Собрание сочинений в семи томах icon

Собрание сочинений в семи томах



Смотрите также:
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   52

Итогом повторного теоретического продумывания книги ста­ли в ППД новая подача основного вопроса об авторской позиции Достоевского и более тщательная, дифференцированная прора­ботка вопроса о диалоге в его романах, а также теория металин­гвистики (о новых теоретических аспектах книги 1963 г. см. под­робнее ниже).

* * *

Обещанное в 1946 г. «со временем» возвращение к Достоев­скому растянулось на 15 лет; оно состоялось в 1961 г. в ситуации исторического поворота тех лет, позволившего не очень опреде­ленным планам приобрести реальные очертания проекта переиз­дания книги. Непосредственным стимулом к переходу долголет­них размышлений в более энергичную практическую стадию по­служило предложение, полученное автором в феврале 1961 г. от

30*

сотрудника итальянского издательства «Эйнауди» в Турине, в то время аспиранта филологического факультета МГУ Витторио Страда. К этому времени (в конце 50-х годов) в зарубежной рус­ской критике наблюдается определенное оживление интереса к старой книге ПТД; ее «вспоминают», что выражается в серии вы­ступлений, апологетических и полемических, в нью-йоркском «Новом журнале», так или иначе затрагивающих книгу (публикации статей Н. С. Трубецкого, статьи Р. Плетнева, В. И. Седуро, несколькими годами позже Д. И. Чижевского; см. подробнее комм, к ПТД в т. 2). Одновременно то же происходит у нас: обращения к книге 1929 г. в книге В. Б. Шкловского «За и против», 1957, и в его же полемической (в полемике с Р. О. Якоб­соном) заметке «Против» (Вопросы литературы, 1960, № 4), а также в статье Л. П. Гроссмана в сборнике ИМЛИ «Творчество Достоевского» (1959). Исторически знаменателен этот факт одно­временного обнаружения нового интереса к забытой книге в зару­бежной русской печати и на родине автора книги. На родине это ее воскрешение подготавливается в ситуации общего историче­ского поворота середины 1950-х годов и естественно связано с «воскрешением» в нашей общественной и литературной жизни самого Достоевского.

В этой атмосфере возникает итальянское предложение. В не­датированном письме (полученном М.М.Б. в Саранске 22.02.1961, согласно почтовому штемпелю) В. Страда сообщал о намерении издательства «Эйнауди» подготовить полное собрание Достоевского по-итальянски и продолжал: «В согласии с изда­тельством я считаю целесообразным, чтобы предисловие этого, самого полного собрания сочинений Φ. М. Достоевского при­надлежало русскому литературоведу. Я хорошо знаю Вашу очень оригинальную и интересную книгу о творчестве Φ. М. Достоевс­кого, и мне хотелось бы, чтобы эта книга была вступительным исследованием итальянского перевода сочинений Достоевского. Но надо было бы приспособить Вашу книгу для этой цели. Меж­ду прочим, и Вы, может быть, хотели бы ее немножко перераба­тывать» (АБ). На следующий же день (23.02) М.М.Б. ответил со­гласием и назначил срок представления работы через четыре ме­сяца, «так как моя книга потребует довольно значительной пере­работки и обновления» (черновик письма М.М.Б. к В. Страда хранится в АБ). 23.03.1961 М.М.Б. было послано из Турина офи­циальное предложение от издательства «Эйнауди» и 9.04 он отве­тил из Саранска официальным согласием; сроком представления рукописи был назначен сентябрь (фотокопии писем опубликова­ны В. Страда: Бахтинский сборник-Ш, М., 1997, с. 376-377).

Работа над «итальянским вариантом» шла в течение 1961 года. 5.01.1962 агентство «Международная книга» в Москве, через ко­торое велись официальные переговоры с туринским издательст­

вом, направило готовую рукопись книги в советский Главлит «для просмотра <...> на предмет рекомендации ее для переизда­ния в Италии» (АБ; не забудем, что всего три года прошло после политического скандала об издании «Доктора Живаго» в Ита­лии). Вскоре переработанная рукопись отправлена в Турин, од­нако дело там на этом и остановилось: задуманное собрание со­чинений не состоялось, а итальянское издание книги М.М.Б. вышло лишь в 1968 г., пять лет спустя после московского изда­ния ППД, с которого уже и сделан был перевод. Но с весны того же 1961 г. начинаются энергичные действия В. В. Кожинова с целью переиздания книги в Москве. В марте 1962 г. М.М.Б. по­лучает официальное предложение от издательства «Советский писатель», о чем 27 марта сообщает Кожинову: «Сейчас я присту­паю к новому пересмотру всей книги <...> Итальянский вариант книги меня не удовлетворяет» (ДКХ, 2000, № 3-4, с. 182).

Таким образом, переработка книги имела два этапа, в 1961 и 1962 гг. — для итальянского и московского издания. Но на обоих этапах вырабатывался единый текст новой книги. Примером мо­жет служить текст нового предисловия — «От автора» в его «итальянской» редакции. Текст, датированный в рукописи 1961 годом, совпадает с текстом будущих ППД, за исключением за­ключительного абзаца, который в этой редакции выглядит так: «Наша концепция поэтики Достоевского первоначально была изложена в книге «Проблемы творчества Достоевского» (Ленин­град, 1929 г.). Для настоящего издания на итальянском языке мы довольно существенно переработали эту книгу и внесли в нее значительные дополнения» (АБ).

Материалы АБ позволяют проследить процесс подготовки но­вой книги на протяжении этих двух лет, имевший несколько ста­дий. Это прежде всего изобильные записи мыслей в нескольких тетрадях, отражающие общую стратегию переработки книги. Три таких тетради опубликованы в т. 5 — «1961 год. Заметки», «Дос­тоевский. 1961 год» и «Заметки 1962 г. — 1963 г.». В комментари­ях к этим текстам в т. 5 говорится об их оригинальном характере. Это широкие проспекты содержания, предполагаемого для разра­ботки в новой книге, но еще не работа над ее будущим текстом. Этим лабораторные записи М.М.Б. подобны рабочим тетрадям самого Достоевского к его романам, которые М.М.Б. в одном из текстов 40-х гг. характеризовал как «наброски целого», раскры­вающие «филогенезис его формы» (т. 5, 75). То же можно сказать о лабораторных записях М.М.Б. для будущих ППД. Это «наброс­ки целого», а не конкретная работа над текстом. Содержание за­писей значительно шире практической цели доработки книги. Изобилие содержания в этих текстах, лишь весьма частично за­тем использованное в ППД, делает их самостоятельным материа­лом для суждений о концепции Достоевского у М.М.Б.; эта кон­

цепция не дана нам полностью в книгах не только 1929, но и 1963 г., и подлежит реконструкции также на материале лабора­торных записей 40-х — начала 60-х гг., представленных в т. 5.

Некоторые принципиальные общие положения автора в этих черновых текстах формулированы открыто и прямо, чего мы не наблюдаем в полной мере в самой книге ППД. Таковы положе­ния о личности как новом художественном предмете, открытом Достоевским, и о «новой логике этого предмета*, потребовавшей от художника нового типа романа. Такова красивая формула: Достоевский «сумел увидеть дух так, как до него умели ви­деть только тело и душу человека» (т. 5, 345) — отсылающая к ключевым категориям раннего философского трактата автора — АГ. Таково уподобление новой активности автора в мире Досто­евского, активности «более высокого качества» — «активности бога в отношении человека» (т. 5, 342). Этот теологический ас­пект теории авторства М.М.Б., присутствующий потенциально как в АГ, так и в книге о Достоевском, проговаривается именно здесь, в непубличном, лабораторном тексте. Вообще эти черно­вые тексты (и особенно первый из них — «1961 год. Заметки») содержат такой философский комментарий к теории полифони­ческого романа, какой в самой книге открыто не проговорен.

Другая группа рабочих материалов, публикуемая в настоящем томе под редакторским заглавием «<Дополнения и изменения к "Достоевскому">» (заголовок сформулирован комментатором этих текстов в настоящем издании по аналогии с заголовком са­мого М.М.Б. к его записям 1944 г. — «Дополнения и изменения к "Рабле"»), относится также к 1961-1963 гг., но отличается по ха­рактеру от записей, опубликованных в т. 5, тем, что материалы эти гораздо ближе соотносятся с новым текстом ППД и отражают самый процесс выработки этого нового текста. Но к этому и они не сводятся: мы находим здесь немало тем и общих положений, не перешедших в текст ППД, — таковы, например, запись темы «Гриммельсхаузен и Достоевский» и связанный с ней чрезвычай­но существенный тезис о «культурно-исторической "телепатии"» (с. 323); ссылка на раннехристианский роман «Климентины» (с. 364), которую автор собирался включить в уже готовый маши­нописный «итальянский вариант» ППД(М2) на стадии его новой доработки для московского издания (ссылка была заготовлена как примечание к с. 155 машинописи, соответствующей с. 161 ППД-1963 — см. с. 136 наст, изд., — к фразе: «Большое значение имеет и преобразующее проникновение мениппеи в повествова­тельные жанры древнехристианской литературы»); таковы запи­си на отдельных листах о «веселом разуме Пушкина» и близости Достоевского иногда к просветительскому, иногда к романтиче­скому использованию карнавализации (с. 365) — и др.

Описание этой группы архивных материалов см. ниже.

* * *

Двухлетняя история издания новой редакции книги М.М.Б. о Достоевском зафиксирована в документах издательства «Советс­кий писатель» за 1961-1963 гг., хранящихся в РГАЛИ (ф. 1234, оп. 19, ед. хр. 3325). Самый ранний из документов — обращение В. В. Ермилова в правление издательства 25.05.1961; автор пись­ма считает крайне целесообразным переиздание книги М.М.Б. «Проблемы творчества Достоевского». 14.07.1961 датирована ре­цензия В. В. Ермилова, в которой сказано, что метод проникно­вения автора книги «в самую суть искусства Достоевского» убеждает «в бесплодности анализа так называемого "мас­терства"» (популярнейший термин тех лет). У рецензента есть пожелание к автору доработать книгу, «обновить» ее фактиче­ский материал и стиль, однако «и в ее теперешнем виде» научная и культурная ценность книги для него несомненна, и если пред­ложенная доработка по тем или иным причинам не представится автору возможной, он рекомендует переиздать ПТД «и в этом виде», сопроводив книгу редакционным предисловием, «в кото­ром будет оговорена дискуссионность решения вопроса о "полифонии"».

Обращение и рецензия В. Ермилова — «первая ласточка». Наиболее действенный цикл событий завязывается в самом на­чале 1962 г. письмом, подписанным девятью известными имена­ми и обращенным к председателю правления издательства Н. В. Лесючевскому, с предложением включить книгу М.М.Б. в план издания на 1962 год. Письмо было составлено В. В. Ко-жиновым и подписи под письмом были собраны им еще в начаіе лета 1961 г.; как он их собирал и вообще о своей роли в событии переиздания книги рассказал подробно он сам (ДКХУ 1994, № 1, с. 104-110). Некоторые из собранных им под письмом имен упо­мянуты в письме Кожинова М.М.Б. от 7.06.1961: «О Вашей книге о Достоевском только на-днях я слышал поистине восторженные

отзывы от В. Б. Шкловского, Л. П. Гроссмана и даже .......

М. Б. Храпченко, В. В. Ермилова, В. Я. Кирпотина и др.» {ДКХ, 2000, № 3-4, с. 143). О существовании письма В. В. Кожинов сообщил в печати, в статье «Литература и литературоведение» (в газете «Литература и жизнь» 16.03.1962), назвав имена деятелей, письмо подписавших. Вопросу о переиздании труда М.М.Б. при­надлежит в статье центральное ударное место: «В 1929 году в Ле­нинграде был издан труд М. Бахтина "Проблемы творчества Дос­тоевского". Тогда же А. В. Луначарский написал пространную рецензию, в которой указал на новаторское значение этой чрез­вычайно интересной и глубокой работы. Статья Луначарского хорошо известна, она перепечатывалась в целом ряде изданий. А книгу М. Бахтина, вышедшую двухтысячным тиражом, не всегда

хорошо знают даже литературоведы, изучающие Достоевского. Между тем она — образец как раз плодотворного метода анализа «художественного мира» писателя. Не случайно группа видных деятелей культуры — К. Федин, В. Виноградов, Л. Тимофеев, М. Храпченко, В. Шкловский, Л. Пинский, Л. Гроссман, Б. Рюриков, В. Кирпотин — обратилась в издательство "Совет­ский писатель" с предложением переиздать книгу М. Бахтина, утверждая, что "принципиальное значение имеет разработанная в этой книге методология литературоведческого анализа". В книге М. Бахтина творчество Достоевского исследуется именно как целостный "мир", живущий в конкретной материи художест­венной формы. Здесь нет ни одного слова "по поводу": на протя­жении всей работы мы вместе с автором тщательно анализируем сами произведения Достоевского, проникая через сюжет, через образные детали в их содержание. Благодаря такому методу перед нами раскрывается реальный смысл искусства Достоевского во всей его полноте и многогранности. Сама эта работа не проста, она требует от читателя внимания и напряжения. Но тот, кто изу­чит ее вдумчиво и серьезно, не только гораздо глубже поймет творчество Достоевского, но и поднимется на новую ступень в понимании того, что такое литература и что такое наука о литера­туре. Однако дело переиздания книги подвигается крайне мед­ленно».

С начала марта 1962 г. дело начинает подвигаться достаточно быстро. 1.03.1962 зав. редакцией критики и литературоведения издательства Е. Конюхова докладывает Лесючевскому, что в со­ответствии с полученными от него указаниями по письму группы писателей редакция ознакомилась с книгой и нашла, что она «представляет большой научный интерес». Зав. редакцией опира­ется на мнение уже двух рецензентов — В. В. Ермилова и А. А. Белкина; вторая, весьма сочувственная и высоко оцени­вающая книгу рецензия имеет к автору два пожелания: сделать изложение сложных мыслей «несколько доступнее» и развить «еще в одной дополнительной главе» историческую проблему возникновения романа Достоевского и его слова, выведенную за скобки в ПТД. Предложение о «терминологических уточнениях» повторено и в докладной записке Е. Конюховой от 1.03. Это ре­дакционное требование окажется наиболее настоятельным и приведет к терминологическим уступкам автора в ППД.

19.03 старшим редактором Л. А. Шубиным составлено и под­писано редакционное заключение, в котором редакция «полнос­тью разделяет» мнение видных деятелей культуры, обратившихся в редакцию с предложением о переиздании книги. Доработку книги редакция полностью оставляет на волю автора, со своей же стороны лишь рекомендует несколько обновить полемику новы­ми материалами, накопившимися с 20-х годов, «и упростить тер­

минологию в тех случаях, когда это не помешает точности выра­жения мысли». И в дальнейшем на всех этапах Лев Алексеевич Шубин был первым лицом в редакции, помогавшим успеху дела.

О решении редакции принять книгу к переизданию Е. Коню­хова сообщает автору в письме от 21.03.1962. Вместе с письмом посылаются рецензии В. В. Ермилова и А. А. Белкина. В ответ­ном письме от 24.03 М.М.Б. сообщает о скорой высылке в редак­цию переработанной рукописи. 27.03 он сообщает Кожинову: «Получил официальное предложение от редакции "Советский писатель" о переиздании моего Достоевского и уже ответил на него согласием. Сегодня получил рецензии и редакционное за­ключение» (ДКХ, 2000, № 3-4, с. 182). 15.05 М.М.Б. сообщает Конюховой, что высылает рукопись. Благодаря работе над «ита­льянским вариантом» в 1961 г. автор готов с ответом на предло­жение московского издательства.

Издательский договор с автором № 8613 оформлен 18.06. 1962. В письме от 9.07 Е. Конюхова сообщает автору, что 30.06 книга утверждена в плане выпуска на 1963 год. С письмом посы­лаются еще две рецензии, причем отмечены различия между ни­ми — рецензии Ε. Ф. Книпович «(на непереработанный текст)» и В. В. Ермилова «(на переработанный текст)». Это вторая рецен­зия Ермилова — «О новом варианте работы Μ. М. Бахтина», да­тированная 4.06.1962, в которой констатируется плодотворность проделанной автором новой работы. Рецензия авторитетного для издательства члена его редакционного совета Ε. Ф. Книпович, датированная 24.04.1962, внесла наиболее осложняющий момент в успешное в целом прохождение дела в издательстве. Рецензия представляла собой реакцию на книгу 1929 г. и открывалась «некоторыми общими соображениями»:

«В литературоведении советского времени (вплоть до тридца­тых годов) существовало достаточное количество крупных уче­ных или талантливых литераторов, которые вместе с тем были далеки от марксизма.

Книги и отдельные работы о Достоевском, опубликованные Л. Гроссманом, А. Долининым, С. Кафтановым, Б. Эйхенбау­мом, Ю. Тыняновым, В. В. Виноградовым и т. д., — изобилуют тонкими наблюдениями, интереснейшими гипотезами, дают богатый материал для решения вопроса об особенностях сюже-тосложения, композиции, образной системы, языка и стиля Дос­тоевского. Книга М. Бахтина со всеми достоинствами и недос­татками своими примыкает именно к этому "массиву".

И естественно возникает вопрос: почему надо начинать имен­но с нее? Почему пересмотр богатого и сложного наследия этой части "достоевсковедения" надо начинать во "внеплановом", случайном порядке? Может быть, надо поступить совсем иначе — поручить талантливому и марксистски мыслящему знатоку

Достоевского пересмотреть все эти работы и найти наиболее ценные и полезные в них?»

Переходя далее к самой книге ПТД, Ε. Ф. Книпович реши­тельно осуждает всю ее первую часть с главным тезисом о поли­фоническом романе Достоевского и решительно одобряет вто­рую часть — «Слово у Достоевского» — как «примерно в сто раз значительнее и интереснее» первой части и главного тезиса.

«Таким образом, если говорить грубо, автор как "вклад" и "величие" Достоевского поднимает те черты реллятивизма и антиисторизма, которые в творчестве его были и которы­ми объясняется то, что в каком-то отношении у него (у слабых его сторон) учились и учатся Пруст, Джойс, Кафка и некоторые современные властители душ за рубежом.

Кроме того, изложена почти вся первая часть и особенно пер­вая ее глава языком философских журналов первого десятилетия нашего века. Трудно продраться сквозь взаимную обусловлен­ность синхронического и диахронического подхода, сквозь "фи­лософемы" и "идеологемы", сквозь "интенциональность слов" и "монологическую плоскость", "сюжетно-прагматические функ­ции", "опредмеченность героев", " персонал неточность мира", "трансфинитные величины" и т. д.».

«Я слышала в издательстве — заключает рецензент, — что ав­тор перерабатывает свою книгу. Конечно, надо посмотреть, что ему удастся сделать с первой ее частью. Но вторую "Слово у Дос­тоевского" — опыт стилистики — и сейчас можно издать, так как она имеет совершенно самостоятельное значение и чрезвычайно интересна».

Рецензия Ε. Ф. Книпович, по-видимому, не вызванная про­изводственной необходимостью (поскольку уже имелись две не­обходимые положительные рецензии), вероятно, могла бы иметь роковые последствия для книги М.М.Б. — и однако таких после­дствий она не имела. Этот текст — весьма характерный для нача­ла 60-х годов идеологический документ. Уже допускается переиз­дание старых авторов-немарксистов 20-х гг. — и еще во всей силе официальные дежурные нормативы и формулы. Благополучного хода дела эта рецензия не остановила (при всем весе имени реце­нзента для издательского начальства): по-видимому, в обстанов­ке позднехрущевской оттепели можно было нейтрализовать ее ссылкой на уже проделанную автором доработку (см. специаль­ное уточнение при посылке рецензии автору в письме Е. Коню­ховой от 9.07: «на непереработанный текст»). Но в одном отно­шении отзыв Книпович подействовал на самый характер авторс­кой доработки, а именно — то, что было в нем сказано о «языке философских журналов первого десятилетия нашего века».

Над уже посланной в издательство рукописью автор продол­жает работать. 18.07 он сообщает Конюховой, что приступает «к

окончательному оформлению книги». Обсуждается вопрос о ее редакторе; в том же письме М.М.Б. называет имена редакторов, которым он «будет рад», — Л. П. Гроссман, Ю. Г. Оксман или А. С. Долинин. Наилучшим редактором был бы Л. А. Шубин — но, вероятно, в стремлении подстраховаться издательство при­глашает редактора со стороны и, по совету Шубина, предлагает эту роль составителю настоящего комментария. 6.02.1963 оформ­лен договор на редактирование с С. Г. Бочаровым. Редактору приходится сообщить автору о последнем и единственном кате­горическом условии издательства — терминологическом упро­щении текста книги. К моменту встречи редактора с автором в Саранске 8-9 февраля 1963 все терминологические замены у М.М.Б. (главным образом замена терминов «интенция» и «интенциональный») — уже готовы. 18.02 С. Г. Бочаровым под­писана редакторская справка: «Рукопись полностью подготовле­на к сдаче в производство». 27.03 книга сдана в набор, 18.07 под­писана к печати, в сентябре 1963 г. книга «Проблемы поэтики Достоевского» выходит в свет: 26.09 в письмах Кожинову и Боча­рову М.М.Б. сообщает, что накануне получил из Москвы экзем­пляры книги; в письме составителю настоящего комментария: «Итак, книга у меня на столе! Совершилось то, во что я — откро­венно говоря — очень мало верил» (АБ).

* * *

Еще на первом этапе работы над новой книгой, в самом ее на­чале, М.М.Б. писал Кожинову (30.07.1961): «К переработке "Проблем" я только теперь приступаю. Думаю ограничиться не­многим (не позволяют ни время, ни листаж), а именно: 1) допол­нить критический обзор литературы, 2) углубить анализ особен­ности диалога и позиции автора в полифоническом романе (последнее больше всего вызывало возражений и недоумений) и 3) коснуться некоторых традиций Достоевского, в частности карнавальной. Остальной текст думаю почти вовсе не трогать. Изложение я не собираюсь делать популярнее» (ДКХ, 2000, № 3-4, с. 153-154).

На деле переработка этим не ограничилась и ближе коснулась текста книги и ее терминологии (в том числе пришлось и «делать популярнее» эту последнюю). Но главные линии новой работы были в письме М.М.Б. обозначены. Можно выделить несколько основных направлений в работе над новой редакцией книги:

1) Введен вопрос о новой целостной авторской позиции в по­лифоническом романе Достоевского. Акцент на этой теме выра­зился в изменении заглавия второй главы — «Герой и позиция автора по отношению к герою в творчестве Достоевского» вместо

«Герой у Достоевского» в ПТД. Вопрос об авторской позиции развернут в написанных заново крупных фрагментах текста, включенных во вторую главу: см. с. 68-75, 77-88.

2) Разработан тщательнее вопрос о диалоге у Достоевского. Именно в издании 1963 г. появилось разграничение «внешнего композиционно выраженного диалога», «микродиалога» и «объ­емлющего их большого диалога романа в его целом» (с. 76, 84, 85, 207, 246, 282, 296).

3) Широко введены темы исторической поэтики и жанровой традиции, заново, по существу, написана четвертая глава, на­званная в ППД — «Жанровые и сюжетно-композиционные осо­бенности произведений Достоевского» вместо ограниченно-локального названия «Функции авантюрного сюжета в произве­дениях Достоевского» в ПТД. Самый обширный массив нового текста, введенного в ППД, — это заново написанная большая часть 4-й главы (с. 121-202). Она открывается декларацией о пе­ренесении исследования «в плоскость исторической по­этики» и новой постановкой вопроса о жанре как «представи­теле творческой памяти в процессе литературного развития». Преобразование четвертой главы коснулось и тех нескольких страниц ее старого текста, что перешли в новую редакцию из ПТД. Несколько изолированное сближение романа Достоевского со старой традицией авантюрного романа в работе 1929 г. оказы­вается в новой редакции книги вписанным в «могучую и широко разветвленную жанровую традицию», уходящую «к самым исто­кам европейской литературы», которую автор считает необходи­мым проследить «именно до ее истоков» (с. 120). Введение в ис­следование аспекта исторической поэтики отразилось новыми микрофрагментами текста и в целом ряде других мест книги (с. 12, 24, 39, 92, 94,115,118-120, 295).

4) Поставлена проблема металингвистического изучения сло­ва и введен самый термин «металингвистика». С темой «Слово у Достоевского» связано наиболее значительное композиционное изменение общего плана книги: в ППД снято ее деление на две части. «Слово у Достоевского» в ПТД — вторая, большая по объ­ему часть книги. В ППД эта суверенная «часть вторая» преврати­лась в «главу пятую» с тем же названием. Тема «Слово у Достоев­ского» встала тем самым в последовательный ряд «проблем по­этики Достоевского», после героя, идеи и жанра, что было внеш­ним знаком включения темы в единство концепции (и это было ответом на расчлененные истолкования книги, в которых прием­лемый и даже блестящий стилистический анализ в части второй противопоставлялся неверной общей идее полифонического ро­мана в первой ее части; так оценивали ПТДкгк Н. Я. Берковский в самой первой печатной рецензии в 1929 г. — см. т. 2, 473-475, — так и Ε. Ф. Книпович во внутренней издательской рецензии в

1962 г. — см. выше). Но, как бы тем самым понизив тему внеш­ним образом в статусе, автор значительно укрепил ее введенными в начало первого раздела «главы пятой» («Типы прозаического слова. Слово у Достоевского») теоретическими «предваритель­ными методологическими замечаниями» (с. 203-207) и обосно­ванным здесь термином «металингвистика». Тем самым слово как суверенная, акцентированная и выделенная, центральная тема книги — выделенная в книге 1929 г. композиционно как отдель­ная часть, — не потеряла своей значительности и в ППД, но даже в ней укрепилась. Новые фрагменты текста, связанные с темой металингвистики, введены и в другие места пятой главы (с. 225).

5) Произведена значительная правка терминологического ап­парата книги, при этом нужно разделить два слоя этой правки. Один из них отвечал общему направлению перестройки ПТД в ППД, другая тенденция правки была вынужденной.

Один — это систематическое устранение социологической терминологии по всему тексту и, таким образом, переориентация исследования с языка социологической поэтики 20-х годов на язык исторической поэтики. В целом акцент на исследовании по­этики Достоевского выразился как в изменении названия всей книги, так и в отдельных новых формулировках по тексту (на­пример, в обосновании выбора работ о Достоевском для обзора в первой главе — с. 12, — или признание Л. Гроссмана «основопо­ложником объективного и последовательного изучения по­этики Достоевского в нашем литературоведении» — с. 20).

Устранение социологической фразеологии проведено в тексте ППД или путем снятия насыщенных ею фрагментов текста ПТД (таковы старое «Предисловие», где сформулирован тезис о «внутренней, имманентной социологичности» литературного произведения как «искусственного кристалла», преломляющего «лучи социальных оценок»; такова постановка вопроса о «социологии стиля» Достоевского в заключительных трех абзацах главы III — «Слово героя и слово рассказа в романах Достоев­ского» — второй части ПТД, снятых в ППД; постановка также вопроса об «абстрактной социальности» диалога у Достоевского и ее «социологических предпосылках» в главе «Диалог у Достоев­ского» и заключительный большой абзац главы об этом диалоге как «в высшей степени интересном социологическом документе» и «выражении социальной дезориентации разночинной интел­лигенции» — см. т. 2, 7, 155, 171, 173-174; ср. с. 304-306), или путем конкретной словесной правки, причем социологическая терминология заменяется как терминами исторической поэтики, так и категориями металингвистического анализа. Примеры: «по природе событийна» (вместо «социальна и событийна» в ПТД — с. 92); «носят традиционный характер» (вместо «социальный» в ПТД — с. 92), «авторитетных и отстоявшихся

идеологических оценок» (в ПТД «социальных» — с. 215), пассаж об опоре стилистики на металингвистику появляется на месте рассуждения о «первостепенном социологическом значении» проблемы чужого слова (с. 225), целая череда замен на с. 225-226: «Среда диалогического общения» («социального»), «металингви­стического изучения каждого слова» («социологии слова»), «каж­дому направлению в каждую эпоху» («каждой социальной груп­пе»), «далеко не при всякой исторической ситуации» («социаль­ной ситуации»).

Если избавление от социологической фразеологии исходило от автора и освобождало книгу от идеологического груза 20-х го­дов, то другая линия терминологических исправлений была вы­звана единственным непременным условием, поставленным ав­тору издательством «Советский писатель». Это условие было сформулировано в цитированной выше рецензии Книпович — в ее замечании об изложении «языком философских журналов первого десятилетия нашего века» (языком, хорошо рецензентке памятным по временам ее молодости). Но пожелание термино­логического упрощения присутствует и во всех вполне благоже­лательных редакционных документах при прохождении дела, и автору с ним пришлось посчитаться. Кстати, и из суровых заме­чаний Книпович именно это оказалось единственным, повлияв­шим на переделку книги. Исправление «устаревшей» философ­ской терминологии прежде всего коснулось феноменологиче­ского термина «интенция». В АБ сохранился листок, на котором рукой М.М.Б. выписаны (не полностью) номера страниц издания 1929 г., на которых употребляется это понятие как подлежавшее замене. Такая замена была произведена во всех многочисленных случаях употребления этого термина в ПТД. Ниже дается сводка всех этих случаев с указанием страниц настоящего тома; парал­лельно редакции издания 1963 г. приводится редакция этого мес­та в книге 1929 г., отделенная косой чертой и выделенная полу­жирным шрифтом, с указанием соответствующей страницы т. 2. Результаты авторской операции по замене этого термина дают основание для достаточно интересного анализа. Потеря терми­нов «интенция» и «интенциональный», несомненно, была со стороны автора жертвой и означала известную утрату в единстве философского языка книги, поскольку термины эти были одни­ми из центральных и стержневых, поддерживавших и скрепляв­ших такое единство. В то же время разнообразие и богатство эк­вивалентов, найденных автором для такой замены, выявляли и обнаруживали смысловой диапазон заменяемого понятия и дава­ли, таким образом, его раскрытие по существу, маскируемое мо­нотонней единого термина.

С. 9. ... прямая полновесная значимость слов героя разбивает монологическую плоскость... / ... прямая полновесная интенцио-нальность слов героя размыкает монологическую плоскость...

(т. 2, 11).

С. 67.... а вовсе не как непосредственно значащая, полновес­ная смысловая позиция. Непосредственная и прямая значимость... / ... а вовсе не как непосредственно значащая, пол-новесно-интешщональная смысловая позиция. Непосред­ственная интенциональность... (54).

С. 89. ... чрезвычайно повышает прямую смысловую значи­мость самовысказывания... / ... чрезвычайно повышает прямую интенциональность самовысказывания... (57-58).

С. 90.... и сама идея может сохранить свою значимость... /... и сама идея может сохранить свою интенциональность... (58).

С. 90.... неизбежно утрачивает свою прямую значимость... /... неизбежно утрачивает свою прямую интенциональность... (58).

С. 95.... они характеризуют объект, на который направлены, а не только самого говорящего. / ... они характеризуют объект, на который направлены, а не только самого говорящего как предмет авторской интенции. (63).

С. 208.... кроме предметно направленных слов... /... кроме не­посредственно интенциональных слов (предметных)... (82).

С. 209. Рядом с прямым и непосредственным предметно на­правленным словом... / Рядом с прямым и непосредственно интеи-циональным словом... (82).

С. 209.... но сама является предметом направленности как ха­рактерное, типичное, колоритное слово. / ... но сама является предметом интенции как характерное, типичное, колоритное сло­во. (83).

С. 209.... то есть обрабатывается как объект авторского пони­мания... / ... т. е. обрабатывается как объект авторской интен­ции... (83).

С. 210. Прямое предметно направленное слово знает только себя и свой предмет... / Прямое интенцнональное слово знает только себя н свой предмет... (83).

С. 210. Отсутствие прямого предметно направленного слова — явление обычное. Последняя смысловая инстанция — замысел автора... / Отсутствие прямого интенционального слова — явление обычное. Последняя смысловая инстанция — интенция автора... (84).

С. 210. По мере усиления непосредственной предметной на­правленности слов героя... / По мере усиления непосредственной предметной ннтенциональности слов героя... (84).




Скачать 10.82 Mb.
страница30/52
Дата конвертации25.10.2013
Размер10.82 Mb.
ТипДокументы
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   52
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы