальный признак, получающий языковое воплощение в семантике слова, которое выступает как основное имя концепта. В концептуальном поле «терпение» таким признаком является «реакция на неблагоприятные обстоятельства».

2. Концептуальное поле “терпение” представляет собой взаимосвязанное и взаимообусловленное единство концептов “терпение”, “страдание”, “смирение”, “выдержка”, “толерантность” / “терпимость”. Концепт “терпение” выступает в качестве смыслового ядра данного поля. Моделью данного поля является фрейм, в котором противопоставляются признаки «реакция на неблагоприятные обстоятельства», «пассивная эмоциональная реакция на неблагоприятные обстоятельства», «активная рациональная реакция на неблагоприятные обстоятельства в виде отказа от сопротивления», «активная волевая реакция на неблагоприятные обстоятельства в виде готовности к преодолению трудностей», «активная волевая реакция на неприятные обстоятельства в виде согласия с иными образами мысли и поведения».

3. Важнейшие этноспецифические понятийные отличия концептов, образующих поле «терпение», таковы: в концепте «терпение» англичане критикуют чрезмерное терпение и фатализм, русские ассоциируют терпение с мужеством; в концепте «страдание» англичане подчеркивают необходимость выдержать душевную и физическую боль, русские детально характеризуют разновидности страдания; в концепте «смирение» англичане выделяют внешнее спокойствие, русские – добровольное подчинение судьбе; в концепте «выдержка» англичане акцентируют волевое усилие человека, который держится и никого не зовет на помощь, русские – умение не поддаваться слабости; в концепте «толерантность» англичане выделяют право другого человека вести себя по-своему, русские осмысливают этот концепт как нежелательный компромисс.

4. Важнейшие этноспецифические образные отличия концептов, образующих поле “терпение”, таковы: англичане связывают терпение с попытками что-то сделать для исправления ситуации, русские – с жертвенностью; англичане ассоциируют страдание с жестоким обращением и бедностью, русские – с необходимостью пострадать за правое дело; для англичан смирение – это внутренняя борьба с самим собой, для русских – спасение; англичанам требуется выдержка, чтобы пережить унижение, русским – чтобы перенести внешние неблагоприятные обстоятельства; англичанам нужна толерантность, чтобы вынести общение с неприятными людьми, русские ассоциируют ее с необходимостью идти на компромисс.

5. Важнейшие этноспецифические оценочные отличия концептов, образующих поле «терпение», таковы: англичане подчеркивают в терпении самоконтроль, русские – возможность спасения; в английской лингвокультуре требуется переносить страдание незаметно, в русской подчеркивается цель страдания – правое дело; смирение для англичан второстепенно, а для русских – важнейший способ спасения души; англичане подчеркивают значимость выдержки для объективного трезвого видения мира, русские ассоциируют выдержку с ответственностью; толерантность является одним из важнейших ориентиров поведения в англоязычном мире и ассоциируется с независимостью, русские признают, что терпимость может свидетельствовать о слабости (Долгова, 2006, с.2-4).

Концептосфера «война» в английской и русской лингвокультурах (В.Б.Крячко):

1. Лингвокультурные концепты неоднородны по своей масштабности; наиболее важные для коллективного языкового сознания концепты являются гиперконцептами и образуют концептосферы – системы гипонимически организованных концептов, уточняющих идею гиперконцепта. К числу гиперконцептов относится концепт «война», концептосфера которого включает концепты «бой», «армия», «оружие», «победа» и др.

2. Концептосфера «война» специфично проявляется в обиходном (гражданском) и профессиональном (военном) языковом сознании: в первом случае важнейшими признаками войны выступают ее участники, средства и ужасы войны, во втором случае – детально обозначенные средства и способы ведения боя.

3. Понятийный компонент концептосферы «война» включает следующие базовые признаки: спланированное масштабное действие с участием множества специально подготовленных людей и применением оружия для достижения определенных целей, имеющее деструктивные последствия.

4. Образный компонент концептосферы «война» в перцептивном плане сводится к описанию боя (прототипной основы концепта «война») и представлен следующими важнейшими признаками: столкновение вооруженных людей, ярость, кровь, смерть. В метафорическом плане концептосфера «война» фиксируется преимущественно социометафорами, сциентометафорами, зоометафорами и звукометафорами. При значительном сходстве образного представления войны наблюдается ее определенная этноспецифика: зоометафора и натурметафора – в русском языковом сознании, сциентометафора и культурметафора – в английском.

5. Ценностный компонент концептосферы «война» проявляется в этической и религиозной оценке войны, в ее символике и сводится к нормам поведения солдат на войне (отношение к воинскому долгу, оружию, врагу, победе) и отношению к войне со стороны гражданского населения. Важнейшие этнокультурные отличия в ценностном осмыслении войны таковы: для англоязычной лингвокультуры на первое место выходит идея успеха в войне и эффективности ее ведения, для русской лингвокультуры – идея справедливой войны как защиты от нападения и неизбежность жертв на войне (Крячко, 2007, с.3-4).

Идеологический концепт «демократия» в лингвокультуре США (М.А. Филиппова):

1. Идеологические концепты отражают ценностно маркированное отношение к действительности с позиций определенной социальной группы, формируются в сфере официальной идеологии и внедряются в массовое сознание.

2. Существуют первичные и вторичные идеологические концепты, первичные создаются в рамках идеологической доктрины, в максимальной мере выражая ее сущность, вторичные возникают вне идеологии, их номинанты получают идеологическую коннотацию либо контекстуальный идеологический смысл в определенном дискурсе. Концепт «демократия» является первичным идеологическим концептом.

3. Структура идеологического концепта может быть представлена в виде двухмерной модели концепта, учитывающей его когнитивно-аксиологическое измерение (понятийная, образная и ценностная составляющие) и социодинамическое измерение (этимологический, базовый и ассоциативно-расширительный уровни).

4. Понятийная составляющая американского идеологического концепта «демократия» определяется на этимологическом уровне как власть демоса, на базовом уровне – как выборность власти и ее подконтрольность избирателям, на ассоциативно-расширительном уровне – как синкретичная характеристика всего общественного устройства США.

5. Образная составляющая американского идеологического концепта «демократия» формируется на этимологическом уровне типичными проявлениями власти демоса (участие в городских собраниях, полемика, практика остракизма и др.), на базовом уровне – демократическими процедурами реализации власти народа (выборы народных представителей, референдумы, политические дебаты и др.), на ассоциативно-расширительном уровне – государственными символами США и языковыми апелляциями к ним (Статуя Свободы, американский флаг, Белый дом и др.).

6. Ценностная составляющая американского идеологического концепта «демократия» на этимологическом уровне заключается в его амбивалентной оценке (учет мнения народа как позитивный момент и неизбежное вырождение демократии как негативный момент), на базовом уровне — в акцентировании расхождения между демократическим идеалом и его реальным воплощением, на ассоциативно-расширительном уровне – в общеоценочном положительном знаке американского образа жизни.

7. Специфика американского идеологического концепта «демократия» состоит в экспансии его ценностной составляющей на все содержание концепта и вытекающей отсюда десемантизации его понятийной составляющей в массовом языковом сознании (Филиппова, 2007, с.3-4).

Концепт «скромность» в русской, американской и иранской лингвокультурах (О.В. Кошманова):

1. В ряду лингвокультурных концептов выделяются социально-этические регулятивы, содержание которых сводится к признанию приоритета общества по отношению к индивидууму. Одним из социально-этических регулятивов является концепт «скромность», представляющий собой осознанное стремление и умение человека не выдвигать себя в центр внимания, сохраняя самоуважение.

2. Важнейшие этноспецифические понятийные отличия концепта «скромность» таковы. В русском языковом сознании скромность должна быть свойственна мыслям, поведению и образу жизни человека и ассоциируется с непритязательностью и сдержанностью. Американцы связывают скромность с внешним поведением человека, выделяя в качестве типичного признака этого концепта отсутствие у женщин стремления казаться сексуально привлекательными; скромность ассоциируется с умеренностью. В иранской лингвокультуре доминирует религиозное требование быть скромным перед Богом и людьми, основным признаком этого концепта является внутреннее и внешнее самопринижение человека.

3. Важнейшие этноспецифические образные отличия концепта «скромность» таковы. Русские ассоциируют скромность с поведением молодого человека или девушки, стоящих в углу с опущенными глазами, акцентируя, с одной стороны, силу характера скромного человека, не желающего привлекать к себе внимание, и, с другой стороны, слабость, проявляющуюся как неумение преодолеть страх перед ситуацией социального контакта. Американцы связывают скромность с закрытой одеждой и соблюдением этикета, с демонстрацией скромности как способа привлечь внимание. Иранцы приводят в качестве примера скромности поведение святых, скромность проявляется как со стороны нижестоящих, так и вышестоящих, признаками скромности являются молчание, тихий голос, опущенные глаза, почтительный полупоклон с рукой на сердце.

4. Важнейшие этноспецифические оценочные отличия концепта «скромность» таковы. В русской лингвокультуре скромность признается нормой естественного поведения, осуждается чрезмерная скромность, граничащая с робостью, отмечается, что скромность более необходима для женщин, чем для мужчин. Американцы рассматривают скромность как регулятив идеального поведения и как реальное качество личности, отмечая, что в идеале это качество является безусловно положительным, но в реальности мешает достижению успеха и благосостояния. Иранцы считают скромность одним из важнейших качеств личности, приводящих людей к социальной гармонии и создающих мир в душе человека.

5. Понимание концепта «скромность» в американском и иранском сознании является полярно противоположным, это обусловлено императивами индивидуалистической культуры у американцев и религиозно-окрашенной коллективистской культуры у иранцев. Осмысление скромности в русском языковом сознании занимает промежуточное положение в ряду сравниваемых лингвокультур (Кошманова, 2007, с.3-4).

Приведя в качестве иллюстрации цитаты из ряда исследований, к которым я имею некоторое отношение, хотел бы предложить заинтересованному читателю ознакомиться с библиографией данной книги. В списке литературы приводится значительное число работ, посвященных различным концептам. По наблюдениям И.А. Стернина, число диссертационных исследований концептов давно вышло за рамки сотни. Лингвистическая концептология развивается в следующих направлениях: 1) моделирование «наивной философии», отраженной в языке, – публикации Ю.Д. Апресяна и серия сборников «Логический анализ языка» под редакцией Н.Д. Арутюновой, 2) изучение телеономных концептов – высших ориентиров бытия («счастье», «любовь», «справедливость» и др.), проявляющихся в языке (работы С.Г. Воркачева и его учеников), 3) изучение концептов как фактов языкового сознания, живого знания, противопоставленного его лексикографической фиксации (работы И.А. Стернина и его учеников), 4) построение когнитивных моделей освоения действительности на основе грамматической семантики языка (исследования Н.Н. Болдырева и его учеников), 5) описание когнитивных метафор (работы А.П. Чудинова, О.А. Михайловой, М.В. Пименовой и их учеников), 6) изучение понятийных категорий в лингвокультурном аспекте (исследования А.В. Кравченко, Л.М. Ковалевой, М.В. Малиновича и их учеников), 7) моделирование концептов как трехмерных ментальных образований в аксиологическом ключе (работы В.И. Карасика, Н.А. Красавского, Г.Г. Слышкина, Е.В. Якимович (Бабаевой) и наших учеников, публикации которых освещены в данной книге). Интересные исследования концептов выполнены в Барнауле, Уфе, Санкт-Петербурге, Ереване, Иваново, Саратове, Минске, Харькове, Белгороде, Самаре, Элисте.

В рамках совместного научного проекта межрегионального центра коммуникативных исследований в Воронежском университете и научно-исследовательской лаборатории «Аксиологическая лингвистика» в Волгоградском педагогическом университете вышли в свет 4 тома «Антологии концептов», в которых опубликованы результаты концептологических исследований, выполненных в разных городах нашей страны. Основные тенденции развития лингвистической концептологии состоят в следующем:

рассматриваются концепты не только в коллективном, но и в индивидуальном языковом сознании;

исследуются группы концептов – диады и тематические поля;

описывается динамика развития концептов в диахроническом аспекте;

анализируются концепты, ограниченные рамками определенного дискурса;

выявляется специфика содержания концептов в сознании представителей определенных социальных групп общества, например, подростков.

Подведем некоторые итоги. Существующие концептуарии культуры (применительно к современному русскому языковому сознанию) представляют собой весьма информативные справочники, иллюстрирующие наиболее важные идеи, образы, паттерны поведения и ценности русской культуры. Вероятно, некоторый субъективизм в отборе единиц и их интерпретации следует признать неизбежным минусом любого словаря культуры. Одним из возможных путей построения концептуария является серия сопоставительных лингвокультурологических исследований, построенных по единой методике и раскрывающих своеобразие ментальности народа, отраженной в языковом сознании в виде культурных доминант – важнейших ориентиров поведения.


Выводы


Человеческое осмысление действительности, творчески отраженной в языке, является контекстуально обусловленным и эмоционально переживаемым. Игнорирование этнокультурного компонента в языке представляет собой способ внедрения в сознание разных народов одного из многих способов мировидения как единственно верного, акцентирование этого компонента нацелено на достижение взаимопонимания между равноправными участниками межкультурного диалога.

В качестве единицы лингвокультурного моделирования мира выступает лингвокультурный концепт – сложное многомерное ментальное образование, включающее образно-перцептивный, понятийный и ценностный компоненты. Концепты могут получить языковое обозначение и выражение.

С позиций лингвокультурологии можно противопоставить специализированные и неспециализированные концепты, первые имеют явно выраженную этнокультурную специфику, вторые могут получать такое осмысление в определенных обстоятельствах. В ряду неспециализированных концептов выделяются универсальные концепты, которые не маркированы с точки зрения этнокультурного своеобразия, но отмечены в плане их принадлежности определенному типу дискурса (обычно научному).

В дополнение к существующим классификациям концептов, построенным на основании психологических и лингвистических критериев, предлагаются логический, аксиологический, социологический и диалектический (трансляционный) признаки для классификации концептов.

На основании логического критерия можно выделить параметрические и непараметрические концепты. Первые имеют логико-понятийную природу и осмысливаются как целостные концепты только с учетом их переходов в иные сферы действительности, вторые включают не только понятийный, но и образно-перцептивный и ценностный компоненты.

Непараметрические концепты распадаются на регулятивные и нерегулятивные ментальные образования, первые выражают аксиологические характеристики действительности эксплицитно и специализированно, вторые – имплицитно и в связанном виде. В ряду регулятивных концептов можно выделить идеологические концепты, специфика которых состоит в выражении ценностей, по-разному оцениваемых представителями доминирующего и недоминирующих классов общества. Выделяются также институциональные концепты, содержание которых определяется рамками того или иного институционального дискурса.

На основании социологического критерия можно противопоставить концепты, релевантные преимущественно для индивидуума, для группы в рамках социума, для этноса в целом и для человечества. С позиций лингвокультурологии результативным является поиск индивидуально-авторской, социокультурной и этнокультурной специфики в понимании действительности. В рамках социокультурно маркированных концептов выделяются профессиональные и метапрофессиональные концепты.

Важнейшей характеристикой концептов является их транслируемость; по этому признаку можно выделить концепты активно и пассивно транслируемые, содержательно модифицируемые и немодифицируемые, переводимые и непереводимые в иные формы. К числу активно транслируемых относятся архетипические концепты, основанные на системе установок и поведенческих реакций, которые неявно определяют нашу жизнь.

Лингвокультурные концепты подвержены эволюции и инволюции, при этом предметные, абстрактные и регулятивные концепты трансформируются в соответствии со свойственным каждой группе типом изменения понятийного, образного и оценочного компонентов.






страница9/20
Дата конвертации25.10.2013
Размер6,64 Mb.
ТипДокументы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы