М. А. Клупт icon

М. А. Клупт



М.А.КЛУПТ



ТЕОРИЯ ДЕМОГРАФИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ:

ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ ПЕРСПЕКТИВА


За последние четверть столетия накопилось множество фактов, которые не укладываются в основное русло современной демографии, формируемое теориями демографического перехода.1 Данные теории играют в исследовании проблем народонаселения особую роль. Будучи генетически связаны с концепциями вестернизации, модернизации и постмодернизации, теории демографического перехода включают видение демографического развития в более общую систему взглядов на то, в каком направлении движется современный мир. В силу широкой известности среди обществоведов, да и просто образованной публики теории демографического перехода играют значительную роль и в российском политико-демографическом дискурсе – споре о том, как относиться к демографическим проблемам России и с какого конца браться за их решение.

Накопление фактов, противоречащих теориям демографического перехода, вызывает потребность в ином, более современном теоретическом представлении демографического развития, и ставит вопрос о методологии, на которую подобное представление может опираться. Важнейшими составляющими этой методологии могут, на наш взгляд, послужить (каждое в своей, пересекающейся с другими плоскости) такие научные направления как синергетика, регионоведение и институциональный анализ. Возможностям последнего в исследовании новейших феноменов мирового демографического развития и посвящена данная статья.


^ Бифуркации демографического развития в последней четверти ХХ столетия


Бифуркации демографического развития представляют собой ситуации, в которых конвергентное демографическое развитие сменяется дивергентным. Теории перехода хорошо объясняют только один тип таких бифуркаций – тот, при котором в одних странах (регионах) демографический переход (снижение смертности и/или рождаемости) уже начался, а в других еще нет. Между тем, новейшие бифуркации демографического развития, как правило, не относятся к данному типу, вследствие чего их объяснение на основе теорий перехода оказывается невозможным. В то же время, эти бифуркации, как будет показано ниже, вполне могут быть объяснены на основе институционального подхода.

Рождаемость в постиндустриальном мире: США, Западная Европа и Италия. В середине 1970-х годов уровни рождаемости в «старом» и «новом» свете практически совпадали (рисунок 1). Однонаправленными были и изменения институционального контроля над сферой сексуальности и деторождения.

Острие молодежных волнений второй половины 1960-х годов по обе стороны Атлантики было, не в последнюю очередь, направлено против неприемлемых для нового поколения форм такого контроля. Хотя «майская революция» в Париже 1968 г. закончилась, как тогда казалось, поражением молодежи, бунтовавшей против «системы», спустя всего несколько лет и в Европе и в США началась существенная либерализация семейного и репродуктивного законодательства. Отчасти это произошло потому, что в термоядерную эру «демографическое соревнование» великих держав уже потеряло свою военно-политическую актуальность, отчасти – в силу повсеместно начавшегося пересмотра функций государства.

Законодательные акты, легализующие аборт, были приняты в Англии в 1967 г., Дании – в 1973 г., в Швеции – в 1974 г., Франции – 1975-1979 гг., ФРГ – 1976 году. В штате Нью-Йорк аборты были легализованы в 1970 г., а в США в целом – в 1973 году . Во Франции с 1974 г. лица старше 18 лет получили право получать контрацептивы без согласия родителей и сохранять это в тайне от них. В Италии на референдумах 1974 г. и 1978 г. большинство избирателей высказалось против отмены законов, разрешивших разводы и легализовавших аборт. События складывались в столь согласованную картину триумфа либеральных ценностей, что в пору было говорить о «конце истории»   за десятилетие до того, как об этом (в более широком контексте) написал Ф.Фукуяма.

Неожиданно эта картина начала распадаться. Сформировалось три уровня рождаемости: наиболее высокий, наблюдаемый в США и близкий к уровню простого воспроизводства; западноевропейский, относительно низкий и, наконец, сверхнизкий южноевропейский, наиболее ярко выраженный в Италии. Почти одновременно с расхождением тенденций рождаемости начали проявляться различия в тенденциях институционального контроля над сферой сексуальности и деторождения. По мере того, как отношение европейских политиков и общественности к абортам, внебрачным сожительствам и однополым бракам становилось все более либеральным, в США набирали силу консервативные тенденции.

.«Первой ласточкой» стал отказ в 1984 г. администрации Р.Рейгана (непримиримого противника абортов) финансировать иностранные организации, способствующие проведению абортов. В 2003 г. Дж. Буш подписал указ, запрещающий аборты на поздних сроках беременности, в 2004 – акт о защите нерожденных жертв насилия.2 В феврале 2004 г. американский президент выступил также с предложением внести в конституцию США поправку, исключающую возможность юридической регистрации однополых браков. Эти инициативы обосновывались соображениями морали и основополагающим значением христианских ценностей для американской нации.

В последнее время внимание аналитиков все больше привлекают различия в отношении американцев и европейцев к религии [Bruni, 2003]. В ходе недавнего сравнительного исследования 59% жителей США заявили, что религия играет очень важную роль в их жизни. Это намного больше, чем в Великобритании (33%), Италии (27%), Германии (21%), России (14%), Франции (11%) [Among…, 2002]. В американском обществе усиливаются позиции противников абортов . Если в середине 90-х годов, судя по опросам института Геллапа, определяли свою позицию как pro-life (в защиту жизни, против абортов) 33% опрошенных американцев, а pro-choice (за свободу выбора, против запрета абортов) – 56 процентов, то в октябре 2000 г., соответственно, 45% и 47%. [Carnell, 2001]. Инициированные республиканской администрацией изменения в репродуктивном законодательстве поддерживаются подавляющим большинством консервативно настроенных избирателей-христиан   более 90% из них, как показали недавние опросы [For..., 2004] одобрили деятельность Дж.Буша на посту президента.

На протяжении последних десятилетий среди населения США были по-прежнему широко распространены консервативные модели демографического поведения. Коэффициент суммарной рождаемости3 белых жительниц США нелатиноамериканского происхождения составляет 1.9 – заметно выше, чем в подавляющем большинстве стран Европы. К 2002 г. 40.4%   белых жительниц США нелатиноамериканского происхождения в возрасте 40-44 лет, состоящих (или ранее состоявших) в браке уже родили двоих детей, еще 20.1% - троих, а 8.7%   четверых и более детей.4 Экономически неактивны (то есть не работают и не ищут работу или не готовы приступить к ней) 45% американских женщин в возрасте от 15 до 44 лет, имеющих детей [Downs, 2002, p.7]. Можно, таким образом, говорить о широкой распространенности в США «консервативно-демографического» синдрома, включающего взаимосвязанные консервативные модели политического, электорального и демографического поведения.

Необходимо отметить и ряд других факторов, положительно влияющих на рождаемость в США. Это – быстрый рост заработной платы американских женщин, позволивший многим из них рожать детей «без оглядки» на не слишком надежных партнеров, бурный рост рынка услуг по уходу за детьми и достаточно щедрое субсидирование расходов родителей на оплату таких услуг из федеральных фондов. Кроме того, структурные изменения рынка труда повлекли за собой расширение числа рабочих мест с частичной занятостью   на них трудятся 32% работающих женщин в возрасте от 15 до 44 лет, имеющих детей. Наконец, следует упомянуть быстрый рост численности выходцев из Латинской Америки (в настоящий момент около 13% всех жителей США), для которых характерна несколько более высокая, чем для населения США в целом рождаемость (значения суммарного коэффициента рождаемости составляли в 2000 г. соответственно 3.1 и 2.1) [Women…, 2002].

C начала 1980-х годов стали расходиться и тенденции рождаемости в странах Западной Европы и Италии. Если в странах Северной и Западной Европы произошла стабилизация суммарного коэффициента рождаемости на уровне (в среднем по региону) 1.6 - 1.7 при быстром росте доли внебрачных рождений , то в Италии суммарный коэффициент рождаемости упал до небывало низких (около 1.2) отметок, тогда как доля внебрачных рождений росла гораздо медленнее.

Корни данного феномена лежат в характерных для Италии специфических отношениях между такими институтами, как государство, церковь, семья и брак. Крепость семейных уз и семейное предпринимательство издавна компенсировали в Италии слабость и неэффективность государства. Подобная организация общества резко усиливает зависимость индивида от семьи, и накладывает на старших членов семьи особые обязанности перед младшими, ибо без родственной протекции найти достойное место в жизни весьма сложно.

В Италии брак по-прежнему имеет безусловный моральный приоритет перед внебрачным союзом [Rosina, 2001]. Отношение к институту брака остается достаточно серьезным – так, судя по данным опросов, в Италии в возрастной группе 20-24 лет этот институт представляется устаревшим лишь 11.6% женщин и 15.3% мужчин [Fertility, 2000]. Кроме того, процедура развода все еще остается достаточно сложной. В результате люди не вступают в брак, потому, что это слишком ответственно, и не создают внебрачного союза, потому что это предосудительно. В Северной и Западной Европе внебрачная рождаемость вносит значительный вклад в общее число рождений, на Юге Европы этого не происходит.

Низким оказывается и уровень брачной рождаемости. Итальянцам по-прежнему хотелось бы, чтобы в их семьях было двое-трое детей   среднее желаемое число детей в Италии составляет по данным обследования 2000 г. составляло 2.17 [Gesano et al., 2000]. Однако нормы итальянского familismo (фамилизма, семейственности) оказывают понижающее влияние на рождаемость [Dalla Zuana, 2001], ибо требуют от родителей ревностной заботы об образовании и профессиональной карьере детей, а это   весьма дорогостоящие предприятия. Вдобавок рынок труда в Италии предлагает меньшие по сравнению с другими экономически развитыми странами возможности для гибкой занятости женщин. В результате молодые люди до последней возможности откладывают вступление в брак, что неблагоприятно сказывается на уровне брачной рождаемости. Позднему вступлению в брак способствуют также многовековые традиции совместного проживания родителей и детей в ряде областей Италии [Cocchi et al., 1996], дороговизна арендуемого жилья, высокий, хотя и имеющий тенденцию к снижению уровень молодежной безработицы. Многое из вышесказанного характерно и для Испании, где рождаемость также заметно ниже западноевропейской [Kohler et al., 2002; Miret-Gamundi, 1997].

Смертность в странах с переходной экономикой: различия в глубине и сроках выхода из кризиса. СССР и страны Центральной и Восточной Европы (далее – ЦВЕ) начиная с середины 1960-х годов столкнулись со стагнацией или снижением продолжительности жизни. Трансформационный спад повсеместно ухудшил ситуацию   доклад ООН называет потери человеческих жизней, связанные со снижением продолжительности жизни мужчин молодого и среднего в возраста в ряде стран ЦВЕ и, особенно, в России, наиболее тяжелой «человеческой ценой» перехода от одной социально-экономической системы к другой. [Human…, 1999, p.5] . Тем не менее, величина такого снижения и последующая динамика показателей на востоке и западе рассматриваемого региона были различны (рис.2).

Первыми вышли из спада продолжительности жизни Чехия и Словакия (в 1991 г.), Польша (в 1992 г.), Венгрия (в 1994 г.), вслед за ними   Румыния, Болгария и Молдавия (соответственно, в 1997 г., 1998 и 1999 гг.). В России, Белоруссии и Украине устойчивый рост продолжительности жизни не начался до настоящего времени.

Глубина кризиса продолжительности жизни в различных странах региона и сроки выхода из него определялись характером взаимодействия институтов различного характера и уровня: правоохранительных и здравоохранительных институтов; прав собственности; постоянных способов мышления и действия, ставших привычкой и обычаем. Быстрее и с меньшими потерями из кризиса   как социально-экономического, так и демографического   вышли страны, в которых: характер социально-экономических преобразований соответствовал умонастроениям большинства населения; институты охраны правопорядка и здравоохранению легче поддавались реформированию; алкогольная субкультура оказывала меньшую роль на экономическую, политическую и повседневную жизнь; уровень жизни до трансформационного спада был относительно высоким; существовали благоприятные политические и экономические условия для иностранных инвестиций. Об этом, в частности, свидетельствуют значения парных коэффициентов корреляции r для 11 стран ЦВЕ между: (1) среднедушевым ВВП в 1993 в паритетах покупательной способности валют; (2) темпом динамики ВВП (1996 г. в % к 1989 г.) и (3) изменением средней продолжительности жизни за тот же период: r12=0.73; r13=0.81; r23=0.79.

Индия и Китай. В 1970-х – 1980-х годах правительства двух наиболее населенных государств мира резко активизировали демографическую политику. Ее мероприятия в обеих странах имели общие черты: они были связаны с резким усилением институционального (в т.ч. прямого административного) контроля за рождаемостью и вступали в противоречие с традициями многодетности. Однако результаты такой политики в Индии и Китае оказались различными.

В Индии практика массовых добровольных, а часто и «добровольно-принудительных» стерилизаций (в 1974/75 гг. –1.4 миллиона операций; в 1976/1977 – 8.3 миллиона [Вяткин, c.156]) вызвала широкое недовольство населения. Существование в стране неправительственных организаций, оппозиционных партий, парламентской системы правления позволили канализировать это недовольство в легальное политическое русло. Требование отмены политики принудительного регулирования рождаемости стало одним из основных лозунгов оппозиции на парламентских выборах в марте 1977 г., закончившихся поражением правящей партии Индийский национальный конгресс и победой оппозиционной Джаната Парти. В апреле 1977 г. программа планирования семьи была преобразована в программу повышения благосостояния семьи.

Демографическая политика КНР, осуществляемая с 1980-х годов под лозунгом «одна семья один ребенок» на разных этапах своего проведения включала крупные штрафы за нарушение «квот на детей», обязательное предбрачное медицинское обследование, по результатам которого может быть отложена регистрация брака или (в «генетически сомнительных») случаях наложен запрет на рождение детей [Емельянова, 2001]. Тем не менее, политических протестов, подобных тому, что в свое время имели место в Индии, демографическая политика в КНР не вызывает. По мнению ряда западных исследователей это, не в последнюю очередь связано с тем, что вмешательство «сверху» в частную жизнь граждан укладывается в традиционные рамки отношений между властями и населением [Riley, 1997, p.78].

Различия в политических, религиозных и бытовых институтах Индии и Китая не только обусловили различия в характере демографической политики, проводимой ими, но и повлекли за собой существенные расхождения в траекториях демографического развития этих государств. В Китае суммарный коэффициент рождаемости снизился с 4.8 в 1970-1975 г. до 1.7 в 2003 г., в Индии, где рождаемость оставалась заметно более высокой, соответственно, с 5.4 до 3.1. Судя по прогнозам, во второй четверти нынешнего века Индия, обогнав Китай по численности населения, станет самой многонаселенной страной планеты.5

Страны Африки южнее Сахары. В то время, как большинстве стран «третьего мира» продолжительность жизни быстро росла, в 21 стране Африки, где эпидемия приняла наиболее тяжелые формы, данный показатель снизился в среднем с 49 лет в 1994 году до 44 лет в 2001 г. (рассчитано по: [Осколкова, 2001]). На вопрос о том, почему эпидемия получила наибольшее распространение именно в Африке южнее Сахары, где сосредоточено около 2/3 ВИЧ-инфицированных или уже больных СПИДОМ, до сих пор нет однозначного ответа. Очевидно, однако, что эпидемии способствовали институциональные факторы. Несовершенство политических институтов и экономическая слаборазвитость сформировали порочный круг, выйти из которого пока не удается. Играют негативную роль и ряд обычаев, регулирующих сферу семьи и сексуальности   гендерная дискриминация, множественное параллельное партерство, левират; отсутствие традиций обсуждения супругами вопросов безопасного секса [Осколкова, 2001].


^ Институциональный анализ

как методология исследования демографического развития


Теории демографического перехода оказались не в состоянии объяснить рассмотренные выше бифуркации демографического развития. Так, теория второго демографического перехода (как представляется, вполне обоснованно) видит причину возникновения новой модели демографического поведения жителей Северной и Западной Европы в нарастающем неприятии ими традиционных форм институционального контроля за сферой сексуальности и репродукции. Однако объяснить очевидный рост «пролайфистских» настроений в США, явно имеющий религиозную основу, и сверхнизкую рождаемость в Южной Европе эта теория не может. Ни одна из теорий перехода не позволяет объяснить стагнацию и снижение продолжительности жизни в России, Украине, ряде других стран ЦВЕ и Африке южнее Сахары.6 Поэтому последовательные сторонники теорий перехода, сталкиваясь с подобными феноменами относят их к числу «артефактов», называют подобный ход событий «странным» [Вишневский, 1998, с.123; 2000], или зачисляют в разряд исключений [Caselli, 2001].

Названные провалы теорий демографического перехода связаны с рядом их фундаментальных особенностей и могут быть преодолены в рамках альтернативного теоретического представления мирового демографического развития (см. табл.). Одним из методологических оснований такого представления может послужить институциональный подход. Обратимся к методологической рефлексии и попытаемся отыскать причины, по которым институциональный подход часто преуспевает там, где проваливаются теории демографического перехода.

Таблица

^ Два теоретических представления мирового демографического развития


Сравниваемые

компоненты

Теории демографического

перехода

Альтернативное теоретическое представление



^

Философско-исторические и методологические основания





Направление хода демографического развития

Считается известным и постулируется на основе теорий вестернизации, модернизации, постмодернизации

Не постулируется




Соотношение глобального и локального в демографическом развитии

Примат глобального. Локальное

интерпретируется на основе глобальных критериев

«Равноправие» глобального и локального.





Перечень детерминантов демографического развития

Закрытый, задается теориями вестернизации, модернизации и постмодернизации



Открытый, варьирует во времени и пространстве



Предмет исследования




Феномен стагнации и снижения продолжительности жизни

Не был предсказан; отсутствует методологический

аппарат, предназначенный для объяснения данного феномена

Получает объяснение в рамках синергетики, институционального подхода, регионоведения




Моральные факторы демографического развития

Не рассматриваются

Рассматриваются (например, на основе концепций солидарности и аномии)




Причины «живучести» институтов, деструктивных для демографического развития (например, алкогольной субкультуры)

Понятийный аппарат, ориентированный на изучение данного феномена, отсутствует

Изучается на основе понятийного аппарата институционального анализа



Выводы





Объяснительные возможности для отдельных регионов мира

Плохо объясняют демографическое развитие ряда регионов мира, в т.ч. – России

Позволяют объяснять демографическое развитие любых регионов мира




Политические рекомендации

Более идеологизированы, менее адаптированы к локальным реалиям

Менее идеологизированы, носят ситуативный характер, более адаптированы к локальным реалиям





Наиболее общая из таких причин заключается в том, что теории демографического перехода содержат ряд «встроенных» ограничений, не позволяющих им объяснять определенные классы ситуаций, возникающих в ходе демографического развития. Однако наука, как и природа, не терпит пустоты. Свободную территорию заполняют иные методологические подходы, среди которых важную роль играет институциональный анализ.7

«Встроенные ограничения» теорий демографического перехода обусловлены их близким родством с теориями модернизации и вестернизации, для которых направление истории абсолютно очевидно: от традиционного общества – к современному, от более религиозного общества – к менее религиозному, от индивида, опутанного общинными узами   к свободной личности и т.д. В результате теории демографического перехода плохо объясняют исторические изменения, в которых названные оппозиции не играют решающей роли, а также изменения, происходящие в направлении обратном названному.

В основе институционализма лежит иная версия детерминизма. Постоянным предметом институционального анализа является взаимодействие различных институтов друг с другом и внешней средой, изобилующее синергетическими эффектами и петлями обратных связей. Понятно, что итог такого взаимодействия носит стохастический характер. Поэтому для институционализма нехарактерно использование априорных гипотез о том, куда движется история.

Еще одним «встроенным ограничением» теорий перехода является изначально заданный, «канонический» список детерминантов демографического развития. В классической версии теории демографического перехода в него входят урбанизация, секуляризация, рост образованности населения, изменение положения женщин в обществе и т.д. Поскольку такой список не входят экономические факторы, то последовательные сторонники данной теории обычно игнорируют их роль.

Институциональный подход, действуя «в связке» с синергетикой, напротив, оставляет необходимый простор для изучения взаимодействия экономических и демографических изменений. С точки зрения базовых принципов такого подхода нет ничего удивительного в том, что влияние экономических факторов на демографическое развитие не является постоянным во времени, что оно то ослабевает, то резко усиливается; в последнем случае роль катализатора могут играть факторы, не имеющие отношения к экономике [Клупт, 2002]. С точки зрения институционального подхода, например, неожиданно сильное повышение рождаемости, наблюдавшееся в 1980-е годы в СССР, а до этого – в Венгрии и бывшей Чехословакии после введения различных «семейных» и «детских» пособий, объясняется тем, что экономические меры попали в резонанс с традициями «льготоориентированного» поведения, весьма сильными в экономиках распределительного типа. Противоположный по направленности синергетический эффект имел место в этих же странах в 1990-е годы, когда экономические трудности наложились на дискредитацию формальных и неформальных институтов, регулировавших рождаемость на протяжении предшествующих десятилетий.

Теории перехода заимствовали из социальной антропологии прошлого reading

history sideways – изучение истории по географическому срезу, основанное на предположении о том, что «сегодня» одних стран, это «завтра» других и вчера – «третьих» (подробнее см.: [Thornton,2001]). Применение подобного подхода к «южноевропейскому феномену» заводит в тупик, ибо нет никаких оснований говорить о том, что сегодняшняя южноевропейская рождаемость – это «вчерашняя» или «завтрашняя» рождаемость в Северной Европе или США.

Институционализм, напротив, стимулирует интерес к исследованию path dependency – тропы наследования, определяющей зависимость современных социальных институов, присущих какому-либо региону, от их прошлых состояний. Например, изучение феномена сверхнизкой рождаемости в современной Южной Европе происходит на стыке социологии, социальной антропологии, демографии и статистики, в традициях, заложенных еще Ф. Ле Пле. Исследуется, в частности, наличие соответствий между пространственными локализациями очагов гражданских конфликтов 1930-х  1940-х годов и нынешней сверхнизкой рождаемости, связующим звеном между которыми предполагается послевоенная аномия [Michele, 1996], парадоксальная роль итальянского фамилизма – института, ведущего родословную еще из феодальных времен [Dalla Zuana, 2001], причины, по которым в Италии, в отличие от остального постиндустриального мира, «законный» брак и «нормальная» семья по-прежнему образуют нерасторжимое единство [Rosina, 2001].

Теории перехода не рассматривают влияние моральных факторов, оказавших значительное влияние на демографическую динамику в годы реформ. Институциональный подход, напротив, представляет собой методологию, содержащую понятийный аппарат, необходимый для изучения моральных факторов демографического развития. Такой аппарат включает, в частности, разработанные Э.Дюркгеймом и Р.Мертоном понятия солидарности и аномии. С точки зрения институционального подхода вполне очевидно, что демографический кризис в России во многом обусловлен высоким уровнем аномии и низким уровнем солидарности. Этим, в частности, объясняется значительная часть преждевременных смертей лиц , оказывающихся в кризисных жизненных ситуациях без поддержки семьи и/или негосударственных ассоциаций, высокий уровень смертности от убийств и самоубийств. Можно также предположить, что дефицит солидарности является одной из причин сверхнизкой рождаемости в России, ибо ситуация при которой жена не может положиться на мужа, дети – на родителей, а родители – на детей вряд ли способствует нормальному демографическому воспроизводству.

Методология институционального анализа ориентирует исследователя на анализ причин, по которым неэффективные с точки зрения функционирования демографической системы и откровенно деструктивные институты оказываются столь жизнеспособными   применительно к экономической истории этот вопрос сформулировал Д.Норт: «Можно объяснить существование неэффективных институтов, но почему же давление конкуренции не ведет к их отмиранию?» [Норт 1997, с.23]. Причиной институциональных ловушек часто оказывается эффект деструктивной институционализации – однажды возникнув, негативный социальный феномен увеличивается как снежный ком, закрепляясь в поведенческих стереотипах населения и обрастая группами влияния, заинтересованными в его сохранении. Характерным примером является алкогольная субкультура в России, оказывающая колоссальное влияние на российскую смертность. К разряду институциональных ловушек, похоже, относится и сверхнизкая рождаемость в современной России – возникнув первоначально как совместный эффект резких изменений важнейших социальных институтов, аномии и материальных тягот начального периода реформ, новая российская модель рождаемости превратилась в достаточно устойчивый социальный феномен.8

Различными являются и политически ориентированные картины демографического развития, рисуемые теориями демографического развития и институционализмом. Картина, вытекающая из теорий перехода, окрашена в контрастные тона. Тенденции демографического развития делятся на «модернизационные», которые надо поощрять, и «контрмодернизационные», которые следует блокировать. Поскольку в авангарде модернизации движется Запад, то критерием, по которым те или иные явления и тенденции причисляются к модернизационным или контрмодернизационным, является их присутствие или отстутствие на «Западе», а точнее   в его идеальной модели, не обязательно совпадающей с реальным прототипом. Таким образом, события в отдельно взятой стране оцениваются исходя из глобальных критериев, а особенности незападных обществ в большинстве случаев рассматриваются в качестве «контрмодернизационных» ограничений на пути модернизации.

В отличие от теорий перехода, институциональный подход менее идеологизирован, он не содержит критерия, позволяющего однозначно относить те или иные тенденции к модернизационным или контрмодернизационным. Поэтому институциональный анализ трактует политику как «искусство возможного», нацеливает скорее на ситуативный, чем на идеологический подход к формированию политики и принятию решений. Кроме того, институциональный подход предполагает более глубокое, чем это принято в теориях перехода, изучение локальных институтов и их эволюции, в том числе, под воздействием глобальных изменений. Если теории перехода предлагают лицам, принимающим решения, карту мира, на которой, вследствие ее малого масштаба, не видны региональные детали, то институциональный подход – атлас крупномасштабных карт отдельных регионов.

Подведем итоги. «Классическая» теория демографического перехода, как оказалось, мало чем может помочь в объяснении снижения продолжительности жизни, наблюдаемого в последние десятилетия в ряде стран, включая Россию, и феномена сверхнизкой рождаемости. Объяснительная сила теории второго демографического перехода ослабевает по мере удаления от Северной и Западной Европы. В этих условиях одни ученые открыто заявляют о том, что совокупность теорий среднего уровня, специализированных для каждого региона, обладает большей объясняющей способностью, чем общая теория демографического перехода [McDonald, 2001]. Другие, возможно по причинам институционального характера, не готовы отказаться от ставшего каноническим термина «переход», и предпочитают вводить все новые и новые региональные варианты и временные фазы такого перехода.9 Третьи не вступают в теоретические баталии и снимают «табу», накладываемые теориями демографического перехода, «явочным» путем – в ходе эмпирического исследования конкретных проблем. Во всех трех случаях речь по существу идет о замене теорий демографического перехода, конечная точка которого предполагается известной и общей для всех регионов мира, теорией демографических изменений, направление которых может варьировать во времени и пространстве.

Теории среднего уровня, описывающие подобные изменения, специализированы для отдельных регионов и исторических периодов. Тем не менее, их построение требует «сквозных» методологических подходов, одним из которых и является институциональный анализ. В этом смысле у «институциональной демографии» столь же хорошие научные перспективы, как и у институциональной социологии и институциональной экономики.

Что же вытекает из всего сказанного для изучения демографического развития России? Руководство к действию представляется очевидным – не слишком доверяться концепциям, претендующим на универсальность, и развивать теории среднего уровня, лучше адаптированные к специфике российской почвы.


^ СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ


Ван де Каа Д. О международной миграции и концепции второго демографического перехода//Мир в зеркале международной миграции/Под ред. В.А.Ионцева, М.: Макс Пресс, 2002, с.90-96.

^ Вяткин А.Р. Демографическая политика в развивающихся странах// Демографическая политика в современном мире/Под ред. А.Г. Вишневского. М., 1989.

Вишневский А.Г. Воспроизводство населения и общество: история, современность, взгляд в будущее. М., 1982.

Вишневский А. Постсоветское демографическое пространство: восточное пространство или интегральная часть Европы.//МЭиМО.1998.№9.

Вишневский А. Подъем смертности в 90-е годы: факт или артефакт//Население и общество.2000, №45.

Все страны мира//Население и общество.1995, №7; 2003, №74.

Емельянова Т.В. Китай: женщина и общество//Человек и труд.2001, №9.

Клупт М.А. Изменение научных представлений о мире и развитие демографической теории//Российский демографический журнал, 2002, №1(6).

^ Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М, 1997.

Омран А. Эпидемиологический аспект теории естественного движения населения // Проблемы народонаселения. О демографических проблемах стран Запада. М., 1977.

Осколкова О. СПИД в Африке: угроза социально-экономическому и демографическому развитию //Мировая экономика и международные отношения. 2002, №9.


Among Wealthy Nations U.S. Stands Alone in its Embrace of Religion. Released: December 19, 2002  http://people-press.org/reports/display.php3

Bruni F. Secular drift pulls Europe away from U.S.//International Herald Tribune, Oct.14, 2003.

Caselli G., Meslé F., Vallin J. Epidemiologic transition theory exceptions// First Seminar of the IUSSP Committee On Emerging Health Threats: Determinants Of Diverging Trends In Mortality   http://www.demogr.mpg.de/020619_paper40.pdf

Carnell B. Are Bush's Pro-Life Views Extremist?   http://www.equityfeminism.com/articles/2001/000010.html

Cocchi D., Crivellaro D., Dalla Zuanna G., Rettaroli R. Nuzalità, famiglia e sistema agricola negli anni `80 del XIX secolo//Genus, 1996, vol. LII, n.1-2.

Dalla Zuanna G. The banquet of Aeolus: A familistic interpretation of Italy's lowest low fertility//Demographic Research 2001,Vol.4, Article 5

–http:// www.demographic-research.org

Downs B. Fertility of American Women: June 2002. Current Population Reports, U.S. Census Bureau,Washington, DC. 2003.

Early life changes. Transition in pregnancy and birth outcome in South India.

Groningen, 2003.

Fertility and Family Surveys in Countries of the ECE Region. Standart Country

Report. Italy. UN. NY, Geneva, 2000.

For God's sake // Guardian, April 23, 2004

Gesano G, Menniti A, Misiti M, Palomba R., Cerbara L. Le intenzioni, i desideri e le scelte delle donne italiane in tema di fecondità. – http://www.irpps.cnr.it/irp_it/download/wp1_00.pdf

Human Development Report For Central and Eastern Europe and the CIS 1999

http://www.undp.org/rbec/pubs/hdr99/chapter1.pdf

Kohler H.-P., Billari F., Ortega J. The Emergence of Lowest-Low Fertility in Europe During the 1990s//Population and Development Review, 2002 (December), 28(4).

Landry A. La révolution demographique. Paris, 1934.

Lesthaeghe R., Kaa D.J. van de. Twee demografische transities? // in Bevolking Groei in Krimp/ Dirk J. van de Kaa and Ron Lesthaeghe (eds.). Van Loghum Slaterus, Deventer, pp.9-25.

McDonald P. Theory pertaining to low fertility International Union for the Scientific Study of Population//Working Group on Low Fertility International Perspectives on Low Fertility: Trends, Theories and Policies, Tokyo, 2001.  

http://eprints.anu.edu.au/archive/00001271/lowMcDonald.pdf

Micheli G. New patterns of family formation in Italy. Which tools for which interpretation//Genus, 1996, vol.LII, N1-2

Miret-Gamundi P. Nuptiality patterns in Spain in the eighties//Genus, 1996, vol.LIII, N.3-4.

Notestein F. Population. A long view//Shultz T. (Ed.) The Food for the World. Chicago, 1945, pp.36-57.

Riley N., Gardner R. China’s Population: A Review of literature. 1997

Rosina A. “Questa unione informale non s’ha da fare” Matrimonio e famiglia: un binomio indissolubile in Italia?//Workshop "La bassa fecondità italiana  tra costrizioni economiche e cambio di valori". Firenze, 2001.

http://www.ds.unifi.it/ricerca/interessi/demografia/bassa-fecondita/workshop/paper/rosina_unioni_informali.doc

Thornton A. The Developmental Paradigm, Reading History Sideways and Family Change//Demography, 2001, vol.38, №4

Van de Kaa D.J. Anchored Narratives. The Story and Findings of a Half a Century of Research into the Determinants of Fertility//Population Studies, 1996, vol.50, No.3

Women Are Having More Children, New Report Shows Teen Births Continue to Decline. February 12, 2002   http://www.cdc.gov/nchs/releases/02news/womenbirths.htm



1 К ним относятся теория демографического перехода, иногда называемая также теорией демографической революции [Landry, 1934; Notestein, 1945;] (одна из версий этой теории разработана А.Г. Вишневским [Вишневский,1982]), а также теория второго демографического перехода [Lesthaeghe, Van de Kaa 1986; Ван де Каа, 2002].


2 Согласно этому акту, насильственные действия в отношении беременной женщины являются преступлением не только против самой женщины, но и против нерожденного эмбриона. Косвенно это означает, что эмбрион получает независимый от вынашивающей его женщины юридический статус, и, потенциально, право на юридическую защиту от нее самой.

3 Среднее число детей, рожденных женщиной за всю ее жизнь, рассчитанное при определенных предположениях.

4http://www.census.gov/population/www/socdemo/fertility/cps2002.html (table 1).



5 2003 World Population Data Sheet   http://www.prb.org


6 По прогнозам международных организаций, опубликованным в 1995 г., прогнозируемая на 2025 г. численность населения стран Южной Африки составляла 83 миллиона человек. Та же прогнозная оценка, сделанная в 2003 г. c учетом ожидаемой смертности от СПИДа, дает вдвое меньший результат – 41 миллион человек [Все…,1995; 2003]. Методология прогнозирования, основанная на теории демографического перехода дала в данном случае очевидный сбой.


7 Обзор зарубежных работ по проблемам рождаемости, выполненных в рамках институционального направления, приведен в [Van De Kaa, 1996]. Кроме того, институциональный подход широко, хотя и не всегда осознанно и последовательно применяется во многих эмпирических исследованиях, прямо или «по касательной» затрагивающих демографическую проблематику.


8 В 2002 г. суммарный коэффициент рождаемости в России составлял 1.32 – значение, близкое показателям, наблюдаемым в странах ЦВЕ и Южной Европы, но заметно более низкое по сравнению со странами Северной и Западной Европы (1.6) и тем более США (2.0).

9 Примером подобного подхода являются предложения о «ревизии» первоначальной [Омран, 1977] версии теории эпидемиологического перехода, родственной теориям демографического перехода (обзор см. в [Early…, 2003]). Говорится, в частности, о новой, пятой фазе эпидемиологического перехода, в которой наблюдается «возврат» старых и появление новых инфекций.





Скачать 251,71 Kb.
Дата конвертации14.03.2013
Размер251,71 Kb.
ТипДокументы
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы