Андрей Курпатов, Татьяна Девятова Мифы большого города с доктором Курпатовым icon

Андрей Курпатов, Татьяна Девятова Мифы большого города с доктором Курпатовым



Смотрите также:
  1   2   3   4   5   6   7   8
Андрей Курпатов, Татьяна Девятова – Мифы большого города с доктором Курпатовым.

ISBN 5-373-00394-8

«ОЛМА Медиа Групп» - 2006г.




Вместо введения от доктора Курпатова


В своих книгах я уже не раз поминал это старое ки­тайское проклятие: «Чтоб вам жить в эпоху перемен!» Но о том, что это такое—жить в эпоху перемен (с пси­хологической точки зрения), — еще не рассказывал. Все собирался с силами и думал, как это правильно сде­лать, поскольку тема ух какая непростая.

Все мы вместе пережили очень страшное и непро­стое время — пресловутая горбачевская перестрой­ка, развал Союза, последующая эпоха «дикого капи­тализма» в современной России. При внешней банальности и уже даже привычности, случившееся — самая настоящая психическая травма. Травма, которую мы получили, но так и не осмыслили, а значит, и не зале­чили должным образом. И она продолжает ныть, как в плохую погоду плохо сросшаяся кость. Хотя кажет­ся, что уже «все хорошо»... В общем, настало, мне ду­мается, время подвести психологические итоги пос­ледних двадцати лет, осмыслить происшедшее, зале­чить раны и понять, как нам жить дальше.

За эти два десятилетия мы многого насмотрелись и видели разное — еще помним первомайские демонстрации и парады на Красной площади «в ознамено­вание Великой Октябрьской социалистической рево­люции» (мне даже довелось, будучи нахимовцем, в та­ком параде участвовать), но помним и баррикады во время путча ГКЧП (три ночи я тогда провел перед зда­нием Ленсовета), помним приватизацию с ваучера­ми и пирамиду «МММ» с Леней Голубковым. Помним Андрея Сахарова на трибуне Съезда Советов и Ельцина во время последних его выборов — «Голосуй сердцем!» Мы все это помним. Всю эту «эпоху перемен».

Но дело не в этом, не в том, что поменялось во внеш­нем мире, а в том, что переменилось в нас самих. А в нас самих—постепенно, незаметно, но необратимо — из­менились мы сами. Изменилось наше представление о жизни, о себе, о своей стране, о семье, о нравственно­сти, о вере, о работе, о деньгах и успехе. Были мы-прежние — с одними представлениями, а теперь уже мы-другие—у нас иные представления. Мы переродились и сами того не заметили. Но, как показывают специаль­ные научные исследования, такое перерождение—это как болезнь. Травма.

Так что об этой книге я думал уже давно. Очень. Сколько мне задают три следующих вопроса, столько и думал. Первый: «Больна ли психически наша стра­на?» — об этом меня, как правило, бизнесмены спра­шивают (симптоматично — не находите?). Второй: «За­чем вы занимаетесь популяризацией психотерапии?» — это классический вопрос журналиста (странно, что журналистов это удивляет). Третий: «А здоровые у нас вообще имеются?» — этот вопрос задают уже все, не­взирая на чины и званья, а также профессиональную ориентацию. Тоже симптом, как ни крути.

Отвечая на эти вопросы, всякий раз, если по-хоро­шему, следовало бы начать с объяснения феномена, ко­торый получил в научной литературе, благодаря про­фессору Ю.А. Александровскому, название «социаль­но-стрессовые расстройства» (это наш с вами общий диагноз, если кто еще не догадался...). Но объяснить неспециалисту, что такое «социально-стрессовое рас­стройство» (ССР — сокращенно), — смерти подобно. Какая-то вода получается — невнятно, масса слов и ноль определенности. Вроде бы и понятно, и смысла мно­го, но как-то он все струится по древу и в рот не попа­дает. Ну хоть убейся!

Сейчас, ради интереса, заглянул в руководство по диагностике и лечению пограничных психических рас­стройств. Думал — приведу определение ССР для боль­шей понятности. Вдруг кому-то в такой форме будет интересно прочитать... Посмотрел. Три страницы тек­ста — одна только расшифровка этой аббревиатуры из трех букв, а определения, как положено в медици­не, и вовсе нет. В общем, трудно объяснить, что это такое — «социально-стрессовое расстройство». Труд­но. А мы все им болеем. Вот такая закавыка, гигант­ская... Очевидно, что разъяснение вопроса на целую книгу тянет, а то и не на одну. Так что я усмиряю свое наивное желание сразу поставить все точки над «Ь> и надеюсь, что все станет понятно в процессе дальней­шего повествования.

Впрочем, тут сразу возникает несколько сложно­стей... А главная, наверное, в том, что от «эпохи перемен» мы пострадали все вместе, скопом. Когда кто-то один сходит с ума — это не может остаться неза­меченным. Вокруг есть здоровые, и они тебе на твое состояние укажут и скорую психиатрическую помощь для тебя вызовут. И врачи не будут в недоуме­нии, что их, понимаешь, потревожили. Но совсем другая история, когда чуточку «того» становится сра­зу вся страна — от первого до последнего ее гражданина: и ты сам, и окружающие, и даже врачи, кото­рым, казалось бы, уж совсем не пристало с ума схо­дить. И теперь расскажи о такой болячке, чтобы все поняли, о чем речь. Да еще так, чтобы никого не оби­деть...

Как это сделать? Только в рамках «сократического диалога» — то есть когда ставится проблема, выдви­гаются разные версии, случается дискуссия и сам собой рождается вывод. И хотя мне не слишком импониру­ет аристотелевская фраза, что, мол, в споре рождает­ся истина (мне почему-то кажется, что истина все-таки рождается в голове, а не в споре), другого пути нет. Поэтому мне нужен был собеседник, который бы, с од­ной стороны, осознавал проблему, внутренне пережи­вал ее, но с другой — имел бы несколько иное о ней представление, привык разглядывать ее с другого ра­курса. И такой собеседник, к великому счастью, у меня нашелся — Татьяна Девятова.

Мы познакомились с Татьяной случайно — один психологический журнал попросил ее сделать со мной интервью. Хотя Татьяна уже долгое время работает в области, как она говорит об этом, «менеджмента пси­хологических услуг», наши пути до этого напрямую не пересекались. Только несколько раз, как потом выяс­нилось, косвенно — при составлении Татьяной спра­вочников «Психология и психотерапия в России» и «Психологи Петербурга». И еще мне довелось много сотрудничать с всероссийской «Психологической га­зетой», первым главным редактором которой тоже была Татьяна (впрочем, к тому времени она уже пе­решла на другую работу).

Жизнь Татьяны—это, по-моему, образец по-настоя­щему небезразличного, искреннего, открытого и, я бы сказал, прочувствованного отношения к тому, что про­исходит вокруг. Когда случается цунами (а по нашей стране в вышеупомянутые годы прокатилось нечто подобное), большинство людей пытаются спрятаться в каком-нибудь панцире, забиться куда-нибудь в угол и переждать катастрофу, надеясь, что вся эта разбуше­вавшаяся стихия когда-нибудь успокоится и можно бу­дет вернуться к нормальной жизни. А другие — нет. Они не прячутся, не выжидают, они выходят навстре­чу волне (вероятно, не всегда понимая, насколько это опасно) и пытаются ее «оседлать». Татьяна Девятова — именно такой человек.

Когда подули сначала теплые, потом промозглые ветра перестройки, Татьяна «пошла в народ». Получала высшее образование, успела поработать ночным сто­рожем, землекопом и проводником (как она мечта­тельно вспоминает: «Стройотряды, стройотряды...»), няней в доме ребенка и учительницей математики. Потом начался период «хиппования» — уход из дома, попытки спасти юных наркоманов, работа с трудны­ми подростками. Ну и интеллектуальный труд, разу­меется: работа редактором в журнале «Юность», из­дательская деятельность — последняя книга А. Воло­дина «Записки нетрезвого человека», «В ожидании Нобеля» Саши Соколова (эту книгу Татьяна ценит на­много выше его легендарной «Школы для дураков», ко­торой зачитывалась тогда вся страна), последние при­жизненные сборники стихов Виктора Кривулина и Иосифа Бродского (тот самый, в котором впервые бы­ло опубликовано стихотворение: «Посмотрим в лицо трагедии, увидим ее морщины, // Ее горбоносый про­филь, подбородок мужчины...»).

А потом крутой поворот — обращение в сторону психологии. Но не в практическом смысле, а в смысле организационном — то есть в роли менеджера, что в России и так занятие непростое (если работать серь­езно), а в области психологии — и вовсе нечто сверхъ­естественное, на мой взгляд. Попробуй организовать то, что находится в состоянии затяжных, перманентных и крайне непростых родов... Задачка. Но результаты впечатляют — основаны первое в России независимое периодическое профессиональное издание и первая российская профессиональная психологическая пре­мия «Золотая Психея», подготовлены потрясающие справочники, создан свой частный психотерапевтиче­ский центр и психологический портал www.mental.ru. Как результат — номинация на премию «Профессио­нальный успех» журнала Cosmapolitan. В общем, кар­тинка с обложки — успешная женщина, умница и кра­савица...

Татьяна изнутри знает всю психологическую «кух­ню», лично знакома и работала со многими известны­ми российскими психологами и психотерапевтами. Но лишь в этой книге она впервые решилась поговорить с психотерапевтом не о работе, а о том, что волнует ее саму. Почему? Потому что на смену «успеху» пришло ра­зочарование. Как написала мне Татьяна в электрон­ном письме, «добровольная социальная смерть после драматического осознания того, что на наемной рабо­те я исполняю не свои, а чужие желания и борюсь не за свои, а за чужие интересы. А где же мои?.. И долгий — затянувшийся по сей день — поиск своего: своих же­ланий, интересов и смыслов, своего истинного пред­назначения. Прислушивание к себе, к слабым, атрофи­рованным собственным "тягам". Попытки отличить собственное от чужого, наносного, заданного родите­лями, социумом, другими людьми...»

Переживая этот кризис, Татьяна попробовала, ка­жется, все: и найти свое женское счастье, и создать свой бизнес, и поработать на ниве общественно-по­литической деятельности, и построить домик в деревне - чтобы сбежать туда из города и стать «ближе к зем­ле». «Пожалуй, — говорит Татьяна, — я не была только шахтером и нефтяником... А если объединить всех разнорабочих, рыбаков, владельцев бизнеса, членов партии, учителей, менеджеров, психологов, литератур­ную и СМИ-богему и добавить к этому неполностью счастливых женщин, а также тех, кто не удовлетворен своей жизнью, точнее, ее качеством, — точно больше половины страны получится. Так что я — полноправ­ный и яркий представитель абсолютного большинства населения РФ. И муляж его основных проблем...»

В общем, лучшего собеседника на тему «Что такое жить в эпоху перемен?», а главное — как жить после того, как они случились, мне не найти никогда. Вот мы и начали собеседоваться... Сначала собирались на­звать эту книгу «Психология большого города», потом передумали, решили, что «Мифы большого города» — это будет более правильно. Назвали «Мифы», стали го­ворить о наших российских «мифах», а наговорили столько, что в одну книгу — ну никак не помещается. Не знаю, то ли я был слишком обстоятелен в своих объ­яснениях, то ли Татьяна была настолько дотошна, но одна книга превратилась в две: «Мифы большого го­рода» и «Психология большого города». В первую ото­шли главы, посвященные «справедливости», «родине», «работе, успеху и деньгам», «образованию» и «свобо­де». Во второй — в «Психологии большого города» — разговор продолжается, но идет уже о «семье», о «по­колениях», об «одиночестве», о «культуре», о «психо­логии», о «счастье».

Вот и все, что мне хотелось сказать в начале нашего вынесенного на публику разговора с Татьяной. Впро­чем, есть и еще одно... Просьба.

Эта книга кажется мне очень важной, и я искренне надеюсь, что она кому-то поможет, кого-то приобод­рит, кого-то заставит задуматься. Но, к сожалению, это не практическое руководство по лечению «социально-стрессовых расстройств». В ней нет однозначных от­ветов и прямых рекомендаций. Я даже не уверен, что все изложенные здесь мысли правильны, абсолютно точны и вообще доказуемы. Поверьте, на это есть объективные причины. В конце концов, авторы этой книги—такие же «пострадавшие» от «эпохи перемен», как и все мы, вместе взятые. Так что, пожалуйста, не судите строго... И приятного вам чтения!


Пролог


Когда Андрей Курпатов предложил мне написать с ним книгу — я испытала очень противоречивые чув­ства. Этих чувств было так много, что понадобилось время, чтобы отделить их друг от друга, опознать и по­именовать.

Честно скажу — я не испытала никакой гордости от такого предложения и меня совсем не порадовала участь покрасоваться лицом на одной обложке с из­вестным человеком. Скорее наоборот. Амбиции мои лежат совсем в другой области, и человек я не пуб­личный.

Есть и еще одна причина. Почти 15 лет я работаю в сфере практической психологии, но не как практик, а как менеджер, организатор, и постоянно общаюсь с представителями «помогающих профессий» — психологами, психотерапевтами, наркологами, психоана­литиками, психиатрами. В свое время мы с коллегами даже организовали для них «Психологический клуб», куда специалисты могли прийти и поболтать друг с другом да и просто «оттянуться» вдали от клиентов-пациентов.

В общем, я знаю эту «кухню» изнутри. И поэтому на­всегда потеряла способность восхищаться и гордить­ся знакомством с известными в этой области людь­ми. Более того, скажу по секрету: ко всем психологам и психотерапевтам, даже очень статусным, я отношусь с сочувствием, а иногда — с состраданием. И вижу в них прежде всего людей.

Людей, оказавшихся с этой непростой, но очень нужной людям профессией в стране, у жителей которой напрочь отсутствует адекватное, взвешенное представ­ление о ней, о ее возможностях и ограничениях. Вот и приходится им выслушивать каждый день мучитель­ную чушь. Или придыхания: «Ой, вы же психолог, вы меня насквозь видите, так скажите, как мне дальше жить?» Или бредовый страх: «Сейчас вы поманипули-руете моим сознанием». Или откровенное пренебре­жение: «Болтуны и мошенники, только на бабки раз­водят...» Незавидная доля, ничего не скажешь, ни в какой другой профессии такого ужаса нет.

А известность, популярность только добавляют про­блем. Знаю, что многие относятся к Андрею Курпато­ву как к «звезде экрана», восхищаются и даже творят из него кумира. Что мне, признаться, не очень по серд­цу, а иногда становится просто обидно за человека, ко­торый искренне пытается донести до людей нужные, полезные знания, поделиться своим опытом, а ему: «Ой, а можно автограф? И еще мы вместе с вами сфотогра­фируемся!»

А вот в профессиональной среде — другая край­ность. Чего только я не слышала о нем в «кулуарах цеха». Он и шарлатан, и пишет как Дарья Донцова (вот такое ругательство; интересно, как его воспримут мил­лионы поклонников творчества Донцовой — сразу по­бегут скупать все его книги?), и много о себе мнит, и вы­пячивает свое «я»...

Что это? Профессиональная ревность? Отголоски советских времен, когда не принято было говорить «я», все прятались за безликим «мы»? Обесценивание чу­жого труда? Или простое человеческое нелюбопытство, нежелание взглянуть пристальнее на деятельность кол­леги, оценить ее не на основании слухов и чужих мне­ний, поверхностных знаний — «прочитал две страни-

цы, мне не понравилось». А оценить по существу и не­предвзято? А может, они в чем-то правы?

В итоге главным аргументом в решении поуча­ствовать в написании этой книги стало для меня же­лание узнать Андрея получше, и не только как профес­сионала, но и как человека, если хотите — граждани­на своей страны.

И рассказать об этом тем, кто пока не взял на себя труд оценить его работу не по внешним атрибутам ус­пешности, а по содержанию и результатам.

А еще меня заинтриговала сама идея — посмотреть, как изменились за эти годы перемен наша психоло­гия, наши представления о жизни, о самих себе. По­нять, какие из этих представлений мешают нам жить. Ну и что с этим делать, конечно.

Собственно, эта книга обо всех нас — людях, жи­вущих в России, со всеми нашими достоинствами и заморочками.

Но начнем мы с главного. Правда, не с главного до­стоинства, а с главной нашей иллюзии.





^ Глава первая ГЛАВНАЯ ИЛЛЮЗИЯ РОССИЯНИНА


«Главное — нАчать!» Эта крылатая фраза первого рулевого перестройки никак не хотела выходить из головы. Наверное, потому, что других мыслей, обрамленных в слова, там не было. Самих-то мыслей, конечно, вил­ся целый рой, но вот слов... А я уже шла на пер­вую встречу с Андреем Курпатовым, и надо было с чего-то начинать.

Интересно, а понимал ли сам Михаил Сергее­вич, что получится в результате этого начинания, какие метаморфозы произойдут со страной за последующие двадцать лет? Представлял ли мас­штаб изменений не только в экономике и поли­тике, но и масштабы перестройки мировоззре­ния, психологии всех своих сограждан?

Думаю, вряд ли. И не потому, что был недаль­новиден. А потому, что этот опыт перемен оказался уникальным. И вряд ли мы до конца его осознали.

Я шла по Суворовскому проспекту, всматри­валась в витрины магазинов и лица прохожих, стараясь найти и зафиксировать эти изменения. Вот салон элитной мебели «Олигарх», фотосалон иностранной корпорации «Сапоп», с помощью услуг которого мы останавливаем мгновения се­годняшней жизни. Лощеное здание банка и на­против — обшарпанный винный магазинчик, у ко­торого привычно кучкуются уже изрядно повеселевшие безработные и бомжи. Но тем не менее не забывают поклянчить у меня мелочь. Середи­на рабочего дня...

А по проспекту мчатся машины. Много машин. Ну, «Жигули» — это мы видали и до перестройки, а иномарки — да, новый штрих к портрету боль­шого города. В них — вполне обеспеченные граж­дане, они смогли «перестроиться» и заработать себе на такую жизнь, какой до перестройки ник­то и помыслить себе не мог.

Почему одни люди смогли измениться, «впи­саться» в новые экономические условия, а другие остались на обочине жизни? Что мешает ог­ромному количеству россиян жить так, как они мечтали об этом в юности? Или как мечтают жить сейчас?

Почему? Мы же все, ну или почти все — доб­рые, хорошие, мы были честные и щедрые. Были? И еще мы — особенные. И остаемся особенны­ми. Эти особенности были причиной многих на­ших прошлых побед. Не стали ли они же источ­ником нынешних поражений?

До Клиники психотерапии Андрея Курпатова на Таврической улице я дошла с твердым желани­ем отыскать особенную и главную причину наших проблем и неудач.


Ну, первую отличительную особенность нашего народа я могу назвать и без обращения к психотерапевту: это — грандиозные задачи, которые мы любим перед собой ставить. Повернуть реки вспять выполнить пятилетку за три года, устроить миро­вую революцию, принести коммунизм всему ми­ру. Идея поставить диагноз всей стране — при­мерно из этой же оперы. Но все же не совсем. Действительно, самое важное в любом деле — цель, ко­торую ты перед собой ставишь. И конечно, средства, с помощью которых планируешь ее достичь. В ис­тории с мировой революцией мы преследовали странную цель — сделать ИМ хорошо, осчастли­вить все человечество. Правда, исходя из собствен­ных представлений об этом «хорошо», но сейчас не об этом речь. Взявшись за эту книгу, мы постави­ли перед собой цель более приземленную и до­машнюю —разобраться, как сделать хорошо НАМ самим. И достигать ее собрались ненасильственны­ми методами.

Поэтому и сформулируем цель иначе: в этой главе мы будем искать главную психологическую пробле­му, которая мешает нам жить. Хотя, как ни называй, аналогия с врачебной практикой все равно остается. В карточке больного сначала пишется основной ди­агноз и только потом — сопутствующие.

Андрей, давайте вначале расставим акценты. В этой серии уже вышли книги «Секс большого го­рода» и «Деньги большого города» и выйдет еще не­сколько. О чем вы уже успели рассказать подробно в других книгах и какие «мишени» определили для себя в этой?


^ Кстати, слово «мишень» это не только тер­мин из военного дела. В психотерапии так называ­ют самые глубокие, базовые, корневые проблемы че­ловека, на которые накручиваются все остальные, внешние его неурядицы. И именно с ними работает специалист. Помните анекдот про мастера, кото­рый кувалдой корабль чинил? Потребовал за рабо­ту 100 долларов, подошел к кораблю, походил, по­смотрел и ударил разок по корпусу. И корабль тронулся с места. А когда возмущенный заказчик спросил: «И что, я должен платить 100 долларов за один удар кувалдой?» мастер ответил: «Нет, за удар я беру один доллар, а 99 за то, что я знаю, куда ударить». Вот это «куда ударить» и есть психотерапевтическая мишень. Кстати, гонорар психотерапевта тоже на 99% состоит из того, что он правильно определяет эти «мишени».


— Первая книга в этой серии — «Секс большого го­рода». Она о том, как современные женщины ощуща­ют себя в отношениях с современными мужчинами. А ощущают они себя неважно... Мы не слишком об этом задумываемся, но женская эмансипация, начав­шаяся почти полтора века назад, уже сделала два полных круга и зашла на новый, на третий. Первый круг был очень важным — женщины обрели социальные пра­ва и перестали именоваться «вторым полом». Успех!

Второй крут, или, если хотите, виток, на который за­шла женская эмансипация (теперь уже, точнее говоря, это феминизм, а не эмансипация), на мой взгляд, при­нес женской половине человечества весьма спорные по­беды и трофеи тоже весьма сомнительного качества — произошла самая настоящая девальвация мужествен­ности, а «мужчина» превратился в вид хиреющий и вы­мирающий. Самим женщинам от этого стало не по се­бе, они исполнились негодованием и попытались си­лой выбить из мужчин мужественность — высечь, так сказать, огонь из камня. Но получили, как, впрочем, и следовало ожидать, обратный результат. И ситуация благополучно зашла в фатальный тупик. Третий виток...

В общем, по этому вопросу у меня есть несколько соображений, но книгу я адресовал не теоретикам, а практикам и рассказывал в ней не о том, что и как случи­лось в процессе внутри- и межполовых трансформаций последних полутора веков, а о том, как теперь женщи­нам жить со всем этим безобразием. Признаюсь, сде­лал это по необходимости. Уж слишком часто у меня спрашивают: «Как выйти замуж?» А тут все неправиль­но, начиная от самой постановки вопроса. Сплошные фантазии и очень мало здравого смысла, стремления разнообразные и ноль осмысленности. Вот, собственно, к этой осмысленности своего женского существования в пространстве мужчин я и призывал моих читатель­ниц со страниц «Секса в большом городе».

Вторая книга серии — «Деньги большого города». Деньги — это по большому счету только бумажки, сред­ство взаимообмена между людьми, производителями товара. Но мы относимся к ним очень лично: мы их любим, ненавидим, стыдимся их, презираем, времена­ми способны даже восхищаться ими. Все эти реакции слишком сильны и личностны, чтобы можно было ад­ресовать их неодушевленному предмету. Почему? По­тому что деньги давно стали для нас не просто пред­метом, но идеологической конструкцией.

Мы соизмеряем себя, других и вообще все вокруг с деньгами. Они стали мерой вещей, и не только вещей, но и мерой человечности, что уж, конечно, ни в какие ворота... Количество комплексов и предубеждений, связанных в нашем сознании и подсознании с день­гами, неприлично велико. Насколько это правильно? И как выработать в себе ровное, спокойное, взвешен­ное отношение к деньгам? Об этом мы и говорили с Шекией Абдуллаевой, когда писали эту книгу — «День­ги большого города».

Вообще же вся эта книжная серия в каком-то смы­сле — разговор о господствующих в нашем обществе взглядах, о наших представлениях о самих себе, о на­шей так называемой ментальности. А проще говоря, о социальных мифах. Все книги серии — это дискус­сия с существующими в обществе установками, ко­торые, скажу вам как психолог психологу, страшная сила. Сеансы черной магии с последующим разобла­чением.. . Мне кажется, об этом очень важно говорить. Ведь именно эти установки, социальные мифы — вы­ступаю сейчас от лица доктора — провоцируют на­ши психологические проблемы, по сути культивиру­ют и создают их. А как гражданин своей страны я считаю, что именно они — эти установки и социальные мифы — мешают нам развиваться, двигаться вперед, содействовать улучшению качества жизни огромного количества россиян.

С какими человеческими иллюзиями вам чаще все­го приходится сталкиваться во врачебной и консульта­тивной практике? Они присущи человеку вообще или возникли в эти последние пятнадцать-двадцать лет?

— Вы правы, тут надо разделить — национальные, или, если угодно, социокультурные мифы и мифы (или лучше сказать — психологические иллюзии) общече­ловеческого употребления. В свое время, когда я заду­мывал книгу «Самые дорогие иллюзии», то в оборот были взяты именно эти — вечные общечеловеческие иллюзии, можно сказать — «архетипические» мифы. А писал я эту книгу в следующем режиме: собирал группу пациентов Клиники неврозов им. И.П. Павло­ва и рассказывал им об этих иллюзиях, каждый раз о какой-то новой. «Сегодня я расскажу вам про эту ил­люзию, завтра — про другую»... Всего получилось 15 таких лекций. Но потом, при сведении текстов, при выявлении принципиальных, узловых психологиче­ских заблуждений человека, у меня неожиданно по­лучилось всего четыре основные иллюзии. Остальные, как выяснилось, лишь производные от этих базовых заблуждений.

Первая иллюзия — это иллюзия счастья. Суть ее в следующем: у человека есть ощущение, что счастье находится «где-то», что оно прячется за неким гори­зонтом, в тридевятом царстве-государстве, что к нему надо совершить какой-то особенный прорыв, после чего искомое счастье и наступит, причем окончатель­но и бесповоротно — только бы добраться. Но, как ] всем нам хорошо известно, за каждым очередным та­ким прорывом обнаруживается, что счастье все еще за линией горизонта. Линия горизонта, вообще говоря, она всегда вдали, и идти к ней можно до бесконечно­сти. Собственно, с этой иллюзией боролись многие философы, по крайней мере восточного происхожде­ния, ну и в особенности — психотерапевты: «Секун­дочку, — говорили они, — счастье только здесь и сей­час. Если вы сейчас не умеете его испытывать, то идти вам, собственно, некуда. Вы его все равно нигде не най­дете, поскольку, если вы уже сейчас не испытываете счастья, его пока еще просто не существует в приро­де. Как можно его в таком случае найти?» Но в нас су­ществует такой мотор, некий биологический меха­низм, который понуждает человека вечно куда-то бе­жать, ставить перед собой новые цели, достигать их, разочаровываться и заходить на новый круг. Поэтому мы постоянно испытываем неудовлетворенность и тем сильнее мечтаем об этом несбыточном, виртуаль­ном, придуманном нами счастье. Впрочем, в книге это все яснее и понятнее, на мой взгляд, изложено.

Вторая иллюзия, которую я определил в качестве та­кой архетипической, базовой, — это иллюзия опас­ности. Если коротко, то тут такое дело: мы, по самой ло­гике своего внутреннего устройства, все время предпо­лагаем, что в будущем случится что-то плохое, какое-то несчастье. Будущее неизвестно, а жить в неизвестности ужасно, поэтому наша психика вынуждена рисовать себе будущее. Но рисовать она его может, лишь основы­ваясь на своем прошлом опыте. А что значимо в на­шем прошлом опыте? Нейтральные моменты жизни или, может быть, счастливые минуты? К сожалению, ни то и ни другое. Инстинкт самосохранения вынуж­дает нас помнить вещи неприятные — на всякий слу­чай, как предупреждение, мол, бывает и такое, побе­регись! И вот мы этот свой прошлый опыт проецируем в будущее и видим там неисчислимое количество самых разных опасностей. Но реальная опасность скорее всего придет откуда-нибудь из другой точки, будет иной по со­держанию. Если какого-то несчастья нет в нашем опы­те, то мы и не думаем о том, что это может с нами слу­читься. А несчастья бывают разными... В общем, как шутит доктор, любовь, равно как и прочие неприятно­сти, нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь.

Третья иллюзия — иллюзия страдания. Суть ее та­кова: мы стремимся к роли слабого и беззащитного су­щества, поскольку, пребывая в этой роли, мы надеем­ся, что кто-то «сверху», увидев наши страдания, начнет нас опекать и защищать. Это, вообще говоря, такая стай­ная конструкция. В стае ты или вожак, или подчинен­ный. Если ты подчиненный — ты должен всячески изображать страдание, слабость, в этом случае ты с боль­шей вероятностью находишь некие выгоды, преимуще­ства, защиту со стороны сильных. Проявляя свои ам­биции, ты, напротив, нарываешься на конфликт, под­ставляешься под удар и будешь бит. В общем, усмири гордыню и страдай, а за то тебе будет Царствие небес­ное иже еси на небеси. Относительно социальной вы­годности страдания целые научные работы написаны и всяческие исследования проведены. Так что это не мои фантазии.

И последняя иллюзия — иллюзия взаимопонима­ния. Тут такая логика: за нашими словами скрывают­ся некие значения (смыслы), которые у каждого из нас разные. Значения слов, которыми мы оперируем, рождаются из нашего собственного, личного опыта, который, несмотря на универсальность понятий, у каждого свой. Мы же этого не понимаем и никак не учитываем. Когда мы кому-то рассказываем, например, о своих чувствах и ощущениях, мы передаем эту информацию знаками. Мы говорим: «Мне больно. Я страдаю». Но «больно» бывает по-разному: если один человек испытывал в своей жизни только боль от за­нозы или от того, что стукнулся лбом о низкий пото­лок, а другой пережил боль значительно более острую, непереносимую, до крика, то они просто не поймут друг друга. Да и страдание бывает ох какое разное...

В общем, как ни крути и ни упражняйся, все равно получается классическая триада мыслительных кон­струкций, о которых я рассказывал уже во многих сво­их книгах и научных статьях — «требования» (иллю­зия счастья), «прогнозы» (иллюзия опасности), «объ­яснения» (иллюзия страдания). И собственно отноше­ния знак—значение (отношение между ощущениями и образами подкорки, с одной стороны, и знаками, обитающими в сознании, — с другой) создают четвер­тую иллюзию — иллюзию взаимопонимания. Ника­ких других мыслей в наших головах нет, только «тре­бования», «прогнозы» и «объяснения», вот и вылеза­ют эти наши «автоматические мысли» (как называл их Арон Бек) в виде классических «иллюзий».

Это архетипические иллюзии, с которыми имеем дело мы все — независимо от исторического, так ска­зать, контекста и страны проживания.


Ну, насколько я понимаю, эти химеры преследо­вали еще древних римлян. Хотя вот так, по большому счету, у всех моих знакомых эти иллюзии присут­ствуют в полном комплекте, и совершенно точно портят им жизнь. Да и себя я узнала в этом описа­нии, как в зеркало посмотрела повнимательнее... Но, наверное, это еще полбеды: жило же как-то че­ловечество с этими иллюзиями испокон веков. Ка­жется, кроме «вечных» иллюзий за время этих гло­бальных социальных изменений мы заработали ряд своих, можно сказать, национальных.


Одна нога там...


Андрей, у меня иногда возникает такое ощу­щение, что часть меня «перестроилась», а часть зар­жавела и осталась на месте. Смотрю на старшее по­коление, на молодых — то же самое. Одни никак не могут выбраться из тумана холодного прошлого, другие уже барахтаются в горячем тумане настоя­щего. Но большинство — где-то посередине. Точ­нее, ни там ни сям. Одной ногой в прошлом, другая занесена над будущим. Очень неудобная поза, надо признаться. В общем, нет какого-то умиротворяю­щего соответствия человека и времени. Мы чего-то «не догоняем», чего-то не воспринимаем и делаем «криво»? Что?

— А так и есть: одна нога здесь, другая — там. И это вполне естественно: мы сформировались в одной куль­туре, а жить приходится в другой. Причем подчерки­ваю — мы не просто были в одной культуре, а потом во­лею судеб оказались в другой. Нет, мы именно сформи­ровались в другой культуре, делались другой культурой. А жить приходится в той, которая, кроме нескольких внешних признаков, ничем на нее не похожа.

Для жизни в воде животному необходимы жабры, плавники, определенная конструкция позвоночника, обтекаемая форма тела, чешуя и так далее. И, приспо­сабливаясь к этой среде обитания, эволюционные предки нынешних рыб формировали у себя эти самые жабры, плавники и прочие необходимые для жизни в воде органы и структуры тела. Формировали и сфор­мировали. Но теперь рыбы, как бы они того ни хоте­ли, не могут жить на суше. А млекопитающим, кото­рые по земле бегают, будет в свою очередь плохо на дне морском. Причина та же — они для другой среды обитания формировались, под другие условия жизни «заточены».

Люди, в отличие от других животных, имеют две среды обитания: одну — биологическую (или физио­логическую, если хотите), а другую — психологиче­скую (или социальную, если угодно). В биологичес­кой среде нашего обитания за последние пятнадцать-двадцать лет изменилось немногое (говорят, что из-за падения производства экология в России стала лучше, но и все вроде бы). А вот с точки зрения пси­хологической, социальной — среда нашего обитания совсем другая.

Ведь что такое эта психологическая (или социаль­ная) среда обитания?

Во-первых, информационная составляющая. Она изменилась кардинально! И дело не только в том, что информации стало больше, намного больше, а в том, что она стала теперь принципиально другой. И другой не только в смысле ее содержания, но и в том, как она структурируется, подается, анонсируется, кем и как транслируется, какие значения и коннотации приоб­ретает, как осмысляется и интерпретируется.

Тут же черт знает что такое! То, что мы всех слуша­ем и никому не верим, то, что мы все понимаем, но ничему не удивляемся, — это не случайность, это наш нынешний формат отношений с информацией. Она девальвировалась, лишилась внутренней структуры, единой, интегрирующей ее логики. Мы живем в ин­формационном хаосе — не прислушиваясь, не вникая, не интересуясь по-настоящему, не озадачиваясь, не вопрошая, не анализируя. Мы жуем информацию, со­вершенно не ощущая ее вкуса, то есть — смысла.


Не удержусь от того, чтобы бросить камень в огород журналистской братии: их перья к этому явлению приложились основательно. За редким и счастливым исключением нынешние журналисты-ремесленники складывают слова в статьи исходя из особенностей «производственного процесса», опира­ясь при этом на самые примитивные потребности будущего читателя и слушателя. Без ответствен­ного подхода к тому, чем отзовутся эти слова, без неотступных дум о цели и смысле того, что пишут. Их, конечно, можно понять: журналистика это тоже производство, это поток, это конвейер. Но в результате... мы, читатели, постепенно устаем воспринимать этот белый, а чаще, черный шум и «отключаемся». Кстати, об этих издержках ремес­ла с горечью упоминает Шекия Абдуллаева другой соавтор Андрея в этой книжной серии.


И к первому тут же примыкает второе... Во-вторых, психологическая (социальная) среда оби­тания — это жизненные ценности человека и культуры в целом, приоритеты, смыслы — пресловутая «ди­хотомия добра и зла». И тут все у нас встало с ног на го­лову. Что «хорошо», а что «плохо» — богатство или бедность, равенство или успешность, любовь или здра­вый расчет, предприимчивость или восторженный ро­мантизм, дружба или партнерство, развитие или при­способление, жизнь человека или цели общества? И во­обще, в чем смысл жизни? Зачем? Откуда? Куда? С кем? Как? А верить во что?

Мы с колес меняем ценности и жизненные приори­теты, приспосабливаемся к новым смыслам и носталь­гируем по старым. Одно порушено, другое — времян­ка с новорусским размахом. В общем, это сумасшед­ший дом какой-то! Но мы это даже не фиксируем, не отдаем себе в этом отчета.

И в-третьих, психологическая (социальная) среда нашего обитания — это еще в каком-то смысле и внут­ренняя структура общества. Во всяком обществе есть определенные касты, сословия, кланы, слои и прослой­ки. Есть система отношений между ними и способы взаимодействия представителей разных групп. Есть и четко структурированное, внятное отношение между поколениями — кого за что уважаем, что от кого и по­чему ждем и как проявляем эти чувства. Есть во мно­гих обществах и то, что называется «общественным договором» между поколениями. Все это есть, но не у нас. У нас — было.

А еще в большинстве обществ, не переживающих, как мы, эпоху глобальных перемен, есть авторитеты (в хорошем смысле этого слова). Это некие люди ти­ре «культурные ориентиры» (где-то это политические лидеры, например в Китае, где-то представители собственно культуры, как в Западной Европе, где-то религиозные деятели, например в Иране. У нас все это тоже было. Причем ух как было! Кто начальник, кто ду­рак — было известно всем и каждому. Даже сомнений не возникало. «Вы не согласны с центральной линией партии?!» А сейчас?..

И вот мы как те рыбы, выброшенные на берег: пси­хологически сформировались в одной культуре, в од­ном обществе, в одной социальной среде, а жить при­ходится в другой — чужеродной. Нам кажется, что мы хорошо умеем приспосабливаться, но кто такие — «мы»? Формирование личности человека завершается к 16-18 годам. Дальше никаких принципиальных из­менений в структуре нашего внутреннего устройства уже не происходит, сама эта структура приспосабли­вается. И если изменения среды серьезные, карди­нальные, то и приспособление имеет лишь внешний характер. А вот внутренние противоречия остаются, внутреннее несоответствие этой внешней — социаль­ной (психологической) — среде сохраняется в полной мере. К возрасту ранней взрослости рельсы в нас уже проложены, осталось только ездить. Никаких капи­тальных перестроек в нас уже не будет, только разви­тие, умеренная реконструкция и реставрация того, что есть в наличии.


Невеселый вывод психотерапевта. А ведь многим людям, и мне в том числе, кажется, что мы способ­ны к кардинальному изменению себя в любом возра­сте, именно на этом убеждении часто строятся мечты о лучшей жизни. Вот стану веселым и жиз­нерадостным и люди ко мне потянутся. Вот уве­личу работоспособность в два раза и добьюсь больших успехов. Изменю в себе это качество, ста­ну другим человеком и сразу будет у меня другая жизнь, другая судьба. Оказывается, это тоже ил­люзия?


Поэтому действительно: одна нога здесь, а другая — там. Так и живем. Одна нога на одной стороне (СССР), вторая — на другой (РФ), а тело повисло над пропас­тью. И щель увеличивается, разверзается, я бы сказал, с каждым днем, с каждым часом. Была бы у нас вера в некие идеалы или в Бога, она дала бы нам возможность держаться, не ощущать этой ужасной внутренней па­ники, потерянности и растерянности. Но мы ведь и верить-то по-настоящему потеряли способность! И вовсе не потому потеряли, что мы какие-то плохие, недоразвитые или проклятые до скончания веков, а потому что нельзя ТАК уверовать дважды. Как-то, ко­нечно, можно и во второй раз, после разочарования, уверовать, но истинно — как оно может быть — это только один раз в нашей жизни случается.

Раньше, в СССР, мы искренне и истинно верили. У нас был «Бог», самый настоящий, со всеми чертами и атрибутами. Звали его — Владимир Ильич Ленин. Как сейчас помню, в гимне нахимовцев (когда я был этим самым нахимовцем) так и значилось: «Вперед мы идем, с пути не свернем, потому что мы Ленина имя... в серд­цах своих... несем!» Трам-пам-пам! И разумеется, это не только нахимовцев касалось. И были, кстати сказать, у этого нашего секуляризированного «Бога» свои «апо­столы» — большевики, чьими именами назывались го­рода (Свердловск, Куйбышев, Калинин, Фрунзе, Горь­кий и т. д.), и своя «Церковь» была (коммунистическая партия — КПСС) во главе с «папой» (генсеком) и «ар­хиерейским собором» (ЦК, Политбюро), был и «Рай», кстати сказать, «загробная жизнь», «второе пришест­вие» — маячащий на горизонте коммунизм и разрек­ламированное на все лады «светлое будущее».

В общем, это была вера самая настоящая. Полный комплект признаков. Ни для психолога, ни для психи­атра сомнений никаких. А вера — психологически — штука, которая возникает по механизму импринтинга: один раз возможно и накрепко, а второй раз — как ни старайся, толку не будет, лишь некое подобие. И так мы, еще в молодые годы, усваиваем некий «объект» веры (сначала неосознанно принимаем как некую дан­ность, не требующую обоснований), а дальше вклю­чается определенная внутренняя механика нашей пси­хики, на этот «объект веры» направленная, он закреп­ляется, и формируется вера. В ней, может быть, и здра­вомыслия не много и логики никакой, но если мы поверили, то нас потом не переубедишь и за уши не оттащишь...

Впрочем, если переубедишь (а нас в лихие годы пе­рестройки сильно переубеждали, с фактами на руках уговаривали — помните эту новость о том, что Ленин расстрельные листы подписывал?—ух!), то второй раз заставить нас во что-то поверить по-настоящему не получится. Не поверим мы, и баста! Импринтинг уже был, второго Бога не предвидится. Пленка засвечена. Новый снимок сделать, конечно, можно, но вот толь­ко ни того, что было на этой пленочке раньше, ни того, что теперь отпечаталось, уже не разобрать. Каша и грязь. Что-то подобное раньше люди в связи с религиозны­ми вопросами испытывали: «Стыдно мне, что я в Бога верил // Горько мне, что не верю теперь» (это по Сергею Есенину), а мы — в связи с крахом марксизма-ле­нинизма. И хотели бы сейчас во что-нибудь уверовать, и стараемся, а как ни рядимся, получается одна про­фанация.

И вот на фоне всего этого безобразия и культуро­логической неопределенности, в состоянии потерянности и катастрофического несоответствия своей внут­ренней структуры внешней среде (социально-психо­логической, разумеется) живет и пытается быть счаст­ливым человек — постсоветский и новороссийский. Так возможно ли для него счастье?

Как, например, он ощущает сейчас семью и брак? Что это для него теперь? Это для него то же самое, что было двадцать или, например, сорок лет тому назад? Нет, конечно. Мой папа, например, когда делал пред­ложение маме, выразился следующим образом: «Как ты насчет того, чтобы создать новую ячейку общест­ва?» Разумеется, это только оборот речи, кажется, что простая формальность. Но давайте задумаемся, что за ним — за этим «оборотом» — стоит? Совершенно осо­бое отношение не только к себе и партнеру, но преж­де всего к обществу, которое конституирует эту связь между мужчиной и женщиной. Общество не только узаконивает их связь официальной регистрацией бра­ка, но и определяет роль и место появившейся «ячей­ки» в своей структуре, присваивая ей определенные пра­ва, обязанности, статус, ответственность и так далее. Причем не общество это делает. Это делают сами лю­ди, движимые тем императивом, который в них это об­щество укоренило.

А что сейчас такое — «брак»? Мы его «для кого-то» заключаем? Или уже только для самих себя? Только Для самих себя. Современный мужчина, надумавший наконец вступить в брак, решает это для самого себя. Современная женщина, получившая наконец заветное приглашение, решает это для самой себя. Общество и государство лишь формально фиксируют их отношения. Точнее, молодожены не воспринимают больше свое решение как «социальный акт». Заключение брака стало для людей теперь личным актом, личным выбором, личным событием, фактом, как говорится, личной биографии. А потому с такой легкостью и в таких безумных количествах происходят разводы, процветают внебрачные связи, пышным цветом рас­тет двоеженство (когда мужчина живет на две семьи).


^ О новых форматах и проблемах современной рос­сийской семьи у нас с Андреем еще разгорится жар­кая дискуссия на страницах другой книги «Пси­хология большого города». И не во всем мы сойдемся во мнениях.


Брак настолько перестал быть существенным соци­альным институтом, что даже формат «любовницы», «любовника» вышел из употребления. Люди не говорят сейчас: «У меня появилась любовница», «Я тайно встре­чаюсь с любовником». Нет, они говорят: «Я встречаюсь с женатым мужчиной», «Моя партнерша официально замужем». В период моей работы на кризисном отделе­нии Клиники неврозов им. И.П. Павлова чуть не в поло­вине случаев в графе «семейное положение» амбулатор­ной карты значилось — «формально замужем». Попы­тайся здраво кому-нибудь объяснить, что это значит — «формально замужем»... Ничего ведь не получится.

«Любовницы» и «любовники» были всегда, но был и «брак». Поэтому, даже если на каком-то уровне су­ществование любовницы (любовника) обществом до­пускалось, брак все равно стоял превыше всего и оп­ределял роли участников соответствующей драмы. А потому измена была событием, неким актом. Так что в процессе измены психологически, вольно или не­вольно, страдали обе стороны — и изменяющая, и та, которой изменяли. И это, безусловно, было фактором, психологически скрепляющим брак, делающим для конкретного человека «добросовестное» пребывание в браке более психологически ценным, более позитив­ным явлением. А сейчас—нет. Страдает только тот, кто оказался выброшен на обочину, — страдает, терпит, боится сопротивляться происходящему, смиряется. А изменяющий угрызениями совести уже не мучает­ся и под осуждающие взгляды окружающих не попа­дает. Свобода! И пошло-поехало...

Какое отношение к этому имеет смена ценностей в обществе? Тут все очень просто... Государство отсту­пилось от брака, а ценность «свободы», в том числе и половой свободы, мы приняли быстро и без особых дебатов. В результате брак (подразумевающий супру­жескую верность) потерял статус «священной коро­вы». Не могу сказать, плохо это или хорошо, что так слу­чилось. Не мое это дело — высказывать подобного рода суждения... Но я знаю, что в этой ситуации дей­ствительно плохо. Плохо то, что сексуальную свободу мы восприняли как ценность, а вот о ценности чело­веческой жизни не подумали.

Причем речь идет именно о жизни., а не о биологи­ческом существовании. А ценность человеческой жиз­ни в истинном значении этого слова — это не только ценность жизни как таковой, но и то, как человек жи­вет. Иными словами, речь идет о ценности качества человеческой жизни, о ценности внутреннего мира другого человека, значимости его чувств и пережива­ний. Но это у нас как-то не закрепилось... Секс — за­крепился, а ответственность перед другим человеком — нет. И не возникло естественного противовеса ценно­сти сексуальной свободы. В результате брак перестал быть общественно-ценным (мы ни на кого не огляды­ваемся — хотим и женимся, хотим и разводимся, а хо­тим — вообще в «гражданском браке» живем, в «гос­тевом браке» или «свингерами»), сексуальная свобода пошла «в разгуляево», а то, что кому-то больно, потому что ему изменяют, — на это нам наплевать. Тут, в этом пункте, у нас в мозгу ничего не ёкает. Мол, пе­ретопчется.

Вот и разговор о ценностях. Начинаем с общего, а приходим к частному—к конкретному человеку. Имен­но он в результате всех этих трансформаций страдает, и страдает по-настоящему, без дураков.

В общем, сексуальная революция в каких-то очень непонятных формах и видах в России случилась (мож­но нас с этим «поздравить»), но при этом здорового представления о том, что такое брак и как нужно к нему подходить — пока у нас не сложилось. Для нас брак — это по-прежнему все та же языческая фата, лимузин как демонстрация купеческой роскоши и застолье с мас­совиком-затейником из времен советской юности. А то, что брак — это ответственное партнерство двух взрослых людей, — это у нас в головах пока как-то не отложилось. «Я в брак уже сходил — ничего интерес­ного», «замуж выскочила и обратно», «сошлись да раз­бежались» — вот и весь брак, прости господи.

Когда одну из моих книг переводили на немецкий язык, обсуждались и другие мои книги — «Как пережить развод?», «Секс большого города с доктором Курпатовым». Я сказал, что они не подойдут для немецкой ауди­тории, но переводчица потом несколько раз перезва­нивала и взволнованно сообщала: «Вы знаете, а у нас ведь тоже очень много разных психологических про­блем, у нас тоже женщине очень сложно выйти замуж». Нет, не «тоже»! Там другие причины, совершенно! По­тому что там совершенно иное представление о том, что такое брак, семья. И это отношение к браку формиро­валось долго, на фоне весьма определенных экономи­ческих и других обстоятельств. Другая история!

Развод в Германии — это же не просто событие, это гигантское событие. Если мужчина инициировал раз­вод, он потом по гроб жизни своей бывшей жене обя­зан — там какие-то страховки, раздел имущества, пен­сии и так далее. Конец света! И они очень серьезно под­ходят к этому. И тут дело не в юридических особенно­стях. Просто есть ценность человеческой жизни, цен­ность ее качества, чувств человеческих, а потому если ты нарушил обещание, то закон, соответственно, принуж­дает тебя компенсировать нанесенный человеку ущерб. И это уже психология. Так что, если я гражданин ФРГ и строю семью, я это делаю основательно, а не для того, чтобы иметь на стороне любовницу. А если я америка­нец, то для меня брак и вовсе—коммерческое предпри­ятие (в смысле ответственности, распределения обя­занностей, кредитной платежеспособности и так далее). Я заключаю брачный контракт не для того, чтобы отправляться «налево» и получать за это штраф...

Так что сексуальная свобода может быть — пожа­луйста, но она должна быть как-то компенсирована, уравновешена, введена в рамки. Она не может быть — «одной только сексуальной свободой, и только». Цен­ности не существуют сами по себе, в отрыве от людей и их психологии, и каждая из них не существует от­дельно от других ценностей. Они все взаимосвязаны, и эта взаимосвязь должна отстроиться, выстроиться, гармонизироваться. За десятилетие этого не происхо­дит. На это нужны поколения.

Сейчас положение немца или американца может показаться нам ужасным — «Боже мой, никакого пра­ва "налево"!» Но ничего ужасного в этом нет: если ты внутри этой культуры, то ты и чувствуешь по-другому, учитывая все составляющие, все нюансы, все моменты. Ведь когда у тебя с супругом настоящий контракт, насто­ящие партнерские отношения, то и в семье все принци­пиально иначе. Нет жены, которая транжирит мужнины деньги (а он в результате считает, что все свои долги ей уже отдал и с чистой совестью ходит «налево»), супру­ги вместе зарабатывают. Нет и мужа, которому напле­вать на здоровье своей жены. Такого просто не может быть! Ее здоровье (равно как и его здоровье) — это их совместная ценность, причем измеримая в цифрах. Это серьезно! И это не значит, что они друг друга в деньгах мерят, нет. Просто условия таковы, что они думают друг о друге по-другому. У нас же отношение к здоровью су­пруга наплевательское, никому даже в голову не при­ходит охранять его, холить и лелеять. Пока «Скорую» не надо вызывать, до тех пор — «все нормально».


А ведь это правда. Горькая, но правда. Хотя, чест­но говоря, я раньше вот так, глобально, об этой на­шей особенности не думала. У нашей соседки по квартире муж пьющий был. Ну обычное дело, шофер, даль­нобойщик, все после рейса выпивают. Потом стал пить больше и чаще, начались запои, прогулы, про­блемы на работе. Соседей по ночам стал будить «стрелять» на пиво. Мы говорили соседке,что дядю Сережу надо спасать, что это болезнь, что ее лечат и пора уже к доктору. Но ей почему-то казалось, что это он просто из вредности да от распущенности, да потому что друзья такие, и больше волновал воп­рос, как бы он всю зарплату не пропил. В конце кон­цов она осталась вдовой с несовершеннолетней доч­кой дядя Сережа возвращался пьяный домой и за­мерз в сугробе. Если бы тетя Наташа вовремя по­няла, что ее супруг просто болен и ему нужна врачебная помощь, если бы по-другому отнеслась к этому может, и не случилось бы этой трагедии?


- То же самое касается отношений с детьми. Рань­ше у нас дети были — кто? Ну там — «отпрыски»: «Я тебя породил, я тебя и убью!» «Общество требует, что­бы я тебе внушил, как жить правильно, и мне боязно перед обществом. Так что и я тебя заставлю быть ка­ким надо, введу, так сказать, в рамки приличия», — вот логика размышлений родителя.

Если просмотреть какое-нибудь советское пособие по воспитанию детей, то внутри ведь прямо похолоде­ет! С одной стороны все вроде бы правильно, но с дру­гой — как-то не по-людски, не по-человечески. Строй­бат. Или даже штрафбат.

И тем не менее у нас были очень четкие представ­ления о воспитании детей, об отношениях с ними. Хо­рошие или не очень — это другой вопрос. Но твердые.

Системные. Не подкопаешься: «Взрослый — старше, его надо уважать, он всегда прав», — и так далее. Сей­час все изменилось. Какой-то Армагеддон между по­колениями... Родители продолжают функциониро­вать в прежней парадигме, а детям в телевизоре гово­рят, что, мол, вы на все имеете право, можете делать все, что угодно. «За-жи-гай!»

Посмотрите музыкальные телеканалы, сериалы для подростков или радио послушайте, кумиров молоде­жи — Бачинского со Стиллавиным. Это по окрепшим-то мозгам взрослого удар ниже пояса — несчастные смущаются и морщатся. А по детским?.. И это ведь еще «цивилизованные», прошедшие некую «цензуру» фор­мы взаимодействия с детьми. А что уж происходит в так называемых «референтных» группах подростков — в компаниях сверстников (в школе, во дворе, в ночных клубах). Об этом, как говорится, лучше и не думать... Хотя, конечно, следовало бы крепко задуматься.

В России средний возраст начала половой жизни ее гражданами — 14 лет 8 месяцев, а каждый четвертый школьник хотя бы раз в жизни пробовал наркотики (по Ленинградской области, например, есть исследо­вания — каждый третий). Это как себе представить? В голове не укладывается! И как мы на это реагируем? Глаза закрываем (от ужаса, вероятно). Делаем вид, что вообще ничего не происходит, — наши дети ангелы и херувимы, а мы слепы и глухи. Аля-ля, аля-ля... Ни­чего не слышу, ничего не знаю, моя хата с краю... Но это наши дети!


Андрей приводит данные научных исследований, уже одни эти цифры способны привести в ужас. А у меня дом в деревне в этой самой Ленинградской об­ласти, и эту статистику я ВИЖУ собственными глазами. Пятнадцатилетние девочки-проститут­ки, шестнадцатилетние мальчики, которым на вид можно дать не больше двенадцати-тринадцати: их физическое развитие остановилось из-за приема алкоголя и дешевых наркотиков. Смотреть на это действительно трудно...


Хотели в школах уроки сексуального просвещения ввести. Предприняли рисковую попытку. Какая у всех истерика массовая случилась — это же не передать сло­вами! Наших половозрелых херувимов развращают! Я даже участвовал в такой комиссии по «разбору по­летов». Впрочем, не в комиссии как таковой (я бы это­го не выдержал), а в диспуте по анализу результатов ее работы. Сами уроки, конечно, я вам честно скажу, но­сили юмористический характер. Все как в анекдотах про Вовочку, которому папа пытается половые отно­шения разъяснить на примере цветочков и жучков. Выходит такая солидная дама с начесом и в костюме — классическое РОНО — и давай десятиклассникам про любой рассказывать... Особенное приключение, ко­нечно.

Но дело не только в этом (хотя, конечно, над фор­мой следовало бы подумать). Дело в том, что у нас все это сексуальное просвещение запретили категоричес­ки — мол, не просвещение это, а «растление малолет­них» в особо тяжкой форме. А в Дании и Голландии (то есть там, где эти программы действуют уже деся­тилетия и являются обязательными для школьников) за период соответствующего просвещения средний возраст вступления в половую жизнь подростков из­менился с 15 лет до 17-18. А у нас — 14, и мы сидим — про цветочки детям рассказываем, на уроках биологии, между делом. Закрываем глаза на детскую и подрост­ковую сексуальность, словно если глаза закрыть, то ее сразу и не станет. Нет, не исчезнет она никуда. Дудки. Без присмотра дети сами будут образовываться. А с уче­том нынешних возможностей можно не сомневаться, что процесс этот пойдет быстро и, мягко говоря, не са­мым лучшим образом.

В общем, дети у нас существуют в мире, который по причине своей тотальной неорганизованности уже пре­доставил им все права на все. А родители детей так и не поняли, что случилось. Соответственно, продолжа­ют свою шарманку крутить: «Мы старше, мы знаем, как правильно, нас надо уважать» и прочее, и прочее. Дети же на это вполне резонно (со своей точки зрения), но молча вопрошают: «А за что, собственно, уважать-то?» Родители, словно слыша это, в ответ сбиваются на не­рвный, надрывный крик: «Мы работали, спину гнули, горбатились, добились всего своим трудом!» Ну, а это для детей уж и вовсе — сплошная высшая математика: «Не олигарх? Тогда чего добились? Спину гнули? Ну, а это потому, наверное, что дураки. Известно же, что "нор­мальные" люди (в смысле не "лохи") все получают быст­ро и даром — места хорошие знают. Горбатились? А кто вас просил? А то, что работали... Да, кстати, а что такое работа?» Вот и поговорили.

Они ведь — дети наши — в той культуре живут, в которой они живут. Им про важность и ценность тру­да непосильного да беззаветного никто и ничего в этой жизни не рассказывал (кроме родителей, которые, ра­зумеется, для детей никакой не авторитет). Я вот, например, про Стаханова в учебнике истории читал и Любовь Орлову помню, которая идет по ткацкой фаб­рике, одна выполняя работу за целый цех прядильщиц. И все это воспринималось-то с восторгом. А сейчас? «У меня есть "бумер", он всегда со мной» — вот и весь сказ. А еще к нам в школу приводили героя соцтруда, который, сидя перед всем нашим классом, со звездоч­кой на лацкане пиджака, рассказывал детям про свои трудовые подвиги. Причем со вкусом рассказывал! Аж зависть брала! А нашим что сейчас показывают и рас­сказывают? Совершенно другая история...

И тут вдруг: «Уважайте нас за то, что мы работали!» Да для них — современных детей — это наше с вами такое прочувствованное заявление о труде и уважении как песня на тарабарском языке звучит. Слово «ува­жение» они не понимают, поскольку ветераны, победи­тели в самой страшной, великой войне, никому не нуж­ны — за чертой бедности живут. О каком уважении речь?.. Где оно?

Да и слово «работа» они не чувствуют должным об­разом, потому как это понятие с недавних пор и вовсе химера какая-то, ведь работа и вознаграждение (доста­ток) в современном российском обществе перестали соприкасаться друг с другом. У нас ведь бедность—это во множестве случаев удел работающего населения, че­го во всем более-менее развитом мире не сыщешь, хоть с фонарем посреди бела дня бегай. Если на Западе у человека есть работа, то это уже автоматически озна­чает, что он не бедный, а у нас и с высшим образовани­ем человек — врач, учитель, инженер — может быть бедняком.

А чтобы ребенок понял, что такое «уважение», он дол­жен его на себе почувствовать, иначе — никак. А чтобы ребенок понял, что есть «работа», «поступки», «ответ­ственность», — эти ценности родитель не деклариро­вать должен, а на своем примере демонстрировать. Причем не факультативом, а так, чтобы это ребенку было понятно, чтобы он это видел, чтобы это ему ста­новилось, в процессе созерцания процесса, интересно. В противном случае нужных представлений и социаль­ных навыков у него просто не сформируется и винить потом будет некого. Сами виноваты — не показали, не научили, не дали почувствовать.

Психологам-то все это понятно. Но одно дело пони­мать, другое — уметь донести до собеседника. А доне­сти, как правило, не получается. Приходят родители с «проблемными детьми» к психологам и слышат про свое чадо: «Вы должны проявлять уважение к ребен­ку! Он же личность!»

Но для конкретной родительницы эта рекоменда­ция звучит как полная ахинея и бред сивой кобылы. «Да какая он личность?! — восклицает обескуражен­ная мамочка, пред тем как зычно хлопнуть дверью. — Личность бы так себя не вела! А он то-то не делает и там-то нарушает! Здесь, что ему сказали, не выполнил, тут поленился. А еще врет, ворует и дураком прики­дывается! Тоже сказали — личность.»

Ей: «Нет, вы не понимаете, он личность!» А она: «Ага! Щас, конечно! Да он мне на шею сядет, ножки свесит и поедет! Дудки!»

И права в принципе мама. Поскольку сама она не слишком хорошо представляет себе, что такое «лич­ность», что такое «уважение», что такое «партнерские отношения с другим человеком», которым, как ни кру­ти, все-таки является ее ребенок. Не представляет, по­тому что не было у нас таких ценностей прежде. «Общество» было, «равенство, братство» — было. А вот «партнерства», например, не было. Да и «уважением» называлось не уважение, а пиетет — мол, кого сказали, того и уважаем, восхищаемся даже, на транспарантах носим. Не было в этом нашем уважении должной ос­мысленности, именно поэтому и ветеранов теперь по­забыли. Уважали бы по-настоящему, как на Кавказе стариков уважают или в Японии, ничего бы подобно­го не произошло. Но, видимо, неправильно уважали, раз так быстро вычеркнули их из списков. «В списках не значился»...

В общем, тяжело нынешним родителям воспиты­вать современных детей, когда у них у самих, у роди­телей, никаких навыков жизни в обществе новой фор­мации нет. Только теория, и то — в лучшем случае. Ес­ли же с ребенком с самого начала не строить партнер­ских отношений, если сразу не предоставить ему воз­можность быть личностью (не номинально, а по ощу­щению), то перспектива действительно угрожающая.


Да, с родителями родом из советской эпохи у нас вообще беда. Недавно была в гостях у школьной по­други. Конечно, за 20 лет с момента окончания шко­лы мы сильно изменились. Внешне это понятно, но и взгляды на жизнь тоже поменялись кардиналь­но. Разговаривать со Светланой мне было легко и приятно, «наш» человек. Либеральные ценности, де­мократические принципы, свобода слова, вероисповедания, терпимость к инакомыслящим просто готовый депутат Госдумы от правой партии. И тут на кухню, где мы гоняли кофеи, зашел ее сын-подросток сообщить маме, что идет гулять. И тут Свету подменили: жутким жестяным голосом она потребовала от сына, чтобы он не смел общаться с Вовчиком из соседней парадной, потому что тот по­донок, и чтобы пришел домой не позже девяти, и чтобы не пил «колу», так как это отрава. А парню 15 лет. И все это при мне, чужом человеке.

Не знаю, что чувствовал в этот момент ее сын, но мне захотелось найти поблизости какой-нибудь блиндаж и спрятаться от этого артобстрела. Или уменьшиться в размерах и уползти в ближайшую щель. И уж точно расхотелось беседовать на тему о свободе личности.


Еще хуже дело обстоит с «производственными отно­шениями». У нас ведь потрясающе дефектное отно­шение к работе! Работать в СССР было необходимо, обязательно даже, за тунеядство статья действовала, а зарабатывать — нет, нельзя. Только «получать». И не то «получать», что ты заработал, а то, что тебе «дают», по странной схеме «насчитывают», «трудодни» какие-то и «человекочасы». И вот в результате всего этого безобразия у нас понятия «работа» и «деньги» как-то не срослись, развелись даже. Причем забавно: «халту­ра» и «деньги» — это в нашем сознании почти синонимы. Мол, пошел на «халтуру» — значит, что-то да заработает. Даже как пить дать заработает! А вот пошел на «работу» — и не надейтесь, оставь надежду всяк сюда входящий. В общем, «работа» и «деньги» — они у нас как «да» и «нет».

И получается, что «работа» — это для нас просто не кое место, куда нам дают «пристроить» трудовую книжку и провести некие, полумистические, на мой взгляд, бумажные мероприятия с пенсионным фондом. При этом нам заранее, уже где-то даже на уровне подсо­знания абсолютно ясно, что мы здесь — «на работе» — никогда хорошо зарабатывать не будем. Априори это понятно. И мы сознательно идем на это! Ну где еще в цивилизованном мире возможна такая исто­рия, что человек приходит на работу, ему говорят: «Ты будешь получать сто долларов», а он: «Ну, сто долла­ров так сто долларов». При этом все прекрасно пони­мают, что на сто долларов не прожить и поэтому он будет «свои деньги» зарабатывать «по-левому» — халтурами, воровством, дополнительными нагрузками и так далее, а значит, свою работу нормально никог­да не выполнит. Или основная часть зарплаты в кон­верте. Работаешь и чувствуешь себя преступником. Это катастрофически неправильное отношение к работе.


Ну, в этом смысле ситуация у нас в стране по­тихоньку меняется. Друг мужа недавно сообщил нам с превеликой гордостью, что специально перешел из одной компании в другую на такую же должность и даже чуть меньший оклад только потому, что зар­плату там платят «по-белому». Правда, принципиальности здесь было, намой взгляд, чуть меньше, чем трезвого расчета: через несколько месяцев он смог взять в банке ипотечный кредит и успел въехать с беременной женой в отдельную квартиру. Вот что значит «бытие определяет сознание», а экономикапсихологию...

Мне кажется, это чистой воды катастрофа — наш ментальный переход от одной формы социального су­ществования к другой. Все меняется: другие приори­теты, другие ограничения в виде экономических фак­торов, совершенно новые информационные потоки, способы работать с информацией. Всего этого раньше и близко не было. А человек — все тот же, прежний, со старыми, нажитыми «в прошлой жизни» установ­ками и ценностями. Как это все согласовать? А нор­мально и бесконфликтно — никак. Так что имеем, са­ми того не понимая, совершенно уродливые и чудо­вищные формы брака, отношений между поколения­ми, работы и так далее.





страница1/8
Дата конвертации24.02.2013
Размер2,8 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы