В. Шабалин (глава 3); С. Шевырин (глава 4); А. Чащухин (введение, глава 5, заключение); А. Бушмаков (глава 6, заключение); А. Казанков (глава 7), А. Кимерлинг (введение, глава 8, заключение) icon

В. Шабалин (глава 3); С. Шевырин (глава 4); А. Чащухин (введение, глава 5, заключение); А. Бушмаков (глава 6, заключение); А. Казанков (глава 7), А. Кимерлинг (введение, глава 8, заключение)



Смотрите также:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
1956: незамеченный термидор:

очерки провинциального быта.


Федеральное государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

Пермский государственный институт искусства и культуры.


1956: незамеченный термидор

Очерки провинциального быта


Издательство Пермского государственного института искусства и культуры


Авторы: О.Лейбович (введение, глава 1); А. Колдушко (глава 2); В.Шабалин (глава 3); С. Шевырин (глава 4); А. Чащухин (введение, глава 5, заключение); А. Бушмаков (глава 6, заключение); А.Казанков (глава 7), А. Кимерлинг (введение, глава 8, заключение).

УДК 908.470.53(092)“20”

ББК Т3(2Рос-4Пер)6-49+[Т3(2Рос-4Пер)614+

Т3(2Рос-4Пер)62+Т3(2Рос-Пер)63]-7

Т936

Рецензенты:

кандидат философских наук Е.М. Березина

кандидат философских наук А.Д. Боронников

1956: незамеченный термидор: очерки провинциального быта / О.Лейбович, А. Колдушко, В.Шабалин, С. Шевырин, А. Чащухин, А. Бушмаков, А. Казанков, А. Кимерлинг. – Пермь: Изд-во Перм.гос. ин-та искусства и культуры, 2012 – 243 с.


Представлена широкая историческая реконструкция повседневной жизни советской провинции в 1950-е годы. На основании разнообразных источников восстановлены ключевые изменения жизненного мира советского человека эпохи «оттепели».

Предназначено для историков, преподавателей вузов и всех, кто интересуется советской историей.


УДК 908.470.53(092)“20”

ББК Т3(2Рос-4Пер)6-49+[Т3(2Рос-4Пер)614+

Т3(2Рос-4Пер)62+Т3(2Рос-Пер)63]-7


© ФГБОУ ВПО

«Пермский государственный институт искусства и культуры», 2012.

Оглавление


Введение (О.Лейбович, А. Кимерлинг, А.Чащухин)


1. «Эпоха зрелищ кончена, пришла эпоха хлеба»: XX съезд КПСС и формирование новых паттернов политического поведения в советской провинциальной среде (О. Лейбович)


2. «…Прошу вернуть право быть равноправным гражданином своей великой Родины!»: реабилитация партийных работников, репрессированных в 1937-1938 гг. (А.Колдушко)


3. «Прошу Вас нам вернуть автомашину …» (маленький этюд о большом автомобиле) (В. Шабалин)


4. Прокурор, «туфта» и «суки»: лагерная жизнь в Прикамье в 1950-е годы (С.Шевырин).


5. «Пример Маленкова подсказывает нам…»: политические практики в жизненном мире советского педагога 1950-х годов (А.Чащухин)


6. «Не нужно выпячивать имен Тамары и Давида Строителя во избежание культа личности»: Молотовский университет в 1956 году (А.Бушмаков)


7. Самая тихая контрреволюция, или как Ле Корбюзье развалил СССР (А. Казанков)


8. Городские клоуны, или стильность по-советски (А. Кимерлинг)


Заключение (А. Бушмаков, А. Кимерлинг, А. Чащухин)

Введение

Исследования, посвященные эпохе «оттепели», имеют родовую особенность. Ее суть в одном вопросе: как повлияла «оттепель» на реализацию социалистического проекта? Постановка этой проблемы не случайна. Серьезные научные исследования советской истории в нашей стране стали возможны только в последние годы социализма. Авторы этой монографии тоже не смогли уйти от «вечного» вопроса. Более того, проблема крушения социалистического порядка стала содержательным стержнем книги. В заглавие не случайно вынесено слово «термидор». Возможно, категоричность термина вызовет непонимание. Прежде всего - со стороны тех, кто связывает крах социализма с «болезнями» предшествовавшего Перестройке периода. Действительно, за последние двадцать лет сложились определенные научные представления о послесталинском десятилетии советской истории. В упрощенном виде их можно обнаружить в школьных и вузовских учебниках. Согласно этому взгляду, в период «оттепели» произошло ослабление террора, возникли элементы гласности. Социалистическая система сталинского образца подверглась реформированию. Тем не менее, режим оказался прочным. Социалистический проект получил дальнейшее развитие. Противоречивые и незавершенные реформы Н.С. Хрущева повлекли за собой реакцию. Отказ от структурных реформ в 1970-е гг. привел к драматическому финалу социализма во время Перестройки.

Легко заметить, как магия слов повлияла на мыслительный процесс. Устоявшееся значение символов, оказалось, способно задавать стереотипы. И. Эренбург, вероятно, не догадывался, что введенная им в оборот метафора возымеет такое магическое действие не только на литературное, но и на научное сообщество. После жестоких морозов, наконец-то, пригрело солнышко, где-то растаял снег, в воздухе повеяло весной, можно скинуть зимнюю одежду. Но ненадолго. Зима берет реванш, и горе тому, кто поспешил выкинуть теплые вещи. Реформы сменяются контрреформами, раскрепощение превращается в диссидентство, место либералов во властном аппарате занимают охранители. Эта универсальная схема, применимая и к XIX и к ХХ веку отечественной истории, во многом определяется традицией. В ее основе – политическое видение событий. В этом смысле рассмотрение послесталинского десятилетия не стало исключением из правил. Историография периода в основном представлена политическими, реже – историко-экономическими работами. В фокусе этих исследований обычно находятся действия центральной власти. Как ни странно, но региональные исследования не являются исключением из этого правила, используя такую же перспективу для исторической реконструкции. Обычно они посвящены действиям местных властей, реализующих у себя в регионе решения центра.

Мы не имеем ничего против подобного метода. Вряд ли изучение советской эпохи может избежать акцента на деятельности высших государственных структур. Вместе с тем, такой подход не всегда бывает продуктивным. Для историков «государственной школы» социальные и культурные условия жизни людей, их повседневность представляются чем-то вроде декораций, на фоне которых разыгрывается политическая драма.

Между тем, игнорирование советской повседневности неизбежно приводит к аберрации взгляда на прошлое. Исследование сталинской эпохи и «оттепели» лишний раз подтверждает это правило. Традиционные исторические подходы оказываются непродуктивными при решении ряда принципиальных проблем. Как могли уживаться в конце 1940-х нищенский быт и безграничная вера в вождя? Почему более сытые, глотнувшие немного свободы люди сделали персонажем ехидных анекдотов не Сталина, а Хрущева? Почему официально произнесенная речь вызвала в обществе состояние шока? Ведь лагеря и сторожевые вышки составляли привычный пейзаж многих провинциальных городков и сел.

Игнорирование таких социальных и культурных явлений процессов часто заводит исследователей в методологическую ловушку. Решения «партии и правительства» в худшем случае могут приниматься за социальные процессы. В лучшем варианте итоги деятельности центральных ведомств исследуются на основе данных подобных же ведомств. В первом случае историк идет по пути юриста, неизбежно заменяющего правовой социальную норму; во втором – по пути чиновника, оценивающего действия подчиненных в соответствии с бюрократической логикой. Чтобы избежать подобных искажений мы решили следовать иным путем.

Наше исследование намеренно уходит от рассмотрения событий большой политики. Если выразиться точнее – от рассмотрения событий большой политики с позиций самой власти. Нами была выбрана обратная перспектива. Речь идет о рассмотрении «оттепели» сквозь призму культуры провинциальной повседневности1. В фокусе исследования при этом оказываются трансформации социальных институтов, поведенческих моделей и стереотипов. Эта перспектива позволяет обнаружить отличную от политической сферы социальную динамику и ритмы общественного развития. Как правило, все это ускользает от взгляда политического историка. Между тем, обнаруживаемые социальные и культурные сдвиги могут иметь характер тектонических изменений, способных проявиться в политической сфере спустя десятилетия.

Слово «термидор», казалось бы, прочно забытое советской интеллигенцией, в последние годы вновь вошло в политический словарь. По верному замечанию российского историка-китаеведа, «наша политическая лексика обогатилась особым символом»2. Так, объясняя радиослушателям смысл того, что произошло с Ю. Лужковым, на радио «Эхо Москвы» решили использовать известную аналогию: «Вот, для людей, которые знают историю французской революции, они знают, как революционеры перерождались и становились, ну, не контрреволюционерами, а становились какими-нибудь буржуа. Вот такие молодые, голодные потом вписывались. Это называется термидором, перерождением»3.

Главные слова произнесены. Исторические параллели указаны: падение якобинской диктатуры, отступление, а затем и затухание революции, эпоха безудержного обогащения немногих за счет разоруженного и обманутого народа. Собственно, именно так представляла термидор советская историография4.

В годы НЭПа тема термидора приобрела политическое значение. Новая трагедия разыгрывалась в старых политических одеждах. Большевики и прежде отождествляли себя с якобинцами. «Якобинец, неразрывно связанный с организацией пролетариата, сознавшего свои классовые интересы, это и есть революционный социал-демократ», – утверждал В.И. Ленин5. Более того, «суть якобинства» - «переход власти к революционному, угнетенному классу»6. Якобинская диктатура закончилась термидорианским переворотом. Ждет ли это диктатуру большевистскую?

П.Н. Милюков, а за ним и «сменовеховцы утверждали: несомненно. Термидор – это естественное и благодетельное для страны перспектива выхода из революционных катаклизмов. «Начинается "спуск на тормозах" от великой утопии к трезвому учету обновленной действительности и служению ей, -  революционные вожди сами признаются в этом. Тяжелая операция, –  но дай ей Бог успеха!

Когда она будет завершена, - новая обстановка создаст и новые формы. Тормоза станут уже не нужны. "Революция спасается от собственных излишеств". И горе тем, кто помешает ей в этом, –  с трибун ли красных клубов или из жалких эмигрантских конур...», – писал Н. Устрялов7.

Термидорианская угроза довлела над умами всех партийных группировок8. Для большевиков, прежде всего, левого толка сползание в термидор был навязчивым кошмаром приближающейся гибели революции от руки ее отцов и детей. «Один исторический пример должен быть у нас сейчас в центре внимания, – говорил своему собеседнику в 1925 г. Петр Залуцкий, питерский партийный сановник из рабочих, – это – термидорианский путь развития великой французской революции.<…> Пролетариат в целом еще не видит этой опасности, хотя она очень реальна».9

Термидорианский путь революции именно тем и опасен, что он до поры до времени не замечаем: одна маленькая уступка новой буржуазии, вслед за ней – другая, немного комфорта для ответработника, новый стиль отношений в товарищеской среде, обрастание бытом, фикусы и канарейки – привычные и безобидные формы мещанского уюта, а вслед за ним буржуазное перерождение. «Термидор – это особая  форма контрреволюции, совершаемой в  рассрочку  и  использующей для первого этапа  элементы той же правящей группы – путем их перегруппировки  и противопоставления», – предупреждал Троцкий10.

По мнению левой оппозиции, русскими термидорианцами становились аппаратчики, стремящиеся к личному благополучию и бюрократическим привилегиям. Вот могильщики революции, готовые подавить русских санкюлотов и истребить маратов и робеспьеров.

В ситуации двадцатых годов эта историческая аналогия, однако, не сработала.

«Французские "термидорианцы"   "обуржуазивались"   на   обломках   сметенной   революцией феодальной собственности,  в условиях прогрессивного распространения частной собственности. Это и  открывало перед ними возможность безграничного личного накопления. Для партийной и  советской бюрократии 20-х годов эти возможности были  практически   закрыты»11.

История пошла иным путем. Великий перелом и большой террор открыл иные перспективы для российского социализма, не совместимые с мечтаниями номенклатурных работников. «Называть термидором этап между 1929 и 1939 годами — вызов здравому смыслу. После термидора появилась огромная жажда наслаждения жизнью, тогда как в 1929—1934 годах был, напротив, введен курс жесточайшей экономии во всем во имя создания тяжелой промышленности»12.

В действительности, речь шла не только и не столько о тяжелой промышленности. Это было время утверждения социалистического общества в его самой завершенной и развитой форме13.

Сходной точки зрения придерживался и Т. Гайдар: «1929–1953 годы – тоталитаризм. Единственный период, когда
действительно в стране торжествовал коммунизм»14.

И здесь возникает главный вопрос: чем является термидор по-советски. Для французской революции термидор – это эпоха закрепления (институализации) новых буржуазных отношений, выявление подлинного содержания революции, отказ от уравнительных утопий, неразрывно связанных с террором.

По мнению С. Цвейга, именно в годы якобинской диктатуры из-под пера всемогущих комиссаров конвента родился первый, «действительно, коммунистический манифест»: знаменитая «Инструкция», Фуше и Колло д′Эрбуа, в которой фактически отрицалось право частной собственности даже на личные вещи. «Всякие излишества являются очевидным и неоправданным нарушением народных прав», – утверждалось в этом документе. Сама же частная жизнь объявлялась жизнью преступной и подлежащей наказанию. Не республиканец тот, написано в той же «Инструкции», «…кто остается чуждым общему энтузиазму, у кого есть иные радости и заботы, кроме народного счастья, кто раскрывает свою душу своекорыстным интересам, кто рассчитывает, какую прибыль он извлечет из своей чести, места, или таланта, кто хоть на момент отвлекается от всеобщего блага, чья кровь не кипит при виде насилия и роскоши, кто льет слезы сожаления над врагом народа…»15.

Вся эта риторика, на самом деле, напоминает агитационные тексты эпохи Военного Коммунизма и Великого перелома.

При этом не следует забывать, что якобинская диктатура утверждала, в конечном счете, буржуазный порядок.

В современной французской историографии встречается, однако, и точка зрения, согласно которой такая трактовка якобинского проекта является упрощенной и неточной, скорее продуктов исторических предрассудков, нежели результатом исторического анализа16.

Для современных российских левых проблема характера Октябрьской революции также становится не такой однозначной, как прежде: «Принято считать, что русская революция была социалистической. Это тем труднее понять в связи с тем, что в результате революции к власти пришла бюрократическая буржуазия. Как может случиться, что в результате социалистической революции к власти пришла буржуазия? – читаем мы на форуме, собирающем марксистов нового призыва. – С самого начала она была буржуазной и в итоге буржуазия пришла окончательно к власти»17. Называется и точное время прихода: «21 августа 1991 г. есть "термидор" в наиболее возможной интерпретации: решающий шаг в созидании нового социального качества – конец перестройки, окончательный толчок к реставрации капитализма. В этом смысле аналогия = образ "работает"!»18

На самом деле, проблема сложнее, чем это представляется людям, готовым применить старые схемы левой оппозиции 1927 г. к советской реальности.

Отвлечемся на время от классового содержания термидора и обратим внимание на его характерные признаки: отказ от террора, ослабление революционной риторики и, самое главное, погружение в частную жизнь19 «III год стоит особняком не только по количеству подобных нововведений, хотя оно, безусловно, наибольшее за весь революционный период. Среди них оказались те, которым предстояла долгая жизнь и которые полностью изменили культурный облик Франции. Вот три наиболее ярких примера: введенная 18 жерминаля III года метрическая система увенчала собой реформу системы мер и весов, начатую Учредительным собранием в 1790 г.; учрежденная 7 вандемьера III года Центральная школа общественных работ, переименованная впоследствии в Политехническую школу, положила начало системе высших школ, которая стала характерной особенностью французской культуры; и, наконец, в результате принятия ряда законов, возникло то сочетание частных и общественных школ, чье полное конфликтов сосуществование наложит отпечаток на развитие всей системы образования во Франции последующих двух столетий», – так оценивает современный историк влияние термидорианского переворота на развитие образования и науки20.

И вот здесь позволительны аналогии с послесталинским десятилетием. Все началось с отмены террора и расправы над его организаторами. Вместо амнистии эмигрантам новая власть провела несколько амнистий для заключенных. И самое главное, горожанам вернули частное пространство, по преимуществу, в виде отдельной квартиры; научным работникам – право на профессиональный язык; ослабили давление на художников. Отходил в прошлое мобилизационный режим. Изменилась повестка дня властных учреждений: тема хозяйства вытесняла тему воспитания социалистических добродетелей. Спустя три года на XX съезде символически казнили Сталина. Отдаленным итогом «хрущевского термидора» стало обуржуазивание общества, сперва в виде «кухонного капитализма и либерализма», а затем и в виде крушения больших социалистических институтов.

Советский термидор, по нашему мнению, начинается в эпоху Хрущева.

Отличие советского термидора от французского в темпах и интенсивности процесса. То, что во Франции заняло несколько лет, в Союзе растянулось на десятилетия. Однако, уже в самые первые годы «оттепели» уже в зародыше появились все черты нового строя.

Выбранный аспект исторического анализа столкнул нас с проблемой выбора метода. В заданном масштабе микроистория представлялась мало продуктивной. Предельные же обобщения угрожали потерей конкретно-исторического содержания и превращением жанра работы в историософское исследование. Выход, однако, был найден. Мы попытались реконструировать эпоху фрагментарно, посвятив сюжеты ключевым темам повседневности. К ним относятся проблемы коммуникаций населения с властью и властными институтами, профессиональной деятельности и домашней сферы, трансформации старых и появления новых культурных форм. Выбранный метод, однако, таил опасность. Исследование могло потерять необходимую целостность. Традиционный метод сравнения ушедшей эпохи с наступившим периодом был здесь недостаточен. Вместо концептуального единства мы бы получили реконструкцию разноплановых процессов. Чтобы избежать этого был разработан, а затем использован методологический прием, названный нами темпоральным сужением. Суть его в следующем. Для коллективной работы была необходима общее осевое время, которое, согласно К. Ясперсу, всегда обнаруживается эмпирически. Все линии нашего исследования замкнулись на 1956 годе. В той или иной степени все рассматриваемые темы соотносятся с этой символической датой. Ею завершается ряд долговременных исторических циклов. В том же году берут начало протяженные социальные процессы, повлекшие за собой крах системы. Сказанное не означает, что хронологически все тексты посвящены одному году. Темпоральное сужение - это метафора, смысл которой состоит в том, что все тексты тематически ориентируются на одно ключевое событие – символ.

Так, в исследовании О.Л. Лейбовича рассматривается изменение места и роли политики в жизненном мире советского человека послесталинского десятилетия. С.В. Шевырин исследует трансформации института ГУЛага. Тему заключенных, но уже по другую сторону от колючей проволоки продолжает А.А. Колдушко. Ее работа посвящена социальному механизму процесса реабилитации. К той же теме, но уже используя метод «case study», обращается и В.В. Шабалин. В исследовании А.В. Чащухин на примере педагогического сообщества рассматриваются изменения в сфере профессиональных групп. А.В. Бушмаков изучает научно-педагогическое сообщество Пермского госуниверситета. В фокусе исследования А.И. Казанкова находится противоположное работе пространство – дом и связанное с последним формирование приватной сферы. А.С. Кимерлинг и обратилась к исследованию новых культурных форм, появившихся в молодежной среде. На первый взгляд выбор тем может показаться случайным. Чтобы заранее снять с себя упреки в беспорядочной мозаичности и эклектике, следует напомнить, что указанные сюжеты следуют социологической традиции описания повседневности, понимаемой с позиций феноменологии. Перспектива рассмотрения прошлого с точки зрения жизненного мира советского человека снимает, таким образом, традиционную дистанцию между исследованием политической, экономической и социальной историей.

Специфика исследования заставила авторов использовать в качестве инструментария язык, появившийся за пределами исторической науки. Читателю придется столкнуться с терминами, используемыми в социологии, философии и культурной антропологии. Это может вызвать определенные сложности в понимании текстов в среде историков. Авторы имели возможность убедиться в этом. Дело в том, что непосредственным импульсом к написанию этой книги стала конференция «1956 год в истории СССР: Дискурсы и практики», организованная международным обществом «Мемориал» и Франко-Российским центром гуманитарных и общественных наук в ноябре – декабре 2006 года. Общение с коллегами обнаружило, что смысловое наполнение используемого понятийного аппарата может существенно различаться. Очевидно, что это связано с различными методологическими предпочтениями исследователей. Поэтому, чтобы избежать вавилонской проблемы дискуссии на разных языках, мы попытались прояснить в авторских текстах смысл используемого инструментария.

О.Л. Лейбович, А.С. Кимерлинг, А.В. Чащухин


«Эпоха зрелищ кончена, пришла эпоха хлеба»: XX съезд КПСС и формирование новых паттернов политического поведения в советской провинциальной среде (О. Лейбович)


Когда я думаю о советской политической культуре, из памяти возникает образ громадного локомотива, вкопанного в землю. Гудит паровая машина; скрежещут шестеренки, совершают возвратно-поступательные движение поршни, дрожат от напряжения трансмиссии, соединяющие между собой вращающиеся колеса. Снуют люди. Все неподвижные плоскости заполнены граффити: словами, рисунками, значками. Каждый из них непонятен, даже бессмысленен, вроде словосочетания: «Слава КПСС», или «Народ и партия едины», но все вместе они образуют большой текст, что-то вроде партитуры, организующей движение в такт заданной мелодии. Время от времени чья-то невидимая рука стирает старые слова, вписывает на их место новые, подновляет эмблемы. И тогда людское движение замирает. Заключенные в машину мужчины и женщины вглядываются в новый текст, пытаясь разгадать его смысл с тем, чтобы подчиниться новым приказам. Но тщетно. Ритм задан самой машиной. Человеческое круговращение возобновляется вновь. И возникает вопрос: как согласуются между собой неподвижный остов большого агрегата, его двигательные механизмы и тексты, написанные на особом, не ясном для непосвященных языке. Или, если отказаться от метафор, то понять, как ведут себя люди, действующие внутри политической системы, как они воспринимают и учитывают меняющиеся правила, иначе говоря, обсудить тему политических паттернов советской эпохи.

В основу настоящей статьи положен доклад, прочитанный на конференции «1956 год в истории СССР: Дискурсы и практики», организованной Международным обществом «Мемориал» и Франко-Российским центром гуманитарных и общественных наук в ноябре – декабре 2006 года21. Дискуссия, последовавшая за докладом, вопросы и возражения, в ней прозвучавшие, заставили меня изменить композицию текста, уделив большее внимание прояснению исходных концептуальных установок, а с ними и применяемого понятийного аппарата. Чтобы понять недавнее прошлое, приходится обращаться к чужому языку – социологии, теории культуры, философии. Для исторического уха терминология, взятая из смежных гуманитарных дисциплин, звучит невнятицей. Отказаться от нее, значит, вернуться к повествовательному дискурсу: было – стало, сдобренному наивными психологическими объяснениями, или тяжеловесными экономическими мыслительными конструкциями. Такой путь реконструкции поздней советской истории представляется автору непродуктивным. Но чтобы двигаться иным маршрутом, надо первоначально расставить вехи, то предварить исследование теоретическим экскурсом. Такая процедура, естественно, утяжеляет стиль, но, хотелось бы верить, в состоянии облегчить адекватное восприятие авторской позиции.

Начнем с дефиниций. На языке концепции культурных паттернов, впервые предложенном Р. Бенедикт в 30-е гг. XX века22, разрабатываются проблемы социального ориентирования индивидов в культурном пространстве, а именно: символическое значение поведенческих актов, характер их осмысления социальными актерами, отношение последних к сложившимся в обществе ценностно-нормативным системам. Тема паттернов – это тема шаблонов человеческого поведения в разных сегментах социального пространства, в том числе и политического23.

Под паттерном здесь понимаются принятые и освоенные индивидом (или социальной группировкой) образцы политического поведения, сложившиеся в определенной исторической социокультурной среде. Паттерн включает в себя в первую очередь политический язык, или, если воспользоваться верным для советской послевоенной эпохи определением Д. Фельдмана, «терминологию власти»24, а кроме него, культовых персонажей, объединенных в эталонную группу, политические церемонии и ритуалы. Паттерны – это используемые в сообществе символические коды, при помощи которых интегрированные в него индивиды воспринимают, воспроизводят и изменяют реальность. Именно паттерны, по верному наблюдению Дж. Батесон, образуют необходимый контекст для социальных коммуникаций между людьми25. В паттернах политическая культура находит свое деятельностное выражение.

Пригодность концепции паттернов для исторического исследования изменений в политической жизни страны в первое послесталинское десятилетие не является очевидной. Концепция паттернов была создана в границах иной науки, первоначально социальной психологии, и только затем интегрирована в социологию культуры. Если принять во внимание инертность культурных процессов, то возникает сомнение, правомерно ли использовать этот инструментарий для аналитических практик, касающихся малого – протяженностью в несколько лет – отрезка времени. Шаг культурных изменений, на этом некогда настаивал З.И. Файнбург, измеряется не годами, но поколениями26.

Не оспаривая правоты приведенного суждения omnino, хотелось бы указать на то, что любые универсальные формулы подлежат верификации применительно к конкретным условиям времени и места, в нашем случае – к исторической ситуации, сложившейся в послевоенном советском обществе, к особенностям его политической культуры. Саму советскую культуру представляется допустимым рассматривать как разнородный агрегат, основу которого образовывали архетипы, восходящие к мифологическим общинным практикам. «Образно говоря, структура мышления, его каркас не менялись с самых седых времен, изменилось лишь наполнение, старые образы трансформировались в новые, сохранив первооснову»27.

Можно гипотетически предположить, что политическая культура, по своему происхождению, была скорее искусственным продуктом государственной деятельности, чем-то вроде хрупкой надстройки над старинными обычаями господства – подчинения, нежели результатом спонтанного органического развития. Эталоны правильного поведения, насаждаемые партийно-государственной машиной идеологического воспитания масс, обладали приоритетным значением в процессе ее функционирования. «…Считалось, что в стране, не знавшей свободы мысли и слова, существуют только мнения официальные», – высказал распространенное в среде социологов суждение Ю.Левада28.

Пребывающая в таком состоянии официальная политическая культура отличалась высокой степенью податливости по отношению к властным импульсам и инициативам, в том числе и подверженностью к разрушительным воздействиям в случае неожиданных изменений в установленном символическом строе. Ей не доставало укорененности в традиционных устоях быта. Поверхностный характер культуры предопределял слабость сохраняющих ее механизмов, всего того, что называется инерцией культуры; она легко обновлялась под воздействием культурного шока, или смены вех в идеологической политике: раз власть требует вести себя иначе, согласимся с нею, поменяем рисунок поведения, разучим новые ритуалы. Считать, что глубинное содержание таких изменений может быть описано в терминах борьбы за демократию, или в росте социалистического самосознания, вряд ли правомерно. Вектор перемен был иным – возвращением к традиционным устоям повседневности: или к магическим практикам, или к бунтарству, или в уход от политики, претендовавшей в сталинскую эпоху на то, чтобы подчинить себе весь жизненный мир советских людей.

XX съезд КПСС, низвергнувший фигуру Сталина с советского политического Олимпа, стал событием, породившим культурный шок, который, в свою очередь, привел к необратимым изменениям в политическом поведении людей, обновил язык и нормы политического действия, и, главным образом, снизил значимость политики в пространстве советской повседневности. Процитирую Л.М. Кагановича: «Мы развенчали Сталина и незаметно для себя развенчиваем 30 лет нашей ра­боты, не желая этого, перед всем миром»29. Советская политическая культура за короткий срок приобрела иной облик. И, стало быть, исследователь этого процесса имеет право обратиться к социологической концепции паттернов, чтобы выявить его источники, тенденции и формы. Паттерн, повторимся, это не предложенный поведенческий эталон, не идеальная мыслительная конструкция, но освоенный, принятый, практичный образчик поведения, по которому выстраиваются индивидуальные (или групповые) жизненные стратегии. А.Ю. Глухих справедливо отождествляет паттерн со «стилизованным образом действия», или по-другому, с проектом исполнения своей социальной роли30. Исследовать паттерны, значит, реконструировать действительные социальные процессы, участники которых – в данном случае советские граждане – заново интерпретировали идейные формулы применительно к своим жизненным задачам.

Начнем с исходных позиций – политических паттернов поздней сталинской эпохи, представив их первоначально в самом общем, абстрактном виде, то есть без социальных различий и индивидуальных прочтений. Отметим две основополагающие черты, определяющие их место в жизненном мире советских людей: доминирование политики над всеми остальными видами социального поведения и состояние напряженности, в котором постоянно находилась политическая жизнь.

Вопрос о том, чем была политика в сталинскую эпоху, требует особого рассмотрения. К ней вряд ли применим подход П. Бурдье, исследовавшего политику как особую форму социальности, существующую наряду с иными формами и взаимодействующую с ними. Метафора социального поля здесь не работает. Социальный мир сталинского Советского Союза менее всего напоминал систему с автономными структурами. Правильней было бы его сопоставить с замкнутым, нерасчлененным космосом, или громадной общиной, в которой нет явственных границ не только между публичной и частной жизнью поселян (городских или деревенских), но и между отправляемыми ими различными социальными повинностями – производственной, церемониальной, мистической. В этом космосе политика представляла собой некую всеобщую форму, которая претендовала на то, чтобы объять все без исключения человеческие поступки: от зачатия детей до погребальных церемоний.

Политика здесь общее дело, но совершаемое не по согласию граждан, не на основе социального компромисса, но исключительно по властной воле. Политика – эта сфера компетентности властей – и все, до чего они дотягивались, приобретало политический характер, то есть наполнялось новым смыслом в соответствии с государственными и партийными резонами. Особый статус политики нашел свое выражение и в языке. Так, в четырехтомном «Толковом словаре русского языка», изданном под редакцией Н.Ушакова в 1935 – 1940 гг., семантическая политическая сфера занимает привилегированное положение. «Об этом свидетельствуют частотность пометы полит. и активное соединение ее с пометой нов (нов. полит.); появление вторичных, в том числе образных значений, обслуживающих сферу политики (перен. полит.); формирование разветвленных словообразовательных гнезд на базе основ, содержащих легко ощутимую сему политического; … активность абстрактных именных суффиксальных образований, обозначающих политические направления; развитие специализированных аббревиатур»31.

В послевоенные годы экспансия политики нарастает; она стремится подчинить себе также и мир естественных наук32. Гуманитарное знание было растворено в политической риторике. Б.М. Эйхенбаум 9 декабря 1949 г. заносит в свой дневник: «Думаю, что пока надо оставить мысль о научной книге. Этого языка нет – и ничего не сделаешь»33.

Политика в сталинскую эпоху – это одновременно область высших смыслов и наибольшего риска. Она не только выстраивает в соответствии с властными презумпциями жизненный мир людей, но и создает в нем особые зоны напряженности. Политика стремится к вездесущности, проникая и в домашний быт, и в профессиональную деятельность. Она придает особое значение каждому поступку: распределение портретов ученых по национальной принадлежности в зале ученого совета, или в помещении кафедры, учебники, по которым читаются специальные (негуманитарные) курсы, количество экземпляров книги Т.Д.Лысенко в библиотеке медицинского института34.

Отступление от освященных ею правил означает политическую акцию, которую можно квалифицировать как антипартийную, или антипатриотическую, или антисоветскую, в зависимости от политической ситуации. В 1947 г. молотовские медики были вовлечены в кампанию борьбы с космополитизмом в научной среде. На партийном собрании один из выступающих обнаружил преклонение перед заграницей «… преклонение из ряда вон выходящее: некоторые профессора доходили до того, что не отдавали в нашу советскую школу детей. Не отдавали в советскую школу детей, потому что там разлагающая среда. Так ведь было, Павел Алексеевич, или не так? Именно так! /голос с места – Кто не отдавал?/ Профессор нанимает дома учителей, не отдавая ребенка в советскую школу, чтобы он там не разложился. Вместо того, чтобы помочь поднять советскую школу до нужного нам уровня, делали попытку учить детей вне ее. Так ведь было дело. /Голос с места – О ком вы говорите?/ … Это имело место среди некоторой профессуры»35.

Оратор ни словом не обмолвился, что среди домашних учителей были иностранцы. И если бы осуждали Ахматову и Зощенко, то критикуемые им, но так и не названные профессоры, вели бы себя салонно, пошло и безыдейно. В этом собрании разоблачали низкопоклонство – и профессоров уличили именно в нем. В президиуме сидели руководители области, но никто из них не поправил разгорячившегося доцента, сумевшего выстроить обвинительную линию: домашнее образование – неверие в советскую школу – преклонение перед заграницей.

Назначением политики было воспроизводство с разной мерой эффективности мистической связи между властью и населением, между днем тогдашним и революционной эпохой. Она продуцировала и воспроизводила мифы о сотворении социалистического мира, о нерушимом единстве власти и народа. Мерилом благонадежности стала политическая грамотность, выраженная в освоении политического языка, включенности в систему общественных организаций и в исполнении доверенных ими поручений.

Быть в политике означало безоговорочно верить вождю и предъявлять свою веру в праздничных церемониях, торжественных ритуалах и в политических кампаниях36.

В этом смысле политика в сталинскую эпоху выступает заменителем религии в эпохи более патриархальные.

Здесь, правда, можно обнаружить и существенное различие. Торжество политики над хозяйством, личной жизнью и другими областями человеческого быта вовсе не означало гармонии. Политика – в сознании ее конструкторов, прежде всего, Сталина – отождествлялась с вечной борьбой старого с новым, революционного с контрреволюционным, патриотического с космополитическим, народного с декадентским и т.д. и т.п.37 Мир политики – это мир, расколотый на две противоположные силы – силы добра и зла. Последнее не устранимо, поскольку в нем воплощен враждебный мир капитала с неисчислимыми ресурсами, притягательный для людей, не достигших высот социалистической сознательности, не освободившихся от первородного зла – мелкобуржуазных предрассудков, собственнических инстинктов, честолюбия, заносчивости, иных нравственных изъянов. В общем, источники зла в советском обществе казались неисчерпаемыми. «Живые люди – носители буржуазных взглядов и буржуазной морали, скрытые враги нашего народа, – напоминала правительственная газета на излете сталинской эпохи. – Именно эти скрытые враги, поддерживаемые империалистами, вредят и будут вредить нам впредь»38.

Врагом мог оказаться кто угодно и в какой угодно личине – министр, партийный секретарь, академик, колхозник, инженер, рабочий, домохозяйка – по собственной ли воле, усомнившиеся в мудрости высших указаний, или назначенные козлами отпущения по государственным резонам, или проигравшие в клановой борьбе – все равно. И потому характерной чертой сталинской политики были политические кампании, в ходе которых подвергались всеобщему символическому осуждению люди и взгляды, еще вчера выглядевшие вполне благонадежными. Политические кампании сталинской эпохи выстраивались по законам театра в духе классицизма с его назидательностью, патетикой, сюжетной последовательностью, языковым каноном и строгим распределением ролей. Участие в них было делом обязательным. Оно предполагало не только посещение собраний и митингов теми, кому это было положено, но и проявление надлежащей активности в выступлениях, в репликах, в шиканье и аплодисментах, в голосовании, наконец. Политические кампании взрывали повседневность, нарушая естественный ход событий, выворачивая наизнанку чинные нормы обычного порядка. В этом смысле их можно уподобить средневековым празднествам столь же всеобщим и принудительным, сколь притягательным и опасным39.

Обращаясь к официальной партийной документации послевоенных лет, можно предположить, что политика полностью господствовала над умами и поступками советских людей. Такое представление, однако, грешит односторонностью, поскольку исходит из отождествления политических текстов, составленных в соответствии с утвержденным каноном, с повседневностью, в них интерпретированной. Тем более, что и в самих текстах можно найти указания на препятствия, ограничивающие сферу политического в жизни людей. Прежде всего, речь в них идет о малой грамотности больших категорий населения, прежде всего, конечно, сельского, и связываемой с ней политической несознательности.

Вот характерный случай, извлеченный из стенограммы очередного пленума Молотовского обкома партии. В 1946 г. власти опубликовали директивный документ, предопределивший серьезное изменение в аграрной политике – Постановление Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) от 19/IX – 1946 года «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах». В колхозах полагалось провести собрания, на которых выявить нарушения, указать на виновных и принять меры к исправлению; это означало только одно – отрезать от приусадебных участков лишние земли: сотку, полторы, две. Были ли собрания, не были, но сельсоветы соответствующие протоколы собирали, отправляли отчеты в райкомы и выпускали боевые листки. Заведующий отделом пропаганды и агитации обкома один из них процитировал: «Колхозники Усть-Урольского колхоза антисоветски отнеслись к постановлению Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) от 19 сентября 1946 г. Вместо того, чтобы выявить все нарушения устава с.х. артели в своем колхозе, они не захотели даже и прослушать, на 75% разошлись с собрания и даже не одобрили постановления»40. Из текста не очень ясно, чем был возмущен партийный работник: поведением колхозников, или содержанием боевого листка: так нельзя было писать о политической кампании, если даже колхозники все-таки разошлись.

Малограмотность не была привилегией деревенских мужиков и баб. Ею грешили и партийные функционеры. В том же 1946 г. руководство области обратило внимание на неряшливое и неграмотное оформление райкомовских документов – протоколов, отчетов, резолюций. Новый секретарь обкома ВКП(б) К.М. Хмелевский предложил секретарям учиться: «Задачи, стоящие перед партработниками сейчас настолько сложны, что малограмотные люди не могут их решить. Нужно быстрее сельским работникам ликвидировать свою малограмотность, если они хотят остаться в партаппарате». В чем именно заключалась эта малограмотность, уточнил секретарь Коми-Пермяцкого окружкома: «В райкоме партии работники не умеют писать даже такие слова как "коммунистическая", "большевистская". Это происходит потому, что они не учатся, им никто не показал, люди не умеют простые слова написать, а некоторые к этому относятся легко, подумаешь, неправильно слово написал». Председатель Нытвенского райисполкома рассказал о смелом эксперименте: «Вот и организовали диктант по 7 классу. Сели все заведующие отделами, заместители, я тут же, и написали диктант. По оценке получилось: зав.отделом народного образования, имеющая высшее образование, по диктанту получила тройку, зам.предрайисполкома по местной промышленности – инженер – электрик – получил двойку, нач. КУБа – двойку, а все остальные по единице прошли /в зале смех/»41.

Если учесть, что именно текст был основой сталинских политических технологий [«Сталин как политик был, прежде всего, редактором подготовленного для утверждения текста»42], то неумение правильно написать главные слова «социализм», «большевизм» означало большее, нежели неуважение к грамматике. Оно не позволяло партийному работнику правильно пользоваться политическим словом, иначе говоря, делало его непригодным орудием для осуществления политической воли.

Вторым препятствием была нищета населения, для описания которой в официальных документах использовались разного рода эвфемизмы: «очень большие трудности», «положение со снабжением трудящихся основных заводов у нас очень напряженное», «невзгоды войны и первого года после перестройки». Очень редко сквозь эти формулировки прорывалось живое слово: «Вчера от органов МГБ я получил справку – выдержки из писем, которые пишут рабочие, – увещевал своих подчиненных, настойчиво требовавших улучшения собственного снабжения К.М. Хмелевский. – Пишут то, что у них на душе наболело. Один рабочий пишет, что за время войны у него умерло трое детей из-за недоедания. Как видите, рабочие и наша интеллигенция на селе во время войны перенесли очень большие трудности, в десять раз больше пережили в материальном отношении, чем руководители. Но почему-то руководители об этих людях не думают. Слишком много появилось таких работников, которые больше думают о своей собственной персоне»43.

Измученные постоянными голодовками, непрерывной борьбой за кусок хлеба, скученной жизнью в бараках, деревянных домах люди не обращали внимания на политические лозунги, уходили с собраний, не слушали агитаторов и даже уклонялись от выборов44.

«Обеденные перерывы ежедневно заполняются собраниями, – жаловался в газету «Правда» рабочий Кунгурского экскаваторного завода Николай Волокитин, – даже не дают нормально пообедать, или чем-либо развлечься, а только каждый день собрания, собрания без конца, что рабочим, видимо, так надоело, что они во время собрания в обед начинают баловать, шутить между собой, не обращая внимания на собрание, начинают бросать один в другого комками земли, объедками, травой и пр. Просто открываются детские шалости»45.

Это письмо из 1938 года. После войны ситуация изменилась незначительно. В 1952 г. колхозники Молотовской области вместе со всем советским народом собирались в обеденный перерыв для близкого знакомства с работой «Марксизм и вопросы языкознания».

На выборы надо было идти всем. Некоторым не хотелось. Другим не нравились депутаты. Кое-кто роптал. Органы слушали и сообщали по начальству: «12 декабря 1945 года ИКОННИКОВА Фекла в деревне Домнино Плашкинского сельсовета среди колхозников КОВРИГИНА и АНЫШКО сказала:

"Наплевать на эти газеты, в них ни черта путного нет, только одно и пишут о выборах. Надоело уж слушать о них. Вся газета ими заполнена. Болтают, как дураки". <…> 23 декабря 1945 года ПОДШИВАЛОВ Петр Федорович, проживающий в г. Кунгуре, о подготовке к выборам в Верховный Совет СССР и проведения политико-массовой работы с избирателями заявил:

"Ходят по домам, как нищие. Делать нечего этим людям (агитаторам), так только языком болтают. Всю эту их процедуру я знаю"»46.

Были те, кому выборы казались пустой и зряшной затеей, были и другие, которые считали их вредными и опасными. Естественно, далеко не все высказывались вслух да еще в присутствии агентов, а послушно шли голосовать, поскольку опасались неприятностей в случае неявки. Большинство же радовалось нежданному празднику – кумачам, кино, музыке, буфетам, возможностью чинно пройтись по улице в новом полушалке с мужем и детьми, выпить по законному поводу, то есть одомашнить политический акт, перевести его совсем в иную бытовую сферу.

Повседневность, спонтанно организуемая людьми в соответствии с традиционалистскими культурными паттернами, выступала противовесом по отношению к политике, которая оформлялась по иным правилам. И тогда политика становилась рычагом, при помощи которого власть стремилась вырвать людей из привычного им мира:

«Нельзя надеяться, что все колхозники настолько сознательны, что сами, без всякой агитации, повезут хлеб государству, – с хорошим знанием дела говорил на пленуме К.М. Хмелевский. – Здесь нужна кропотливая, настойчивая и наступательная политическая работа с людьми, и партийным работникам на этой работе придется работать с большим напряжением»47.

Вырывать приходилось не только несознательных колхозников, но и партийных работников, выстраивающих дружеские семейные связи и налаживающих свой быт по образцам, унаследованным от старого сельского купечества: «В Нытве, например, укоренилась такая система, когда многие районные руководители объединились в один «дружный» коллектив на почве систематических семейных встреч и выпивок по всякому поводу и даже без повода. Сегодня у одного именины, у другого завтра крестины, у третьего – свадьба и т.д. и т.п. Начиная с секретарей райкома, районные руководители – и партийные, и хозяйственные, и советские, и прочие систематически гостят от одного к другому, выпивают, веселятся, развлекаются», – так описывал быт районных начальников все тот же Хмелевский48.

Более того, эти начальники были склонны управлять хозяйственными делами, а не отвлекаться на всякого рода политические кампании. «У нас был такой секретарь Кишертского райкома т. Данилов, – снова цитирую Хмелевского. – Когда его спросили – почему вы не занимаетесь агитационной и пропагандистской работой, ростом партии и др., он ответил: "Видите, за сев, хлебозаготовки мне голову снимут, а за агитацию поругают – и все". Он проговорился о том, что многие думают про себя»49.

Тем более что и в хозяйственной деятельности партийные работники опробовали разные стратегии – привычную – «с секретарем и милиционером», по выражению другого секретаря Молотовского обкома Н.И. Гусарова, и экспериментальную, которую можно назвать также экономической. В этой связи любопытен обмен репликами на XIX пленуме обкома ВКП(б) в апреле 1946 года. Председатель областного потребсоюза, в недавнем прошлом кадровый партийный работник, обращаясь к президиуму, просил повлиять на райкомы, чтобы те, в свою очередь, заставили колхозы выделить рабочую силу для перевозки товаров, строительство магазинов и складов, иными словами, ввести новую – торговую повинность: «Я был в 6 районах, я могу рассказать такие факты, когда колхозы охотно заключают договоры с сельпо, если районные организации их освобождают от других работ». Секретарь обкома прервал: «Сейчас надо не решения, а заинтересовать чем-нибудь колхозы, надо признавать юридическое лицо колхоза, они вам будут возить, а вы им что-нибудь продайте, или заплатите прилично. Нельзя же всю жизнь строить на принуждениях»50.

Экономические методы прямо ассоциировались с рынком. На том же пленуме обсуждался дежурный вопрос – к нему возвращались в каждое десятилетие – о строительстве сельских электростанций. Председатель Облисполкома приводил подробные расчеты, сколько нужно проводов, лампочек, роликов и трудодней, чтобы электрифицировать ферму, конный двор, правление и дома колхозников. Оборудование должны были дать в порядке шефской помощи промышленные предприятия. «У нас часто снимаются устаревшие моторы, ставятся другие, а снятые моторы нужно подремонтировать и передать колхозам», – добавил секретарь обкома51. Местные начальники смотрели на дело проще и не слишком надеялись на шефов. Секретарь Бардымского РК ВКП(б) докладывал: «Мы не получаем технической помощи, в гидросооружениях, в части электромонтажа. /тов. Гусаров: Кто Вам монтировал?/ Колхозы сами. <…> Мы получили только на одну станцию, а на остальное достали частным порядком. /тов. Гусаров: Раньше у вас в районе конокрадство было развито, а сейчас воровали генераторы



страница1/11
Дата конвертации21.08.2013
Размер3,06 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы