«Питер» icon

«Питер»



Смотрите также:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   22
Манипулятивный уровень

Этот уровень общения занимает промежуточное положение между примитивным и конвенциональным. Субъект, избираю­щий партнерство на этом уровне, по своему подходу к другому человеку близок к примитивному участнику диалога, но по ис­полнительским возможностям приближается к конвенциональ­ному уровню общения. В целом характеристика этого субъекта («манипулятора») такова: для него партнер — соперник в игре, которую непременно надо выиграть. Выигрыш означа­ет выгоду, если не материальную или житейскую, то, по край­ней мере, психологическую. Психологическая же «выгода», с точки зрения манипулятора, заключается в том, чтобы надежно пристроиться к партнеру «сверху» и иметь возможность безна­казанно наносить ему «уколы». Общение, изначально ориенти­рованное на такого рода выигрыш, будем называть «манипуля­цией».

Начнем с анализа простейших манипуляций. Ученица, сидя­щая на одной из первых парт, встречает учительницу востор­женным взглядом и не сводит глаз с ее нового платья. Из уст девочки прямо-таки рвется восклицание: «Какое чудесное пла­тье! Как вы в нем хороши!» Девочка ловит ответный взгляд учи­тельницы и не успокаивается, пока не прочтет в нем признатель­ности. Эта назойливость и выдает манипуляцию ученицы. По всей видимости, она не подготовилась к уроку и, пытаясь вы­звать к себе расположение учительницы, надеется, что ее не вызовут к доске или, вызвав, не станут спрашивать слишком стро­го. Манипуляция рассчитана на житейский выигрыш. Возмож­ны и какие-то другие мотивы манипуляции. Например: учитель­ница — классный руководитель; предстоит классное собрание, на котором, как ожидает девочка, ее будут жестоко критиковать одноклассники; желательно заранее заручиться поддержкой учительницы.

Студент во время экзамена начинает отвечать по билету и вдруг, словно прервав себя, обращается к педагогу: «Иван Ива­нович, знаете, это место всегда было для меня волнующей за­гадкой. Почему получается так, что...» — и тут он ставит перед преподавателем вопрос, на который должен бы ответить сам... Расчет прост: ученик знает, что этот преподаватель увлечен сво­им предметом и готов растаять, если кто-то из учащихся увидит здесь «волнующие загадки». Как это ни курьезно, иной педагог принимается с жаром растолковывать экзаменующемуся, «это­му пытливому юноше», то, что следовало бы выслушать от него самого. А «пытливый юноша», зная материал весьма поверхност­но, путем манипуляции зарабатывает себе четверку, если не пятерку.

Иной ученик, подросток, видя, что учительница не справля­ется со своими нервами, намеренно доводит ее на уроке до вспышки, выходящей за рамки педагогической этики. Теперь в качестве «пострадавшего» от ее вспышки он хватает свой порт­фель и «гордо» покидает класс. Он правильно рассчитал, что учительница не решится дать этому делу огласку и дальней­ший ход, поскольку сама выглядела в эпизоде не лучшим обра­зом. В дальнейшем, если учительнице недостает принципиаль­ности, он еще не раз попытается извлечь из случившегося выго­ду для себя, изображая «несправедливо обиженного».

А вот простая манипуляция, приносящая манипулятору не столько житейский, сколько психологический выигрыш (в его понимании). Преподавательница средних лет, ласково обраща­ясь к молодой учительнице, побуждает ту искренне поделиться своими трудностями и сомнениями. Она благосклонно слушает ее исповедь и вдруг обрывает: «Какие вы глупости несете — уши вянут!» На самом деле ради этой фразы и затеян был весь разго­вор. Обычно его затевают в присутствии третьих лиц, чтобы «утвердиться» над наивной собеседницей на глазах у «.публики». Собеседница, как правило, обескуражена: ведь она приняла по­зицию «снизу» в расчете на поглаживания, а оказалось, ее по­ставили в эту позицию, чтобы уколоть. Теперь, пытаясь нанес­ти ответный укол, она будет выглядеть смешной и беспомощ­ной, что и требовалось манипулятору!

В фазе направленности на партнера манипулятор заранее изготавливается к подчинению себе собеседника, к пристраива­нию к нему «сверху». В фазе отражения партнера манипулятор неплохо улавливает его актуальную роль и собственную ак­туальную роль его глазами, но делается все это как «расставление ловушки». Схватываются те особенности собеседника, которые можно использовать как его слабые места. Например, собеседник самолюбив и печется о сохранении собственного до­стоинства. Следовательно, он не позволит, чтобы к нему при­страивались «сверху». Что ж, тогда надо усыпить его бдитель­ность, пристроившись «снизу». Это и осуществляется манипу­лятором в следующей фазе — взаимоинформирования. Если преследуется житейская (либо материальная) выгода, манипу­лятор льстит партнеру до самого конца диалога, всячески избе­гая конфронтации. Получив отказ, он свертывает контакт, про­должая демонстрировать покорность обстоятельствам и свое «понимание» собеседника. Он надеется, что в следующий раз собеседник, тронутый его льстивым обхождением, все же усту­пит. И как часто он не ошибается!

Если преследуется «чисто психологическая» выгода (выиг­рыш в понимании манипулятора), в ход идет опять-таки лесть, усыпляющая бдительность партнера. Но как только партнер расслабился и приоткрыл свой «ролевой веер», ему наносится давно заготовленный укол, притом в наиболее чувствительное из открывшихся мест.

Когда партнер тщательно закрыт и выступает под маской стандартизованной вежливости и ни к чему не обязывающей любезности, манипулятор делает ряд «выпадов», чтобы обна­жить истинное лицо собеседника. Он пускает «пробные шары»: то это льстивая фраза, то рискованная шутка, граничащая с на­смешкой, то жалобный тон в расчете на человеческое участие партнера и т. д. Чутко улавливаются реакции собеседника; тактика, не принесшая успеха, мгновенно отбрасывается во имя другой, сулящей «успех». Человек умный, хладнокровный и имеющий большой опыт сопротивления манипуляторам, дер­жится не подавая виду; он в глубине души забавляется, наблю­дая, как манипулятор пробует играть им, как кошка с мышкой... Принц Гамлет спрашивает у приставленных к нему лазутчиков короля: «Вы умеете играть на флейте?» Получив, как и ожида­лось, отрицательный ответ, он насмешливо осведомляет их, что как инструмент он куда сложнее флейты.

«Противоманипулятивная защита», «антиманипулятивный блок» требует от личности большой зрелости и выдержки; встречаются неглупые и честные люди, позорно пасующие пе­ред манипулятором. Им кажется, что единственный ответ на его ИГру — это «контригра», т. е. умение самому превратиться в ма­нипулятора. Но им недостает хитрости и коварства, чтобы пе­реиграть столь трудного партнера. В действительности главное, что здесь необходимо, — это умение «не подыгрывать», «выхо­дить из игры».

...Идет совещание серьезных и деловых людей. В президиу­ме — немолодая женщина, лицо, облеченное определенной вла­стью и пользующееся заслуженным авторитетом, но, увы, с за­машками манипулятора. В первом ряду напротив нее оказы­вается один из молодых специалистов; у него были с ней столкновения по работе, и ей хочется его проучить. Невзначай она роняет свою шариковую ручку к его ногам. Как воспитан­ный человек он, естественно, поднимает и возвращает ей руч­ку. Через некоторое время она роняет ее второй раз, он снова поднимает... На четвертый раз (случай взят из жизни) молодой человек, нагибаясь за ручкой, слышит смешки аудитории... Но ему со второго раза стало ясно, что на это и рассчитывала жен­щина. Она, по-видимому, надеялась и на большее — на то, что поставленный в неловкое положение, он побагровеет и сделает глупость: например, откажется поднять ручку, демонстративно покинет первый ряд либо что-нибудь скажет срывающимся от обиды голосом... Молодой человек избрал самый верный способ «противоманипулятивной защиты»: пять раз подряд поднял и вернул даме ручку с невозмутимо-вежливым видом, ни одним мускулом лица не показав своего душевного состояния. На пятый раз, кстати, смешков поубавилось: у многих происходящее вызывало чувство неловкости. Женщина явно переборщила с пятым разом и тем самым, выражаясь гоголевским языком, «сама себя высекла». Ей, впрочем, хватило ума отказаться от шестой попытки...

Приведем примеры более сложных манипуляций. Некто взял у знакомого денег взаймы и хочет максимально оттянуть срок возврата долга. Обычно в таких случаях стараются не попадать­ся кредитору на глаза и велят домашним, узнав его голос в труб­ке, отвечать: «Нет дома». Но наш персонаж — манипулятор и действует иным образом. Он придумывает, например, какую ус­лугу срочно оказать своему кредитору. Тот, как ему известно, давно мечтал о таком-то двухтомнике. Манипулятор без всяко­го ущерба для себя (а иногда и с выгодой) добывает знакомому этот двухтомник. Знакомый, купив желаемое, искренне благо­дарен манипулятору; на этом фоне вопрос: «Когда вернешь долг?» — кажется уже бестактным, мелочным.

Другой вариант: манипулятор просит о некой услуге именно своего кредитора, причем выбирается услуга, которая для того не слишком обременительна. Например, у кредитора есть доб­рый знакомый — врач, и манипулятор просит, чтобы этот врач принял его тетку. Вскоре выясняется, что тетке «стало хуже» после начатого лечения и часть вины за это поневоле ложится на кредитора. «Тоже мне! — говорит манипулятор. — Нашел лекаря!» Теперь кредитору неловко напомнить о долге из-за чув­ства вины.

Манипуляции весьма разнообразны по технике и целям; ма­нипуляторы не обязательно действуют по осознанному плану, — у некоторых это происходит «как-то само собой», подсознатель­но, так что они искренне обижаются, если их уличают в нечест­ной игре. Иногда лишь в процессе длительного психологическо­го тренинга человеку удается открыть глаза на то, что в его ма­нере общения — масса не замечаемых им, ставших привычными . манипулятивных «ходов». Однозначно отрицательное отноше­ние к манипулятивной тактике общения было бы, очевидно, не­верным. Потребность «выигрыша» во что бы то ни стало, безус­ловно, отражает эгоцентризм субъекта, однако эгоцентричны ведь не только корыстные, жестокие и холодные люди, но и люди глубоко не удовлетворенные жизнью, несчастливые. И воспи­танному человеку приходится подчас закрывать глаза на нечес­тным путем вырываемые манипулятором «поглаживания», на его потуги самоутвердиться в жизни хотя бы за счет удовлетворения: ну вот, опять удалось пристроиться «сверху»... В иных случаях манипулятор жалок, и многие подыгрывают ему из жа­лости.

Манипулятивная тактика подчас улавливается и в действи­ях партнера, который лишен эгоцентрических побуждений и поступает подобным образом, помышляя о благе собеседника. Так подчас работает психотерапевт со своим пациентом или вос­питатель со своим воспитуемым. Сказать о них, что они «мани­пулируют» людьми, будет верно лишь в том случае, если ими движут своекорыстные интересы. А поскольку это не так, их искусный контакт с пациентом или учеником относится не к манипулятивному, а к игровому уровню общения, о котором речь впереди.


^ Стандартизованный уровень

Этот уровень опять-таки занимает промежуточное положение между примитивным и конвенциональным: резко отличаясь от примитивного и манипулятивного, он «недотягивает» до кон­венционального по той причине, что подлинного ролевого взаи­модействия при нем не происходит. Как видно из самого назва­ния этого уровня, общение здесь основывается на неких стан­дартах, а не на взаимном схватывании партнерами актуальных ролей друг друга и постепенном развертывании каждым из них своего «ролевого веера». Другим названием этой формы обще­ния может быть «контакт масок».

Фаза направленности на партнера здесь неудовлетвори­тельна в связи с тем, что подлинного желания контакта или под­линной готовности к общению не отмечается. Нерасположен­ность к контакту может иметь множество причин. Вот некоторые из них: чувство обиды и недоверия (хочется отгородиться от партнера), страх общения (потому что по прошлому опыту оно чаще приносило разочарования и обиды, чем радость), лень - в отношении общения (потому что человек «экономит» душевные силы, которые надо потратить на другого, вступая с ним в контакт), безразличие к другим (человек слишком занят собой, либо высокомерно убежден, что он «выше» окружающих), нако­нец, просто усталость (не хватает сил на контакты).

В любом случае эта нерасположенность к общению вступа­ет в противоречие с существующими нормами человеческого общежития, обязывающими к контактам. Общаться принято, но неохота. Как бы найти способ общаться не общаясь?.. Такой способ есть: надо «надеть маску». Последние слова можно было бы написать и без кавычек: человек располагает «нервно-мус­кульным гримом», он может придать лицу, тону, позе, жестику­ляции определенные характеристики, которые, по существу, ни­чем не отличаются от надевания настоящей маски или маска­радного костюма. Итак, в этой фазе человек не готовится к партнерству, а надевает маску, с помощью которой надеется обойтись минимумом усилий (да и минимумом контакта).

Это может быть, условно говоря, «маска нуля», основной смысл которой выражается словами: «Я вас не трогаю — вы меня не трогайте». Таковы маска безучастности, маска вежли­вости, маска любезности. Встретить эти маски можно ежеднев­но: например, в городском транспорте. Существуют определен­ные стандарты выражения лица при поездке в переполненном автобусе. Тот, кто не удерживает эту маску на лице (раздражен­ный, пьяный, не в меру развеселившийся человек), непременно поймает на себе косые взгляды окружающих.

Есть «маска тигра»: чтобы боялись. Такова маска агрессив­ности, которую можно увидеть на лице подростков, объединив­шихся в уличную компанию. Или маска высокомерия, маска не­приступности, — их иногда носят люди, от которых зависят дру­гие, и любопытно: чем ниже истинный социальный ранг такого субъекта, тем неприступнее он выглядит (швейцар ресторана, официантка, водитель такси, приемщик ателье и т. д.).

Есть «маска зайца»: чтобы не навлечь на себя гнев или на­смешку сильных. Маску робости надевает подчиненный перед дверью кабинета вспыльчивого начальника. Маска угодливости появляется на лице просителя, стучащегося в эту дверь. Есть даже «маска клоуна»: ею заранее прикрывают лицо, чтобы не быть принятым всерьез. Таковы маска бесшабашности, маска чудаковатости, маска простодушия: их иногда встречаем на лице того, кто вне очереди протягивает свой чек продавцу за прилавком.

Существует и особая маска уязвимости; она гласит: «не тро­гайте меня, без вас тошно» или «мне плохо, а тут еще вы приста­ли со своими разговорами». Это выражение лица бывает, напри­мер, у тяжело заикающихся перед тем, как им предстоит всту­пить в контакт, и их можно понять: ведь процесс говорения видится им как мука и позор.

Стало быть, маска «готова» уже в первой фазе контакта. Во второй — в фазе отражения партнера — субъект, в первую очередь, озабочен тем, «чего ему (партнеру) от меня надо». Это сводит восприятие актуальной роли другого человека к оценке лишь того, насколько он «опасен», т. е. насколько активен в сво­ем стремлении «снять с меня мою маску». Одновременно субъекта беспокоит, соответствует ли он принятым стандартам внешнего вида, тона, манер, иначе говоря — «не видно ли парт­неру чего-то еще, кроме моей маски (что крайне нежелатель­но)»; к этому и сводится восприятие себя глазами другого. Не­чего и говорить, что при такой настроенности субъект ни парт­нера, ни себя его глазами по-настоящему не видит — да и видеть не хочет! Ведь у него скорее побуждение создать видимость кон­такта, чем вступить в контакт.

В третьей фазе — взаимоинформирования — маска как бы заостряется, делается подчеркнутой; тем самым субъект «ин­формирует» партнера о своем стремлении как можно скорее свернуть контакт, жестами «говоря» ему: «Я вас не трогаю — вы меня не трогайте», или «Проваливайте, пока вам не доста­лось», или «Я на минутку, сейчас исчезну, извините», или «Что возьмешь с такого, как я», или, наконец, «Мне плохо, а тут еще вы со своими разговорами». Беседа может иметь благоприятный смысл для субъекта, но конгруэнции все же не происходит: «ро­левой веер» субъекта скрыт за маской. И собеседника охваты­вает неприятное чувство: он ничего худого не сказал, напротив, а с ним как-то... не по-человечески. Другими словами, даже кон­груэнция здесь напоминает конфронтацию. В случае же дей­ствительной конфронтации только побелевшие губы или по­красневшие уши человека в маске выдают бурю его чувств, маска каменеет; в лучшем случае одну маску сменяет другая (на­пример, «маску клоуна» — «маска тигра»), а подлинного обще­ния все равно нет.

Нет его и в четвертой фазе: отключение от партнера ка­кое-то деревянное, безэмоциональное, если даже вежливое, то излишне церемонное, так что у собеседника остается о нашем субъекте неприятное впечатление — тяжелый, неискренний, скрытный человек, а за скрытностью, возможно, прячутся на­мерения... А как еще отнестись к человеку, если он держится столь странным образом, а не живо и естественно?

Такое суждение о «человеке в маске» зачастую легковесно и ошибочно. Есть немало людей, надевающих на себя маски из мучительной застенчивости и неуверенности в себе. Иногда требуется немалый жизненный опыт, чтобы сразу отличить мас­ку безразличия на лице самоуверенного хама и на лице стесни­тельного чудака, — насколько сходной бывает «поверхность». Встречаясь с партнером в маске, мы непроизвольно надеваем ее и сами, а это, как уже говорилось, мешает правильному воспри­ятию другого человека. Контакт масок — самый яркий пример так называемого «формального общения». Чтобы сделать его хотя бы чуть-чуть менее формальным, искушенные в контактах люди набираются терпения и прибегают к исполнению актер­ской роли.


^ Игровой уровень

Теперь мы перешли к уровням общения, которые располага­ются «над» конвенциональным, т. е., обладая полнотой и чело­вечностью последнего, превосходят его тонкостью содержания и богатством оттенков. Этими качествами отличается среди прочих игровое общение.

В фазу направленности на партнера здесь не просто встро­ена забота о том, чтобы он имел принципиальную возможность пристройки «рядом». Здесь заранее есть живой интерес к лич­ным особенностям собеседника, к его «ролевому вееру», причем интерес не своекорыстный, а проникнутый симпатией к челове­ку. Этот особый нюанс контакта — интерес к другому — при­вносит в предстоящее общение дух праздничной приподнятости. Так чувствуем мы себя, приглашая кого-то нравящегося на танец, либо усаживаясь перед телевизором в предвкушении хо­рошего фильма, либо берясь за газету с незаполненным крос­свордом. Из сказанного следует, между прочим, что на игровой уровень общения (как и на другие высокие уровни) мы выходим лишь с теми людьми, которых хотя бы немного уже знаем и с которыми нас связывает определенное чувство — если не вза­имное, то, по крайней мере, еще не омраченное обидами и разо­чарованиями.

В фазе отражения партнера это чувство обеспечивает нам обостренное восприятие его «ролевого веера» с особой чувстви­тельностью к его индивидуальным ролям. Что касается схваты­вания собственной актуальной роли его глазами, то здесь нам свойственно приписывать собеседнику интерес и доброжела­тельность, присущие в таком контакте нам самим. Кстати, заин­тересованность — наша собственная и приписываемая партне­ру — вполне законна. Разве человек менее интересный объект, чем природа (например, озеро, вулкан, обитатели океана) или техника (схема, прибор, автомобиль), или произведение искус­ства (картина, статуя, звучащая музыка)? В сущности, любой встречный полон проблем и загадок как явление высочайшего уровня сложности, — мы просто забываем об этом, оглушенные своими хлопотами, обидами, подозрениями или усталостью. Но об этом не забывают (и напоминают нам) большие поэты, такие как Уолт Уитмен или Александр Блок. Вообще, об этом изо дня в день напоминает нам искусство. Даже смотря посредственный фильм, где все-таки нас побуждают исследовать движения души ничем не примечательного персонажа, мы отчасти сливаемся с ним: ведь в нем есть что-то симпатичное, «наше»... Но выходя на улицу или на лестничную площадку, мы вдруг утрачиваем способность видеть «наше» в других. Можно умом признавать: да, человек, вообще, не менее сложен и интересен, чем, скажем, атом; а вот в сердце ничто не шевелится, и мир людей «сереет» на глазах... Зато сколько радости, когда на этом «сером фоне» возникает кто-то, вызывающий симпатию, будящий в нас учас­тие, интерес! Легче всего уловить специфику игрового уровня общения, обратившись к психологии влюбленности. Имеются в виду не обязательно отношения полов; это понятие шире. Можно быть влюбленным в преподавателя, в живущего по соседству одинокого старика, в чужого ребенка, в киноактера, знакомого только по экрану...

В третьей фазе контакта — фазе информирования партне­ра, или взаимоинформирования, — «игровой» уровень общения целиком подтверждает свое название. Субъекту хочется быть интересным для своего партнера, и он непроизвольно «играет», чтобы «интересно выглядеть». Взгляните на лицо девушки, ког­да она беседует с нравящимся парнем: это не то лицо, что дома, на кухне... Да и парень смотрится не так, как в своей компании или на волейбольной площадке. Здесь не обязательно сразу по­нравиться партнеру: главное — заинтересовать, заинтриговать его, а для этого надо чрезвычайно чутко улавливать его реакции в беседе, следить за его «ролевым веером» и контролировать собственный, чтобы не испортить игру бестактностью, поспеш­ностью, неповоротливостью или излишним напором.

«Играют» в этом смысле по-разному. Можно радостно разде­лять суждения собеседника: наполовину от души, наполовину из потребности удержать, не разрушить приятный контакт. Та­кова конгруэнция на этом уровне общения. Ценность возник­шей человеческой связи — на первом месте. То, с чем не согла­сен, хочется обдумать отдельно, в одиночку: а вдруг я неправ, а прав мой симпатичный собеседник? С выводами спешить неза­чем; неспроста же он мыслит так, а не этак; что-то за этим сто­ит. Несогласие — повод для дальнейших встреч и разговоров.

Можно пойти и на конфронтацию с партнером: поддеть его, заставить удивиться, разозлиться, сконфузиться — все это для того, чтобы чуть больше раскрылся его «ролевой веер»; при этом вы сами временно пытаетесь спрятаться за масками или актер­скими ролями. Это внешне похоже на манипуляцию, но испы­тываемые вами чувства к партнеру существенно меняют дело. Ведь манипулятор равнодушен или недружелюбен к другим, выигрыш и самоутверждение для него самоцель, огорчение партнера его только радует. Здесь же все строится на неравно­душии к партнеру, и он, интуитивно это чувствуя, готов про­стить вам иные «уколы». Когда психотерапевт «переигрывает» пациента либо невеста — жениха, это делается в интересах по­следнего; нередко человек втайне ждет и надеется, чтобы кто-то, превосходящий его остроумием, но относящийся к нему вполне доброжелательно, «обыграл» его и тем самым «встрях­нул». Лишь в редких случаях человек не в состоянии отличить неравнодушного к нему «игрока» от манипулятора.

Партнер игрового общения то неявно, то открыто дает вам понять, что для вас обоих возможны и желательны любого типа пристройки друг к другу. Пристраиваясь «сверху» в каком-то эпизоде диалога, он не вызывает у вас чувства униженности — это скорее чувство азарта, игрового соперничества. Иначе и быть не может: ведь вы не безразличны партнеру и ваше униже­ние искренне огорчило бы его самого. Он не стремится к само­утверждению за ваш счет, а зовет к игре — к столкновению сил, различающихся натур, вкусов, мнений, чувств. Он хочет, чтобы вы, сбросив апатию, недоверие и робость, проявили себя ярко, во всей красе, со всеми слабостями (которые в этом контексте общения заведомо простительны), но и со всеми своими досто­инствами. Поэтому здесь уместны и злое пародирование, и мет­кая насмешка, и высказывания, ставящие другого в тупик, — словом все, что на более низких уровнях общения привело бы просто к ссоре. Конфронтация на игровом уровне общения со­поставима с ссорой влюбленных, отлично чувствующих друг друга.

После сказанного становится понятнее необычная мысль Ф. Шиллера в одном из его «Писем об эстетическом воспита­нии»:

«Человек только там играет, где он человек, в полной мере, и только там он человек в полной мере, где он играет».

У К. С. Станиславского есть удивительное напутствие акте­ру: «Играй не себя — играй партнера». Речь, понятно, идет не о том, чтобы актер, которому поручена, например, роль Гамлета, в сцене с Полонием переставал быть Гамлетом и перевоплощал­ся вдруг в Полония. Речь о другом: Гамлет в сцене с Полонием уже не тот, что в сцене с Офелией или королевой-матерью. Вза­имодействие с данным конкретным партнером должно прида­вать неповторимые оттенки игре актера-Гамлета, ибо на сцене, как и в жизни, один человек при полноценном контакте непре­рывно отражается в другом. Актер-Гамлет, взаимодействуя с актрисой Петровой в роли Офелии, выглядит не совсем так, как с актрисой Ивановой в этой же роли. Более того, его сегодняш­нее исполнительство в ансамбле с Петровой не совсем таково, как во вчерашнем спектакле, поскольку оба нынче в несколько ином настроении, и это придает их взаимодействию новые от­тенки. В оттенках, в едва уловимом творческом «чуть-чуть» и заключена пронзительная правда, жизненная достоверность актерской работы.

В общении на игровом уровне партнеры «играют друг дру­га», «отражаются друг в друге» подобно отличным актерам, хо­рошо усвоившим уроки Станиславского. И в их контакте непре­менно возникает «второй план» — то, что чувствуется, но не называется словами, ибо выразить это в словах может лишь поэт (а подчас и поэзия в этом бессильна — уместнее музыка). Вообще, можно сказать так: в игровом общении присутствует дух музыки, музыкальной драматургии.

Вероятно, поэтому на игровом уровне четвертая фаза кон­такта — фаза взаимоотключения — не требует обоюдного ис­полнения прощальных ритуалов; можно обойтись без них, «от­пустив» друг друга взглядом, неуловимым жестом, прикоснове­нием... Партнерам все ясно без слов; если и исполняется ритуал прощания, то делается это в ироническом ключе, с подтекстом: «Мы-то оба знаем, что, раскланиваясь или пожимая друг другу руки, немного валяем дурака, театрализуем наше прощание».


^ Деловой уровень

Еще один уровень диалога, располагающийся выше конвен­ционального, — деловое общение. Имеются в виду не просто «деловые контакты» как род человеческих занятий. Реальные деловые контакты совсем не обязательно протекают на «дело­вом уровне», о котором сейчас пойдет речь; они нередко выгля­дят как общение на манипулятивном или стандартизованном уровне. Особенности собственно делового общения раскрыва­ются опять-таки при анализе содержания фаз контакта.

В первой фазе (направленность на партнера) собеседни­ку, конечно, заранее обеспечивается возможность пристройки «рядом». Но, кроме этого, партнер вызывает особый интерес как участник совместной деятельности, как человек, который мо­жет помочь, или тот, кому необходима ваша помощь в интере­сах общего дела. Это сразу создает особый род близости, знако­мый каждому, кто имел случай оценить радости дружной рабо­ты «ли сотворчества, л

Во второй фазе (взаимоотражение) партнеры верьма зорки и чутки друг к другу, но это качественно иная обостренность восприятия, чем на игровом уровне. Здесь наше внимание при­влекает не столько «ролевой веер» собеседника (и собственный «ролевой веер» его глазами), сколько степень его умственной и деловой активности, его включенности в общую задачу. Поэто­му в таком контакте люди подчас перестают думать о том, как они выглядят и какие свои индивидуальные роли раскрывают перед партнером: это не столь важно; на первом месте — дело. То же происходит в третьей фазе (взаимоинформирование).

Вот встретились двое ученых: они обсуждают профессио­нальную проблему, между ними завязывается дискуссия. Оба так увлечены предметом разговора, что со стороны могут выглядеть комично: один, пытаясь получше сформулировать ;мысль, закидывает голову назад и переходит на фальцет; второй выражая решительное несогласие, приседает, хлопает ру­ками по бедрам,.. И тот и другой отлично умеют выглядеть со­лидными и представительными, когда надо, но сейчас им не до этого. Обоим важна истина, и совместные поиски ее отодвига­ют далеко на задний план все, что имеет отношение к собствен­ному «Я» каждого из них. Это придает особый привкус спору-конфронтации, протекающей на деловом уровне общения. Кто именно прав — я или собеседник, — не имеет серьезного значе­ния; я готов отказаться от своей точки зрения, если мне дока­жут мою неправоту; столь же честны, я верю, помыслы собеседника. И если мы не сошлись во взглядах, это не повод к взаим­ной неприязни, а лишь повод к «домашнему анализу» всего, о чем мы говорили, и к возобновлению дискуссии. Личная обида, переживаемая кем-то после подобной конфронтации, изоблича­ет неподлинность имевшего место делового общения: оно опре­деленно не было деловым — по вине партнера или по вашей соб­ственной. Возможно, под видом делового общения один из парт­неров пытался манипулировать другим; тот, кому это удалось, удовлетворен; проигравший обижен... Но не истина, не дело было превыше всего в случившемся споре!

Маститый ученый, имеющий большой опыт в организации «круглых столов» и «мозговых штурмов» на животрепещущие научные темы, рассказывал автору этих строк: «Работа идет продуктивно, если за столом 6-8 человек, а вокруг никого боль­ше. Но если те же толковые люди вместе со своим столом поме­щаются на сцену или находятся под прицелом телекамер, — если, иначе говоря, появляется аудитория, обычно все идет на­смарку: нет ни свежих идей, ни внезапных озарений, ни остро­умных доказательств: участники начинают заботиться о том, как они выглядят, эффектно ли говорят, и это мешает поискам истины». Вот отличная модель того, как с делового уровня об­щения люди (в данном случае из невинного тщеславия) порой скатываются на стандартизованный и манипулятивный.

Деловое общение совсем не обязательно иллюстрировать спором ученых мужей. Вообразим себе двух механиков, заня­тых ремонтом и сборкой сложного агрегата, или художников, совместно создающих декоративное панно, или космонавтов, выполняющих свои задачи на орбитальной станции. В любом случае наблюдаем одно и то же: «Я» человека отодвинуто назад: на первом месте — дело. Кто-то в сердцах может обругать дру­гого — и преобиднейшим, казалось бы, образом, а обид нет, «ин­цидент исчерпан» уже через секунду, ибо заниматься своей лич­ностью или личностью партнера в этой «надличной» (любимое слово А. Эйнштейна) ситуации глупо, да и некогда. Но есть и в деловом общении свой «второй план»: поэтический, «музыкаль­ный», как на игровом уровне.

«Музыка» возникает оттого, что личности, отодвинутые на­зад, здесь тем не менее соприкасаются и при всем их возмож­ном несходстве объединяются: общим делом, общей заботой, совместным поиском истины или поиском выхода из трудных положений. Происходит это сближение без специальных уси­лий партнеров и даже в обход их сознания. Слетал пилот Ива­нов в нелегкий рейс со штурманом Петровым — и ни о чем-то, кроме дела, словечком не перемолвились, а вот встретились через год — и чувства друг к другу почти братские... Работали инженер Михайлова и инженер Александров над общим проектом — и было им не до игр, которые так волнуют молодых муж­чину и женщину, а кончилось дело вступлением в брак...

Общаясь на деловом уровне, люди выносят из контактов не только определенные зримые «плоды» совместной деятельно­сти, но также исключительно стойкие чувства взаимной привя­занности, доверия и теплоты. Или, напротив, почти неустрани­мые антипатии друг к другу! Ведь в деле человек раскрывается с наиболее существенных сторон. Артистизм, обаяние — все это чудесно, но в это можно и сыграть, а дело — оно отметет игру и выставит в человеке все, чем он является в действительности. Смешные его стороны (закидывание головы, фальцет) или чер­ты малоприятные (грубость, вспыльчивость) перестают казать­ся первостепенными, если с этим человеком испытываешь на­стоящее «чувство локтя». Его неумение красиво говорить иску­пается, как мы убеждаемся, работая вместе, способностью тонко чувствовать, искренне сопереживать.

Если общение на игровом уровне празднично, то на деловом оно много будничнее. Есть люди, не научившиеся «играть», зато умеющие работать, сотрудничать, да так, что залюбуешься...

Особые, обычно неявные связи, объединяющие людей в их совместной работе, определяют и характер четвертой фазы кон­такта — фазы взаимоотключения. Здесь не место ни церемон­ности, ни пышности в выражении чувств, но за внешней сухова­тостью прощаний (как, впрочем, и встреч) чувствуется тепло­та. Эта атмосфера межличностных отношений сотрудников неплохо передана в одной из популярных в недавнем прошлом песен:

Уходишь «Счастливой Приходишь — «Привет!»


^ Духовный уровень

Высший уровень человеческого общения — духовный — столь же трудно уложить в точные определения, как трудно дать «научный» ответ на вопрос, что такое любовь. Мы сочтем свою задачу выполненной, если наметим хотя бы некоторые внешние контуры этого явления; сущность же его невозможно передать вне самого контакта на духовном уровне. Точно так же нельзя «передать» сущность поэмы или сонаты, рассказывая о них, а не читая или исполняя произведение.

Формальное (и заведомо обедненное) описание духовного уровня общения мы будем основывать на анализе фаз конфлик­та, как это делалось в предыдущих случаях. Здесь, однако, для любой фазы контакта характерно следующее: партнер воспри­нимается как носитель духовного начала, и это начало про­буждает в нас чувство, которое сродни благоговению. Пояс­ним сказанное примерами.'

Вступая в духовный контакт с пожилым собеседником Икс, мы, конечно, отдаем себе отчет в том, что он не более чем чело-­век; одни угадываемые особенности его личности и биографии вызывают уважение, другие оставляют нас равнодушными, тре­тьи, может быть, настораживают или решительно не нравятся. Но есть в Иксе, в его облике и словах что-то такое, что побуждает нас видеть в нем большее, чем единичного человека: он предста­ет перед нами как воплощение рода человеческого, и его судьба «читается» как судьба Человека вообще, а в особенности — Че­ловека определенной эпохи. Мы чувствуем: он мудр, и эта муд­рость значима для нас, его совесть и разум бились над пробле­мами, стоящими перед каждым человеком (и перед нами тоже). Он не решил многих проблем, но, по крайней мере, отделил для себя истинные от мнимых и необычно, очень по-своему формулирует эти истинные проблемы. Он много пережил и пе­редумал — ив нем привлекательна мудрость опыта. Он стар — и в нем нас трогает мудрость старости. Мы благоговеем именно перед этими началами в нем, а не перед ним самим как конкрет­ным лицом (в этом плане с нас достаточно уважения и чутко­сти). Благоговение перед конкретным лицом — подданного пе­ред монархом, верующего перед епископом, меломана перед знаменитым пианистом — отнюдь не доказывает «духовности» благоговеющего. Впрочем, люди, к благоговению вообще не спо­собные, почти всегда бездуховны.

Мы взяли самый, так сказать, легкий пример духовного кон­такта. Через всю историю литературы проходят образы мудрых стариков, коим почтительно внимают молодые люди, томимые «духовной жаждой». В действительности партнером духовного

общения может стать любой человек, если в нем хотя бы на вре­мя вспыхивает «искра Божья». Ни возраст, ни пол, ни образова­ние, ни степень начитанности роли не играют.

Можно вступить в контакт на духовном уровне с маленьким ребенком, когда его занимают не конфеты и игрушки, а загадки мироустройства, проблемы добра и зла, тайны языка, поэти­ческие или музыкальные образы. Контакты на духовном уров­не нередки между подростками и между юными людьми обоего пола, — ведь у них возраст личного, гражданского и духовного самоопределения, возраст постановки задач и сверхзадач начи­нающейся взрослой жизни. Духовное общение между женщи­ной и мужчиной, лежащее в основе любви между ними, воспе­вается поэтами от древнейших времен до нынешних. Дружба, построенная на духовном контакте, нередко сохраняется на всю жизнь. Радости духовного общения привлекают людей в дискус­сионные клубы и кружки по интересам, в литературные объеди­нения, театральные и художественные студии.

Можно с уверенностью сказать: тот, кто считает духовное общение привилегией «культурной элиты» и любит рассужде­ния на тему, кто «дорос», а кто «не дорос» до такого общения, — в лучшем случае сноб, а в худшем — сам человек бездуховный. Марк Твен метко сказал, что с крупным человеком и вы чувству­ете себя крупней, а ничтожество обязательно даст вам понять, какое вы сами ничтожество. Ценя духовное начало в другом, мы развиваем его и в себе. Развив его в себе, еще больше ценим его в других, причем крупицы духовности радуют нас так же, как ее залежи. Это ведь не тот «объект», который поддается взвешива­нию и измерению... На редкость нравственно поступали пред­ки, с теплом и уважением относясь не только к своим мудрецам, но и к своим юродивым!

Фаза взаимонаправленности партнеров на духовном уров­не общения проникнута не просто интересом и симпатией к собеседнику и не только предвкушением захватывающего раз­говора. Вдобавок к этому здесь есть вера в возможность при­близиться в беседе к постижению подлинных ценностей суще­ствования. Собеседник любим нами уже за то, что с ним можно оторваться от обыденной работы своего сознания. И эта любовь настраивает нас на своего рода пристройку «снизу». Но духовное общение не может быть односторонним: либо его нет, либо в него вовлечены оба партнера. И так как оба заранее готовы к пристройке «снизу», это создает особую доверительно-вооду­шевленную, «трепетную» атмосферу контакта. >

В фазе взаимоотражения, а затем взаимоинформирования собеседники чрезвычайно чувствительны к душевному состоя­нию друг друга, к малейшему «повороту» мысли друг друга .Они настолько растворены один в другом, что один способен закон­чить фразу, начатую другим. Оба высокоспонтанны (открыты, порывисты) и побуждают друг друга к спонтанности. Поэтому при внезапно пришедшей в голову важной мысли один горячо перебивает другого, но другому это не кажется бесцеремонно­стью; он, напротив, рад охватившему собеседника вдохновению. Свобода самовыражения для обоих безгранична: тот, кого пере­били, сознает свое право перебить партнера при таком же соб­ственном порыве. Дух конгруэнции витает над головами гово­рящих, даже когда они спорят — неистово схватываются при каком-то расхождении. Расхождение для обоих мучительно и должно быть устранено — вот причина их горячности. Вспом­ним для контраста: при «контакте масок» даже конгруэнция на­поминает конфронтацию. Здесь наоборот.

Подавленность, уязвленность, беспомощность партнера в изложении мысли — все это вы воспринимаете здесь как соб­ственное огорчение. Схваченная вами неправота собеседника требует от вас отдачи всех душевных сил, чтобы заставить его убедиться в своей неправоте. Его упорные заблуждения (вер­нее, то, что вам кажется таковыми) оставляют в вас чувство тре­воги, а далее, в «домашнем анализе» всего сказанного, вы мно­гократно возвращаетесь к его и своим доводам, ставя перед со­бой вопрос: «А может, это я неправ? А может, я его не так понял?..»

Фаза взаимоотключения партнеров бывает на духовном уровне общения изрядно затруднена. Столько хочется еще ска­зать друг другу, что расстаться, кажется, невозможно. И вот люди, не только молодые, но и старые, готовы в течение целой ночи провожать один другого домой. («Теперь я вас провожу...» «А теперь — я вас..»), чтобы только всласть и окончательно обо­им выговориться. Но духовно активный человек никогда не может выговориться «окончательно», и контакт обычно прерыва­ется из-за обоюдной усталости или под напором неотложных житейских обязательств каждого. При этом люди благодарны друг другу и за взаимопонимание, и за разногласия. Если они немного сентиментальны, то не стыдятся выразить эту благо­дарность. Если суровы, она все равно чувствуется во взгляде, рукопожатии, особом прикосновении...

Как видим, духовное общение соединяет в себе самые при­влекательные черты игрового и делового (живой интерес к лич­ности партнера, взаимное побуждение к спонтанности, совме­стный поиск истины, обоюдное стремление к согласию). Но к этому оно прибавляет еще что-то свое, необычайно сильное, де­лающее контакт незабываемым. Позволим себе чуть перефра­зировать приводившиеся слова Ф. Шиллера: человек только там человек в полной мере, где он духовен... Но Шиллер вовсе не нуждается в «поправках»: понятие «играть» в контексте его рассуждений сливается с понятием «быть духовным»!

Духовность имеет разные ступени, причем «лестница» выст­раивается поистине бесконечная. Лучше даже сказать, что здесь множество лестниц: ведь это не спорт, где один человек может занять ступеньку повыше, чем другой... (Бессмысленно спрашивать, например, «кто выше» — Пушкин или Лермонтов, Бах или Гендель; ответ будет «детским»: «Оба выше!») Высоты духа неизмеримы, у какой бы лестницы мы ни стояли. Но, ог­рубляя реальность, можно все-таки указать на два «сорта» ду­ховности: незрелую и зрелую. Об этом есть редкое по глубине высказывание в письмах выдающегося русского физиолога А. А. Ухтомского:

«Пока человек не освободился еще от своего Двойника, он, соб­ственно, не имеет еще Собеседника, а говорит и бредит сам. с со­бою; и лишь тогда, когда он пробьет скорлупу и поставит центр тяготения на ЛИЦЕ ДРУГОГО, он получает впервые Собесед­ника. ДВОЙНИК УМИРАЕТ, ЧТОБЫ ДАТЬ МЕСТО СОБЕСЕД­НИКУ.

В самом деле, воодушевление духовных контактов юности питается, в первую очередь, жаждой найти «второе Я» в мире (Двойника). И какова же радость молодых людей, когда они уз­нают себя в другом, — узнают до мелочей и до самых тонких

душевных движений! В эти мгновения душа «выговаривается», а значит, впервые живет полной жизнью. ^ Ведь личность, вооб­ще, обретает себя во всей полноте только тогда, когда она находится в диалоге с другой личностью. Точно сказано об этом у замечательного советского литературоведа М.М. Бахти­на: «Подлинная жизнь личности доступна только диалогиче­скому проникновению в нее, которому она сама ответно и сво­бодно раскрывает себя». Однако «самообретение» личности мо­жет стать концом духовного пути; грустно, если так; и эта грусть звучит в словах А. И. Куприна: «Лишь до семнадцати-восемнад­цати лет мила, светла и бескорыстна юношеская дружба, а там охладеет тепло общего тесного гнезда, и каждый брат уже идет в свою сторону, покорный собственным влечениям и велению судьбы». Если духовное начало в человеке с переходом к зрело­сти не оскудевает, дальнейший его путь в том, чтобы именно «поставить центр тяготения на лице другого», хотя этот другой «идет в свою сторону», для чего и надо «пробить скорлупу», то есть научиться видеть мир глазами другого — не близкого, не «Двойника», а ЛЮБОГО другого, в ком ощущается духовный порыв. Так обретают Собеседника и так начинается зрелая ду­ховность.

Распространено мнение, что духовный уровень контакта обя­зательно связан с заведомым отбором «высоких предметов» для разговора. Если мы ведем речь, например, о литературе, то это «духовное общение», а если о покупке одежды, то нет... В про­тивовес этому заметим: разговор о литературе может быть без­духовным, а о покупке одежды духовным. Духовность обеспечи­вается не отбором тем, а глубиной «диалогического проникно­вения» людей друг в друга. Беседа на самую бытовую и даже низменную тему может перейти на духовный уровень, если только тема послужила поводом для «проваливания» собесед­ников в глубины собственной души и души другого. Момент та­кого «проваливания» есть выход из обыденности жизни — и че­ловек вдруг осознает себя «дважды живым»: он существует в данной среде, в данном конкретном облике и в путах своей судь­бы, в недолгом биологически отпущенном времени, но также в сфере духа, в эпохе, в нескончаемой истории, в борьбе и разви­тии идей, чаяний, образов...


«Полифоничность» реального диалога

Мы попытались набросать различные контуры диалога в за­висимости от того, на каком уровне общения он развертывает­ся. Эта схема, удобная, как можно надеяться, для анализа кон­тактов, а еще больше — для самоанализа с поиском ошибок и неточностей в нашем повседневном общении, все же остается не более чем схемой. Приметой живого, реального диалога яв­ляется то, что он почти всегда протекает более чем на одном уровне или перескакивает с одного уровня на другой.

Описывая манеру общения, присущую примитивному парт­неру, мы уже отмечали, что его все-таки можно «воззвать» к более тонкому и человечному контакту. Жизненный опыт поне­воле научил его одевать маски; и пусть, скажем, маска вежли­вости плохо держится на его лице, — он способен, по крайней мере, стараться не грубить. Пусть он не умеет или поначалу ле­нится вникать в вашу актуальную роль и в свою роль вашими глазами, но, держа такого партнера на известной дистанции и при этом постепенно выказывая ему свое участие или дружелю­бие, вы можете добиться от него более пристального и вдумчи­вого взгляда, а заодно и большей сдержанности, большей пре­дупредительности. Ведь что такое разговор по-доброму, понят­но любому человеку. Если в его жизни не было приветливых родителей, воспитателей, то были хотя бы на короткое время какие-нибудь дружеские связи, научившие его не только «гнуть свое», но и вслушиваться, не только «использовать» партнера, но и сопереживать ему. Возможно, не удерживаясь на конвен­циональном уровне общения, он будет то и дело скатываться к примитивному, но возврат на более высокую ступень общения для него, в принципе, не исключен.

Тут следовало бы заметить, что в нашей стране давно канули в Лету «темные мужички», не владеющие никакими уровнями общения, кроме примитивного. Да и были ли они когда-нибудь?.. Со страниц русской классики встают чаще бесправные и ма­лообразованные люди, которым удобнее всего было прикиды­ваться примитивными перед любым барином. Так и шишек до­ставалось поменьше, и выгод побольше. Иначе говоря, полуак­терская игра в «неотесанного хама» была ничем иным, как их манипуляцией. В собственной среде, в близком кругу, с уважае­мым человеком «из своих» эти «неотесанные» обнаруживали, к удивлению и умилению беллетристов, способность не только к конвенциональному, но и к духовному уровню общения. После­дний, как уже подчеркивалось, определяется не образованием, а складом ума, силой нравственного чувства, самоиронией и эстетическим чутьем. Вспомним в этой связи о некоторых геро­ях Н. С. Лескова, выросших в нищете и невежестве, но несущих в себе свет духовности.

Сегодняшний «примитивный» партнер зачастую тоже мани­пулятор. Примитивные формы контакта, как это ни парадок­сально, характерны ныне скорее для ожесточенных вечной спешкой горожан, чем для жителей глубокой деревни. Помимо школы, клуба, радио, телевидения, библиотеки и т. д. — всего, что делает деревню отнюдь не такой уж «глухой», на человека там продолжают влиять вековые традиции сдержанности, при­ветливости, такта, хлебосольства, гостеприимства... И не раз случается, что горожанин, попавший в деревню, находит там для себя атмосферу общения, о которой забыл в городе.

Иначе говоря, в «примитивизм» партнера нет полной веры. По-настоящему примитивны бывают лишь люди с психически­ми нарушениями определенного («органического») типа: пере­несшие тяжелую травму головы или серьезное мозговое забо­левание, страдающие хроническим алкоголизмом, болеющие эпилепсией с частыми припадками и т. п. В остальных случаях партнер не столько примитивен, сколько позволяет себе быть таковым или изображает это в своекорыстных целях. Люди, как известно, несовершенны, и для каждого из нас возможно скатывание на примитивный уровень общения (достаточно вспомнить наши родственные и внутрисемейные ссоры...). Па­мятуя об этом, следовало бы учиться отвечать на примитивные выпады партнера не в том же духе, а как-то иначе, чтобы и парт­нер переменил тон. Это немалое мастерство, и, возможно, со временем ему начнут обучать в школах или вузах.

Законченный манипулятор, неспособный подняться в диало­ге выше манипулятивного уровня общения, также редкость. Как правило, человек, склонный к манипулятивному общению, спо­собен к контакту и на более высоких уровнях, включая духовный. Смотря с кем и в какой ситуации возникает контакт! Мно­гие персонажи Ф. М. Достоевского манипулируют собеседни­ками (и не только грубо, как Фома Опискин обитателями села Степанчиково, но и чрезвычайно тонко, как Грушенька — Але­шей Карамазовым). Однако нескончаемые напряженные разго­воры, «выяснения отношений», столь характерные для книг До­стоевского, представляют собой острую смесь манипулятивного общения с игровым и духовным. И это, безусловно, усиливает впечатление необыкновенной жизненности, правдивости взаи­моотношений между персонажами.

Обычно общение развертывается на нескольких уровнях од­новременно (один уровень явный, остальные скрытые) подобно тому, как в хоровой партитуре партии «движутся» каждая по своему нотному стану; временами скрытый уровень общения («подобный голос») становится явным и выходит вперед, дела­ясь даже единственным на известное время; но затем явным ока­зывается другой, а остальные приглушаются, прерываются или вовсе иссякают. Эта «полифоничность» реального контакта ха­рактерна не только для изощренных собеседников-интеллекту­алов, но и для всяких А и Б, случайно встретившихся на скамье парка.

Даже партнер «в маске» не так беден в общении, как это сле­дует из схемы. За маской угодливости мы можем почувствовать ненависть, за маской агрессивности — неуверенность в себе, за маской безучастности — любопытство и т. д. Кроме того, следу­ет учесть, что в реальных контактах партнер может вдруг снять загодя надетую маску или же, начав с контакта на любом уров­не, на ваших глазах надеть маску, показывая этим свою уязв­ленность, возникшее у него недоверие или негативное отноше­ние к вам.

Собственно говоря, даже контакт на духовном уровне фак­тически полифоничен: в нем есть эпизоды, когда один из парт­неров (или оба) опускаются до манипулятивного и даже до при­митивного уровня. Низшие уровни общения могут звучать в высших как «побочные голоса»: если невнятные, то мимолет­ные. Представим себе, к примеру, диалог мужа и жены, только что вернувшихся из театра. Они полны впечатлений и, перебивая друг друга, обсуждают потрясшую их игру актеров, спорят о замысле спектакля, снова и снова вспоминают отдельные ми­зансцены, интонации, паузы... Их общение, вне всякого сомне­ния, развертывается на духовном уровне.

Однако это люди, достаточно хорошо узнавшие друг друга, и оба уже располагают грузом взаимных обид, претензий и непод­твержденных ожиданий («идеальным» брак бывает только в мечтах). Поэтому в возражениях или суждениях мужа на тему спектакля жена может уловить дополнительный смысл. Ей чу­дится, например, что, высказывая определенную мысль, муж пытается взять реванш за свой проигрыш в их давнем споре или что он, хваля игру нравящегося актера, втайне пробует оправ­дать какой-то свой поступок перед женой... Возможно, ей это не только чудится: есть основания подозревать мужа в манипуля­ции (под прикрытием духовного общения он пытается психоло­гически или житейски «обыграть» жену). В ответ она может уколоть его ироническим замечанием или обидным намеком, что окажется на этот раз манипуляцией с ее стороны. Он, со своей стороны, может дать типично примитивную реакцию в виде грубой вспышки гнева. Если она ответит тем же, общение быстро соскользнет с духовного уровня на примитивный или ма-нипулятивный. Дорожа захватывающим и необыденным разго­вором, оба, однако, могут за счет юмора, великодушия и взаим­ной душевной теплоты перевести общение на игровой уровень, а затем вернуться на духовный.

Все это настолько типично для контакта двух привязанных друг к другу людей, что не нуждается, пожалуй, в подобных ил­люстрациях и комментариях. Иллюстрацией может служить вся мировая классика, а в особенности утонченная драматургия (образцами в этом смысле можно считать многие диалоги в пье­сах А. П. Чехова или Б. Шоу). Из сказанного можно сделать вы­вод о том, что такое, собственно, культура общения: она не в том, чтобы вести диалог с постоянной оглядкой (не скатить­ся бы, мол, на уровень ниже конвенционального), а в том, что­бы на любом уровне, возникшем в реальном разговоре, у обо­их собеседников сохранялась ВОЗМОЖНОСТЬ подняться на конвенциональный и вышележащие уровни вплоть до ду­ховного.

Вот почему культура общения не может быть сведена к сво­ду правил (подобных правилам хорошего тона); она обеспечива­ется интеллектуальной, эмоциональной и нравственной разви­тостью личностей, вступающих в контакт. Такие личности спо­собны к «коммуникативной импровизации» и следуют лишь ограниченному числу «правил», которые, впрочем, усвоены до степени автоматизмов. Их общение всегда творчество, и, пожа­луй, высоты, достигаемые в таком творчестве, ничуть не менее ценны, чем достижения в искусстве.


^ Что делает общение формальным

В массовых изданиях о «формальном» общении пишут обыч­но как о чем-то заведомо плохом: формальное значит бездуш­ное. В многоуровневой схеме диалога, которой мы пользовались на предыдущих страницах23, формальному (в этом негативном смысле слова) контакту соответствует «контакт масок», или стандартизованный уровень общения. Мы, однако, понимаем формальное общение значительно шире и не во всех случаях спешим его судить. Для нас наиболее существенно другое: на­сколько общение адекватно ситуации? Стандартизованное общение, если оно неадекватно ситуации, и впрямь неполноцен­но, но ведь жизнь полна ситуаций, когда наиболее адекватным оказывается именно «контакт масок».

Сопоставим две внешне сходные ситуации: приезжий вхо­дит в незнакомое кафе в маленьком городе или делает то же в городе с многомиллионным населением. В первом случае он окунется в атмосферу естественности и разговорчивости. Офи­циантка, буфетчица перебрасываются шутками с посетителями, а те — друг с другом. На незнакомца поглядывают с любопыт­ством. Нет ничего необычного в том, чтобы, подавая еду, офици­антка приветливо спросила: «Надолго вы к нам?» или «Вы изда­лека?» И на этот простой вопрос, легкий шаг к общению, ему хочется сделать ответный шаг: надутость неуместна.

Во втором случае персонал и посетители — в масках сдер­жанности, безучастности или приветливости; здесь все (кроме пар, компаний) незнакомцы друг для друга, и неуместно как раз привлекать к себе внимание развязностью, назойливым стрем­лением к контакту и т. п. Общение формально, да оно и не долж­но быть другим. Людей не связывает никакая предыстория вза­имоотношений. Вдобавок все торопятся. Можно требовать от официантки вежливости и внимательности, но нельзя рассчи­тывать на подчеркнутую теплоту с ее стороны. Поставим себя на ее место: сотни незнакомых лиц, и на каждое реагировать теплотой?.. Тепла не хватит. А дарить особым вниманием одних будет несправедливо по отношению к другим.

У каждого свой резерв душевных сил. А поскольку в боль­шом городе нам с утра предстоит масса случайных, ничего не значащих и скорее раздражающих контактов, быть «экономны­ми» в трате душевных сил — естественно и даже, пожалуй, по­лезно. Куда правильнее, находясь в автобусе, надеть маску и ограничиться знаками воспитанности («Разрешите? — Пожа­луйста», «Извините — Ничего страшного» и т. п.), чем навязы­ваться к незнакомому с вопросами («Вы, по-моему, сегодня пло­хо спали?») или признаниями («Знаете, меня очень волнует вы­ражение ваших глаз»).

Стандартизованное общение весьма уместно и во многих других ситуациях (между тем как всякое иное в них неумест­но). Вообразим себе сдачу караула или иные воинские либо гражданские ритуалы... Представим себе, как в публичном мес­те нас пытается вывести из себя пьяный или распоясавшийся субъект: маска сдержанности, невозмутимой вежливости здесь подчас единственный способ избежать глупого скандала и не уронить при этом собственного достоинства. Поставим себя на место официального лица, осаждаемого возбужденными грубы­ми посетителями или беспардонными просителями; иной раз скрыться под маской — лучшее средство остудить их пыл и при­звать их к порядку. Итак, стандартизованное общение не обяза­тельно примета злых и холодных людей; об этом следует по­мнить, чтобы оценивать собеседника реалистически, не впадая в крайности.

Однако, как уже говорилось, формальное общение следует понимать шире, не просто как стандартизованное. В сущности, любое ограничение, налагаемое ситуацией или чувствами парт­неров на их контакт, делает этот контакт хотя бы отчасти фор­мальным. Один немецкий философ и психиатр как-то сказал, что дружеские контакты представляют собой «битву за безгранич­ную искренность». Можно в этой связи высказаться так: пока хотя бы один из партнеров чувствует, что его искренность или искренность собеседника неполна, ограничена, в их контакте сохраняется примесь формального общения.

Контакт масок означает ограничение, накладываемое на уча­стие собственно личностей в диалоге (маски заменяют лично­сти), и это — первый, самый яркий, но не единственный случай формального общения. Вторым случаем можно считать любое ограничение в позициях контакта. Беседа начальника с подчи­ненным, преподавателя со студентом, старика с подростком обычно предусматривает пристройку «сверху» со стороны пер­вых. Смена позиций, как правило, неадекватна ситуации обще­ния, и попытки, скажем, ученика пристроиться «сверху» пресе­каются педагогом. Контакт может быть сколь угодно содержа­тельным и эмоциональным, но привкус формальности в нем сохраняется (и это вполне разумно). Когда двое друзей требуют друг от друга пристройки только «рядом» (сознательно избегая «детской» либо «родительской» позиции и критикуя один друго­го за малейшее проявление подобного), их общение также ста-новится отчасти формальным.

Когда конфликт двух людей исключает обмен «поглажива­ниями», и оба думают лишь о том, чтобы «уколоть» другого, — это третий случай формального общения. Но четвертым слу­чаем оказывается введенный с обоюдного согласия собеседни­ков запрет на «уколы». Контакт становится лицемерно-благо­стным, неполным в выражении эмоций, и «битва за искрен­ность» заранее проигрывается обоими партнерами.

Как уже подчеркивалось, люди в общении обмениваются не только явными, но и скрытыми знаками. Запрет на скрытые зна­ки или их сознательное игнорирование партнерами делают кон­такт «сухим», сближают его с «общением масок», и это — пя­тый случай формального общения.

Если контакт сводится к манипуляции одного субъекта дру­гим либо к взаимному манипулированию, перед нами шестой случай формального общения. Однако седьмым случаем оказы­вается запрет на манипуляции вообще. В контексте дружеских взаимоотношений односторонние и двусторонние манипуля­ции — невинные игры, «розыгрыши», подтрунивания — ожив­ляют контакт, подталкивают его к игровому уровню общения. Контакт с человеком чрезмерно серьезным или лишенным чув­ства юмора, безусловно, становится формальным.

Последующие случаи формального общения связаны с огра­ничением «ролевого веера» партнера (или обоих партнеров). Восьмой случай — ограничение репертуара индивидуальных ролей. Предположим, в дружеской беседе вам позволяется выс­тупать в позиции Родителя, но при этом вы не смеете исполнять роль Брюзги — разрешена только роль Снисходительного роди­теля. Общение при этом неизбежно «формализуется». Девя­тый случай — закрепление заданных межличностных ролей на фоне изменившихся взаимоотношений. Например, вы давно пе­рестали быть почитателем таланта Н. Н., но при встрече вынуж­дены исполнять эту роль, чтобы не обидеть человека. Десятый случай — закрепление вашей внутригрупповой роли. Напри­мер, за вами в компании закрепилась роль Весельчака, и хотя она опостылела вам, приходится ее исполнять — иначе знако­мьте засыплют расспросами: не болен ли, что случилось и т. п. Одиннадцатый случай — это ограничение, налагаемое на ис­полнение вами любых психологических ролей, кроме формаль­ной (в доме отдыха в вас видят только безликого Отдыхающего, в ателье — только Клиента, в кабинете начальника — только Подчиненного и т. д.).

Двенадцатый случай формального общения — это огран­ичение в тематике контакта. Предположим, есть тема, которой партнеры предпочитают не касаться. Даже если их беседы на все другие темы льются гладко и воодушевленно, упомянутое огра­ничение придает диалогу несколько натянутый характер.

Тринадцатый случай — ограничение, налагаемое на один из возможных уровней общения. Так, на определенном этапе влюбленности Он и Она, сбросив маски, готовы упоенно об­щаться на любом уровне, однако тщательно избегают примитивного уровня, боясь разочаровать друг друга. Далее они вступа­ют в брак, и эпизодические срывы к примитивному уровню ста­новятся для обоих неизбежными. Лишь теперь, столкнувшись с этим явлением друг, в друге, оба начинают отдавать себе отчет, что их прежнее, добрачное общение было в какой-то мере фор­мальным, т. е. ограниченным.

Из сказанного вытекает чисто негативное определение того, что можно было бы назвать общением неформальным: это об­щение, на которое не налагается ни одно из перечисленных ог­раничений. Но тогда ведь получается, что практически почти любое общение в чем-то ограничено, т. е. формально! Да, и с этим ничего не поделаешь. Людям свойственно стремиться к ничем не ограниченному общению («битва за искренность»). Но найти партнера, с которым это возможно, удается очень и очень немногим. Обычно мы «кочуем» от партнера к партнеру в поис­ках свободы от ограничений контакта. Но сняв одни ограниче­ния, сталкиваемся с другими. Например, с новым интересным собеседником можно обсуждать философские проблемы (к ко­торым глухи все другие ваши знакомые), но за это придется «заплатить» ограничением в позициях контакта: он пристраива­ется только «сверху».

Следует добавить к этому, что иногда мы довольно формаль­но общаемся... с самим собой. В тех внутренних диалогах, кото­рые составляют суть нашего сознания, мы, имея в качестве од­ного из партнеров собственное «Я», в качестве другого — вооб­ражаемого собеседника, подчас тоже не вполне искренни. Так, нередко в виде «Я-партнера» мы непроизвольно выставляем свой наиболее выигрышный «Я-образ», а в виде воображаемого другого — лицо, готовое понять и принять его со всеми недо­статками... Вот почему самым ярким эпизодом-неформального, предельно искреннего общения может оказаться в нашей жиз­ни ночная беседа со случайным попутчиком в поезде или сосе­дом по рыбной ловле, которого вы больше никогда не увидите. Этот собеседник отнесся к вам с глубочайшим интересом, но в то же время не позволил вам обмануть его, да и вам не дал обма­нуть самого себя на предмет того, «какой вы хороший»...

В поисках искренности и взаимопонимания, в стремлении человека к неформальному общению выходом представляется широкий круг контактов разнообразных лиц, включаемых в контакты, и, конечно; воспитание в себе терпимости ко всему «чужому» и «непонятному». Нелепо требовать от конкретного человека, чтобы он общался с вами именно так, как вам хочет­ся. Ограничения контакта невозможно устранить за счет бла­гих намерений: «Давайте позволим друг другу говорить все, что взбредете голову». Это ведь только игра... Если вы установили с кем-ли€ю неформальное общение (хотя бы относительно не­формальное), а затем вдруг наступило охлаждение со стороны партнера, это причиняет вам настоящую боль. Однако прихо­дится усмирять себя, вникать в причины разлада и предприни­мать тактичные попытки к новому сближению. Возмущаться и требовать внимания как «должного» означает лишь усугублять холод, возникший во взаимоотношениях. Следует также по­мнить, что партнер стремится к разнообразию общения, как стремитесь к нему вы сами. «Обижаться» на это, в сущности, неумно.

Сказанное имеет отношение к древнейшему искусству об­щаться. Это ведь одна из тех сфер, где действовать «неискусно» значит действовать попросту плохо. А плохо общаясь, мы трав­мируем людей и себя, формируем нездоровый «психологиче­ский климат».





Кэррол Е. Изард

^ ИНТЕРЕС—ВОЗБУЖДЕНИЕ КАК ФУНДАМЕНТАЛЬНАЯ МОТИВАЦИЯ24





страница7/22
Дата конвертации12.11.2013
Размер6,11 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   22
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы