Книга первая icon

Книга первая



Смотрите также:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17

[1]Убранство



Следующим утром на новом подворье вновь закипела жизнь: в двух грузовиках привезли мебель. Выгружать ее пошли Алексей Петрович и Федор; Домна Федоровна осталась заниматься хозяйством, и мне тоже она велела туда не ходить — дело то тяжелое, не бабье. Но любопытство так и распирало меня изнутри, и знахарка, видя это, отпустила: иди, посмотри, раз так уж невтерпеж. Я пулей вылетела из летней кухни и через две минуты уже стояла во дворе нового дома (в сторонке, чтоб никому не мешать) и наблюдала, как осторожно, словно хрусталь, выгружают из машин мебель. Ошарашено глядя на нее, я охала: с такой мебелью и в самом деле надо обращаться самым бережным и аккуратным образом. Дело в том, что привезенные шкафы, комоды, тумбочки, столы, стулья, столики были… антикварными. Более того — все эти вещи составляли один гарнитур, или, во всяком случае, были столь удачно подобраны под стиль и эпоху, что мне оставалось только гадать — где, в каком салоне удалось найти подобный комплект? В том, что мебель — антикварная, я не сомневалась ни секунды: уж кто-кто, а я, археолог, в древностях разбираюсь… Правда, вещи казались новыми, но лишь потому, что все они без исключения находились в превосходном состоянии. То, каким образом они могли так хорошо сохраниться до наших дней, составляло для меня еще одну тайну. По отдельности, может быть, я и приняла бы их за новодел, но никакой мастер-краснодеревщик в наше время не способен столь четко выдержать стиль и придать дух эпохи целому гарнитуру. О стоимости антиквариата я боялась даже задумываться, впрочем, и задумываться тут было нечего: обстановка целого дома примерно конца XIX века (но уж никак не позже первых годов ХХ!), в великолепной сохранности, стоила целое состояние… Не в моих правилах заглядывать в чужой кошелек, но сейчас две мысли пришли мне в голову: первая — как глубоко ошибалась я, думая в самом начале строительства, что дом у Федора будет "небогатым"; вторая мысль — наверняка Калитвины отдали за эту мебель все свои жизненные накопления, а может, не обошлось и без наследства, оставленного многими поколениями зажиточной семьи. Как бы то ни было, свадебный подарок Федору был поистине царским.

Мебель сгрузили и поставили пока во дворе, так что я могла рассмотреть ее поближе. Я подошла к резному комоду на круглых точеных ножках; так и есть — XIX век, 1880-90-е годы, не позже. Красное дерево пропитано чем-то очень темным (так делали, чтобы подчеркнуть фактуру). То, что идеально сохранившаяся полировка — старинная, было видно на глаз и чувствовалось на ощупь. Остальные вещи принадлежали тем же годам, тому же стилю. Сомнений не осталось — это гарнитур. Скорее всего, Калитвиным посчастливилось приобрести обстановку какой-нибудь чудом сохранившейся донской дворянской усадьбы. Поверить в это, зная историю Дона ХХ века, было почти невозможно, но никакого другого объяснения я не находила. В полном недоумении я пошла на хутор, крепко задумавшись над тем, как мало я знаю об этой совершенно необычной семье.

— Ну, Дарья, понравилась тебе Федина новая мебель? — с улыбкой встретила меня знахарка.

— Понравилась — не то слово. Только, Домна Федоровна, не такая уж она и новая, — заметила я.

Домна Федоровна удивленно подняла брови. В глазах ее читался вопрос.

— Ну, — засмущалась я, — вещи-то, конечно, в отличнейшем состоянии, но ведь это антиквариат, а антикварная мебель новой не бывает.

Знахарка еще выше вздернула брови и неожиданно для меня громко расхохоталась.

— Ай да Дарья! Ты что ж, решила, что это старинная мебель? — смеялась хозяйка. — Небось еще подумала — музейная, чи с какой не разоренной до сих пор дворянской усадьбы!

Краска бросилась мне в лицо: знахарка, как всегда, прочитала все мои мысли.

— Нет, донечка, — сказала она, успокоившись, — это не антиквариат. Да и не принято у нас в новый дом старую мебель вносить. От своих еще можно, а от чужих людей ни в жисть не станем старье таскать.

— Но… откуда же? Сейчас такого не делают, — непонимающе протянула я.

— Не делают. На фабриках да в фирмах — не делают. А мастера есть, хоть и безвестные. Мебель ту изготовил по Федоровым рисункам Алексея Петровича троюродный брат, он на Верхнем Дону живет, аж под Воронежем.

— И сколько же ему времени понадобилось, чтобы сделать все это? — я не могла оправиться от второго за это утро потрясения.

— Ну вот считай сколько: в марте к нему Федя ездил. Пять месяцев с лишком. Да он не один же там мастер, их целая семья — ты ж видела.

— Так это ваши родственники привезли мебель?

— Ну…

Мне стало неудобно: а я ведь и не поздоровалась с мужчинами, грузившими мебель… Впрочем, им все равно было не до меня.

— Федор и сам вещички для дома делал в кузне у себя. Ты к нему не заходила, потому и не видела. Вот сегодня туда все перенесут, расставят, а завтра мы с тобой отправимся дом убирать. Времени у нас — два дня всего, ты ж помнишь: через субботу на следующую уже свадьба.

Пообедав, брат Алексея Петровича и два его сына уехали домой: поспеть надо к ночи, а гостевать некогда — работы дома невпроворот, да и все равно через неделю, на свадьбе, повидаются все родственники.

Едва рассвело, хозяйка подняла меня: "доспишь другой раз, доня, надо идти, дел — до самой ночи не управиться".

Во дворе своего дома Федор уже сгружал из "Газели" деревянные короба, расписной сундук, плетеные корзины, свернутый ковер. Быстро перетаскав их в дом, сын знахарки сказал "Бог в помощь!", поцеловал мать и уехал.

Мы остались с нею вдвоем и тут же стали разбирать короба. Там находились покрывала, скатерти, вязаные салфетки, тканые коврики, шторы, занавески. Хозяйка тут же разложила гладильную доску, включила утюг: перед тем как вешать и накрывать, все надо было хорошенько выгладить. Я с изумлением рассматривала вынутые из сундуков вещицы и не знала, чему больше удивляться: добротности ли тканей, богатству ли вышивки или необычайной яркости красок…

— Все это, конечно, должна невеста в дом привозить, — как бы оправдываясь, сказала знахарка. — Но девушка она у нас городская, порядкам не обучена, а ты ж сама понимаешь, в какую семью она замуж идет… Показать ей надобедь, как оно быть должно.

— Я знаю, в какую семью. Такую свекровь, как вы, и такого свекра, как Алексей Петрович, Бог дает только за какие-то особые заслуги, — совершенно серьезно произнесла я. — Думаю, что и Федор будет чудесным мужем… Завидую я вашей невестке белой завистью.

— Завидовать, доня, не надо никакой завистью — ни белой, ни черной, ни какого другого цвета. У каждого свое на роду написано. Тебе — одно счастье, Иринке (невесте Федоткиной) — другое. Думаешь, легко ей будет с нами? Знаешь ведь: у нас не тот закон, что в миру. По Спасу ей придется жить, а выйдет у нее — по Спасу?

Я качнула головой, молча соглашаясь с хозяйкой.

— Ну, не будем крушиться раньше времени. Свадьба — дело хорошее! На-ка вот, неси в детскую.

Знахарка подала мне выглаженные легкие шелковые занавески в алых и зеленых тонах с тонким черным рисунком.

— Это батик? — ахнула я.

— Да, батик. У нас вообще не вешают таких, это Федор в Азербайджан ездил пару лет назад, ковал там ограду, балкон и крыльцо одному местному "шейху", увидал у того в дому батик, загорелся. Нашел мастеров где-то, заказал себе — для светлой.

Мы повесили занавеску на восточное окно; Домна Федоровна задернула их, чтобы я смогла рассмотреть рисунок. Шелк, подсвеченный утренним солнышком, доходил почти до самого пола. Я замерла перед ним в восхищении. Над изумрудной, омытой росами, степью, вставал рассвет. Солнца не было видно, лишь вдалеке алел горизонт. Вверху, в сапфировой мгле, таяли последние звезды. Внизу колыхалась осока, вился степной вьюнок, просыпались тюльпаны. В алом свете зари стремительно кружились ласточки…

— Разве это занавеска? Это — искусство… — вырвалось у меня со вздохом.

— Зеленый — цвет востока, — объясняла знахарка. — Алый — цвет зари, начала жизни. Цветики, травки — знак роста, расцвета. Справный рисунок, и краски справные. В самый раз под эту комнату.

Рассветный шелк задал тон всей обстановке. В цвет ей мы раскатали ковер — розовый квадрат в салатной рамке. В углу у входа голубой полукруг камина перекликался с сапфировым небом в самом верху занавесок. Напротив окна встал шкаф, слева находилось угловое бюро и деревянный стул, обитый по спине и сиденью кожаными подушками (будущая жена Федора — учитель, и пока они не обзаведутся ребенком, здесь, в детской, будет ее рабочий кабинет). Направление угла, в котором стояло бюро — северо-восток, — сторона, благоприятная для ученых занятий, познания и умственного развития. Больше мебели в комнате не было.

— А больше и не надо пока, — пояснила Домна Федоровна. — Вот дите появится, тогда и обставят, как полагается.

Следующей на очереди была спальня. Здесь уже находился комод (восточный угол), трельяжный столик (западный угол), по западной же стене встал массивный шкаф на вычурных ножках, у камина стоял небольшой столик — дубовый овал на кованом основании и два невысоких кресла. Весь центр комнаты занимала широкая кровать; на ней лежал внушительных размеров матрац. Несмотря на его габариты, кровать казалась невесомой; такое впечатление создавалось за счет изящных спинок из кованого кружева.

Осмотревшись в спальне, мы с хозяйкой в первую очередь занялись окном. На это, северное окошко, мы повесили сначала легкую занавеску из сиренево-розовой органзы, поверх нее — шторы из фактурного небеленого льна с жемчужным отливом. С обеих сторон свешивались шелковые лиловые кисти; этими кистями я подвязала шторы, и в спальню заструился бледно-розовый свет; на него сразу же откликнулось розоватое дерево стен. Из такого же фактурного льна было изготовлено и покрывало кровати; края его украшал вышитый гладью растительный рисунок: лиловым — виноград, черным — листья, ветви и усы. Дуэт окна и кровати сразу же определил облик спальни. Жемчужно-лилово-розовые тона царили здесь: то были цвета, с одной стороны, холодные и успокаивающие, а с другой — чувственные и романтичные. Две тканые дорожки (розовое, черное, серое, фиолетовое) придали комнате законченный вид. Домна Федоровна включила весь свет — проверить светильники (а их в комнате было четыре: по обеим сторонам от камина, над комодом и трельяжем). От восторга я захлопала в ладоши: в их мягком аметистовом свете лен покрывала и штор засиял драгоценным жемчужным блеском.

— Как вам удалось подобрать все эти замечательные вещицы в единый ансамбль? — спросила я.

— Придумала да сделала, — спокойно ответила Домна Федоровна, расправляя на креслах тканые, в тон половикам, накидки.

— Как… сделала?

— Руками, как еще.

— Постойте… это что, все вы… шили, вышивали?

— Ну, я.

— А коврики?

— И коврики я наткала. А что ты рот раскрыла?

— Но это же… Сколько ж времени надо было потратить?

— Долго ли умеючи? — знахарка пожала плечами. — Разрезать да сшить, да гладью вышить — два вечера. Половики так вообще — забава, отдых. Стан у меня в сарае стоит…

— Но это потрясающе, Домна Федоровна! Это же просто шедевр!

— Это тебе, городской, шедевр. А у нас тут и за умение не почитается. Эка невидаль — баба шьет да ткет!

— А цвета? Цвета вы сами подбирали?

— Цвета — с Федором советовались. Для северной комнаты, для спальни хорош синий, или голубой, или бирюзовый, или вот — серый. На нем и остановились.

— А лиловый?

— А лиловый уже в тон. Голубой можно было взять — под печку, но я подумала — голубой сильно баюкающий, а они ж ведь молодожены. Им надо что-то такое… амурное.

Цветовой тон горницы был изначально задан небесным колером камина и медовой медью пола и стен. Этот тон усиливал Стодарник (темная медь — лик Спасителя и золотая лазурь образа Богородицы). Мебель сливалась с темно-коричневым полом. В углу, под Стодарником, стоял широкий дубовый стол с ножками-колоннами, украшенными солярным орнаментом. Вокруг стола — шесть стульев, их резные спинки тоже были покрыты знаками солнца. Стол мы накрыли белоснежной льняной скатертью, отливавшей небесной голубизной (на Дону белые вещи принято подсинивать). Края скатерки знахарка вышила яркими цветиками: фиалки, незабудки, ноготки — красное, синее, зеленое, желтое, фиолетовое. На сиденья стульев мы разложили плетеные из разноцветных тряпочек коврики-солнца. Слева от восточного "святого" окна стояла горка с зеркальным задником (отчего горница казалась еще больше), но посуда в ней появится только после свадьбы; внутрь, на стеклянные полки мы просто настелили белые вязаные салфетки. Святые окна по сторонам от Стодарника убрали сеточным тюлем с красными петухами по краю. Этими легонькими занавесочками (едва доходившими до подоконника) Домна Федоровна гордилась больше, чем всем своим рукоделием:

— В Ростов на базар за ними ездила, — хвалилась она. — Видишь, тут и сеточка — свет беспрепятственно пропускает, и петухи по низу. А петух ведь — символ солнца!

Два остальных окна мы завесили точно таким же тюлем, а поверх — плотные занавески из отбеленного и подсиненного льна с мережкой по низу. Пространство между южными окнами занимали две грациозные этажерки, изготовленные Федором. Четыре витых прута держали рамки, на них лежали полированные доски; на прутьях и по краям рамок рука мастера вырастила виноградные листья и диковинные цветы, вершины прутьев украшали маленькие птички.

— Да у вас же семья настоящих художников! — не переставала я поражаться фантазии и мастерству.

Этажерки, как и горку, мы тоже лишь застелили вязаными салфетками: завтра будем расставлять цветы и всякую мелочь.

Западный угол наискосок пересекала П-образная полка для телевизора; под ней уже стоял обитый кованым деревянный сундук. На его крышке и лицевой стенке цвели тюльпаны и голубые розы. Напротив полки и сундука так же наискосок встал кожаный диван с низкой спинкой, на него Домна Федоровна кинула мохнатую овечью шкуру.

Через пол горницы пролегли две яркие, словно радуга, тканые дорожки. Они вобрали в себя все цвета горницы: лазурный, медово-медный, черный, белый, пурпурный, солнечно-желтый, фиолетовый, зеленый. На сегодня убранство дома было завершено.

Уходя, на пороге я еще раз окинула взглядом горницу. Пространство ожило и заиграло, в доме появилось движение.

На следующий день мы убирали кухню и расставляли цветы. На восточное окно детской комнаты поставили невысокое пока виноградное деревце, в спальню внесли столетник и два выкинувших цветки, но не распустившихся еще цикламена.

— К свадьбе подоспеют, — сказала знахарка.

Детскую и спальню хозяйка с молитвою убрала иконами: в правом углу детской на готовой уже полочке поставила образ Николая Чудотворца, а в спальне — Божью Матерь.

В горнице верхние полки этажерок мы украсили фиалками в горшочках, между окном и телевизором поставили в глиняной кадке раскидистую китайскую розу. Ее тонкий аромат тут же заполнил дом.

На каминной полке теперь стояли два трехрожковых кованых канделябра, в каждый из них я вставила по три праздничных свечи — красных, увитых золотой лентой.

После обеда обустраивали кухню. Здесь уже стоял стол-короб, висели резные шкафчики темного дерева с красочной росписью по дверцам. Также красочно сплошь были расписаны и фанерные дверцы кладовой, пропитанные, в тон шкафчикам и столу, темной морилкой. По стенам мы развешали деревянную утварь и медные ковши. На окошко — аркой — тюлевая занавеска с оборкой. На широкий подоконник поставили золотой ус и пахучую комнатную мелиссу. Между ними — глиняную мисочку с наговоренной морской солью. На полотенцедержатель рядом с мойкой повесили вышитые льняные занавески, а по углам — лук в чулке и связки красного перца. Стол застелили яркой клеенкой — подсолнухи на пурпурном поле. Перец, пурпур клеенки и терракотовый кафель в углу над плитой тут же заполыхали маленькими кострами.

На стены коридора, ведущего в ванную комнату, мы приладили кашпо с плющом. Его разросшиеся лианы с мелкими крестообразными листочками заняли все пространство стены. На окно прихожей (западное) хозяйка поставила раскидистое денежное дерево и две герани по его бокам для укрепления западных токов и очищения пространства. По деревянному полу коридора раскатили тканую дорожку: черные, желтые, красные, коричневые нити с вкраплениями парчи (металлические нити усиливают энергию металла в западной части дома). На очелье окна знахарка повесила старинное монисто для привлечения токов богатства. Входное пространство прихожей лишь застелили циновкой: все остальное было уже готово (в нишу справа встроен шкаф-купе, на стенку прибита красивая кованая вешалка).

В ванной комнате нам, по сути, делать было уже нечего, но я все равно зашла полюбоваться отделкой. И не пожалела об этом. Белая сантехника, золотые краны и рукояти смесителей, бирюзовый кафель, и, конечно же, шкафчики красного дерева с росписью. В такой же шкафчик была встроена и мойка а над ней (у меня даже перехватило дыхание) — овальное зеркало в потрясающей резной деревянной раме…

— Ну, кажись, все закончили, — сказала хозяйка, довольно потирая руки. — Пошли, доня, наши мужчины там уже, небось, ужин сготовили.

Но я, как зачарованная, ходила из комнаты в комнату и не могла налюбоваться, насытиться этой разнообразной, пышной, волнующей гармонией красок и форм.

— А можно я здесь… переночую? — тихо спросила я.

— Э, нет, донечка, — сказала, как отрезала, хозяйка.

Мне сразу стало стыдно за свой, в сущности, не очень-то приличный вопрос.

Знахарка поняла мое смущение:

— Не то, что мне жаль. Просто, донечка, в нежилом доме ночевать нельзя.

— Как же нежилом? — удивилась я. — Он же так и дышит жилом!

— А так. Дом, доня, всегда строится на чью-то голову. Кто первый в нем переночует, тот помрет скоро. Знаешь примету — перед тем как новый дом въехать, кошку наперед пускают?

— Знаю, конечно, мы и сами с Володей так делали. Только кошка потом куда-то пропала…

— Так вот лучше пусть кошка пропадет, чем человек! Так что ночевать до свадьбы тут никто не будет.

Я последний раз оглядела горницу, впитывая в себя ее теплую красочную атмосферу, и мы пошли домой.

Несмотря на усталость, мне никак было не уснуть. Снова и снова я возвращалась в чудесный дом Федора — рассветную детскую, жемчужно-лиловую спальню с аметистовыми светильниками; мне грезились червонные сполохи в углах кухни, расписные тюльпаны и голубые розы… Но больше всего притягивала меня горница; странное дело — несмотря на темный пол и темную мебель, она была полна солнцем и небом. И вдруг я подумала, что эта новая горница вобрала в себя весь донской край, с черноземом его пашен внизу, бесконечной синью небес и сиянием солнца — вверху. Эта мысль подняла меня, пронесла над бирюзово-солнечным краем, и пришло понимание того, что такое — дом как Мир и мир как Дом…


[1] Глава 9

[1] Оберег


— … да дядьку Степана — к нам. Старушки ляжут с Дашуткой в хате. Молодежь в сарае. Человек тридцать поместим. Остальных — по станишникам. Гуторила с кумами, примут гостюшек?

^ Гуторила, примут. Ты вот что, Алеша, у себя на пасеке тогда ляжешь, а я в летнике — все равно не спать.

Умываясь на дворе, сквозь виноградник я прекрасно слышала разговор хозяев. Речь, по всей видимости, шла о том, где и как размещать гостей.

^ Здравствуйте, — я вышла к хозяевам из-за стены винограда.

Здорово ночевала, доня! — поздоровались со мной хозяева.

Слава Богу! Домна Федоровна! Чем помочь? Чем заниматься мне сегодня?

Ты посиди пока с нами, Дашунь. Зараз, мы разберемся тут… — и хозяева продолжили обсуждать вопросы приема гостей уже в моем присутствии.

Стариков, как наиболее уважаемых людей, Калитвины собирались поселить у себя в доме. Старушек — со мной в "хате-больнице", тех, кто помоложе, устроят на ночлег в том самом сарае, где прошлым летом жила моя экспедиционная группа. Остальных гостей примут живущие в станице бесчисленные кумовья Домны Федоровны и Алексея Петровича. Разместить надо было человек семьдесят (это только родственники из дальних станиц и городов), а всего на свадьбу ожидалось около трехсот гостей. Обсуждая детали, хозяева старались предусмотреть все, чтобы гостям у них в доме было комфортно и не хлопотно. Меня поразило, как пекутся они о всяком госте, помня о привычках и предпочтениях каждого.

Убирая посуду после завтрака, я спросила знахарку:

— Тетя Домна, а почему гостей вы селите в домах, а сами с Алексеем Петровичем собираетесь ночевать Бог знает где? Гостям и так — отдыхать, веселиться, а вы на ногах все время, в бегах, в заботах, вот вам бы и отдохнуть…

— Потому что справный хозяин ночь не доспит, а гостя заберечь должен.

— Ну ладно одного-двух, но это же физически невозможно — угодить на такую толпу!

Хозяйка окинула меня строгим взглядом, но ответить не успела: приехал Федор, и мы пошли встречать его. Сын знахарки привез из станицы посуду, взятую напрокат у родни и знакомых. Мы перетащили коробки в летнюю кухню и принялись разбирать кастрюли, сковородки, тарелки, миски, салатницы, рюмки, стаканы, фужеры, вилки, ложки и ножи. Мне надо было протирать все это смоченным в уксусе рушником, а Домна Федоровна вытирала их насухо, сортировала по размеру и стопками складывала обратно в коробки, но уже подписывая — "тарелки глубокие", "тарелки мелкие", "блюдца"… Помня ее недовольный взгляд, когда спросила ее, зачем заботиться о гостях в ущерб себе, я решила больше не затрагивать эту тему. Но знахарка сама вернулась к разговору:

— Гость, доня, в дому — Божий человек. Неважно, один он или тысяча их. Он — пришлец из задомья, с ним обращаться надо ласково да бережно.

— Из чего пришелец?

Из задомья, — и, видя мое непонимание, пояснила. — Ну есть дом — это твое, ближний круг, а задомье — то, что за домом, чужое, дальнее. Человек, приходящий в дом к тебе из дальнего круга, опасность в себе таит.

— Какую же опасность может таить человек, если вы сами его пригласили в гости?

— Я-то пригласила, но станет ли он гостем — уже от хозяина зависит.

— Что значит — станет? Кто в дом пришел, и так гость…

— Нет, донечка. В дом к тебе приходит чужак, пришелец. Он с собой несет токи неведомые, опасные. Никто не знает, где ходил этот человек и что он делал. Может, грех у него на душе тяжкий. Или злобу таит на кого-то. Чи просто видал что плохое. Все это с собою он носит и может тебе оставить, коли не понравится ему под кровом твоим. А ежели хорошо человека пришлого принимаешь, волнуешься об нем пуще себя самого, то он становится гостем, — последнее слово знахарка произнесла с особой значимостью.

— Гость — это какой-то особый статус?

— А ты в само словечко вдумайся-то, — вкрадчиво сказала целительница.

— Ну… гость и гость, все понятно.

— А вот и нет. Гость — господин жилища, под кров которого он вступает. А хозяева ему прислуживать должны.

— Ну уж это слишком, Домна Федоровна! Хозяин в доме главный, а гостю как раз многое не позволено, недаром же говорят: "будьте как дома, но не забывайте, что вы в гостях".

Знахарка метнула в меня такой ледяной взгляд, что я поняла, что сказала нечто совсем неподобающее.

— Гость, пока у тебя он гостит, в дому твоем — Господин, — поставила точку она. — А господин, потому что пришедший к тебе — посланник Господа. А может, и сам Господь в человечьем облике. Вот и думай, ладно ли будет — Господу не услужить. Не так примешь — разгневается на тебя, и счастье из дому унесет. А забережешь по всем правилам — еще добра прибавит.

Одна коробка была уже наполнена тарелками до самого верха. Хозяйка закрыла ее и отодвинула в угол.

— Гостя не кормят чем похуже да подешевле. Все лучшее в доме — гостю, и кушанья, и постель. Последнее отдай, а нет ничего — у соседей пойди займи. Наши прадеды для гостей отдельное поле держали и баранов, хаты гостевые специально строили. И кто хотел, мог придти да попроситься на ночлег — отказать не можно было никак! Это, говорили, Боженька по земле ходит, смотрит, как люди друг к другу относятся. Как ты к гостю, так и Бог к тебе. Мы, донечка, на этой земле тоже ведь только гости. А посмотри, сколько всего нам белый свет дает! И солнышко, и просторы, и землицу с плодами, с растеньями, со всякой живностью, и моря синие, и реки глубокие… Лучшее отдает нам! Так ежели тебя в гостях тут, на земле, так принимают, неужели же ты не примешь гостей своих хорошо да ладно? Только черствый сердцем может гостя обидеть. Ну, и расплачиваются за то — хворьбой да разладом. Служение гостю — то твоя благодарность Миру за свет да добро.

— Надо же… об этом я не думала.

— А наперед думай. Гостю прислуживай, но и дом свой от него оберегай. Разные люди есть. Кто с праведной душой, а кто с черной.

— Оберегать — как?

— Двери, пороги — закрестить, освятить. Тебе Алеша про то рассказывал. В проемы дверные свечи с церкви освященные повтыкать. И железа поболе…

— Железа?

— Железа, да. Цепки, подковки, гвоздики — все сгодится. Под порожек гвоздиков набросаешь, они любой умысел злой в себя утащут, когда пришелец через порог ступать будет.

— И вы что, тоже будете гвозди под порог кидать?

— Обязательно! Под пороги, у калиток, у ворот — всенепременно. Федор штуки наковал, сегодня-завтра будем их по двору бросать да развешивать.

— Штуки? Что это? — не поняла я.

— Знаки обережные. Как с посудой управимся, сбегай на кузню до Федора, он покажет. Да про знак кипарисовый спроси, он его, кажись, сделал уже.

Посуды было столько, что мы с Домной Федоровной едва успели к ужину разобрать ее и вновь упаковать. После еды Федор (которому мать уже успела шепнуть, чтобы он показал мне штуки) взял меня, словно маленького ребенка, за руку, и, ни слова не говоря, повел в кузницу.

Из всех хуторских строений кузня находилась дальше всех от хозяйского дома и ближе всех к новому дому Федора. Крытая черным толем, с закопченными окнами, с навесом на четырех широких столбах, под которым находились всевозможные кузнечные инструменты и рабочие заготовки Федора. Впечатление кузница производила зловещее. Она стояла в отдалении от всех жилых строений — дальше была только степь, где свистел в травах ветер, время от времени залетавший сюда поиграть со звонкими коваными цепями. Этим звоном и встретило нас обиталище кузнеца… Пустынная местность, тихий звон, красное зарево огня в темном квадрате кузни — от всего этого на миг мне стало страшно. Федор почувствовал мое состояние, сильнее сжал руку; перед самым порогом приобнял за плечи, подтолкнул вперед. Я вошла, вдыхая запах огня и железа, с любопытством оглядываясь по сторонам. Никогда до этого мне не приходилось бывать в кузнице, но я была уверена — такой кузни не найти больше во всем свете. Напоминала она мастерскую художника: всюду валялись чертежи и рисунки — кружевные узоры оград, перил, козырьков; на железных полках стояли в вазах кисти для живописи, в беспорядке лежали карандаши, угольники, циркули… В очаге гудел огонь (Федор не гасит его с утра до вечера); рядом, словно жертвенники какого-то языческого бога, возвышались три наковальни — большая, средняя и маленькая. В самом центре просторного помещения стоял высокий, обитый листами светлого металла, топчан, чем-то напоминавший операционный стол…

«…Федька — колдун так колдун: старую бабусю на молодую дивчину перековать может!..» — вспомнились мне слова мастера Андрея. Я глянула в суровое лицо Федора и подумала, что кузнец, как и печник — богов брат, только бог его древний, темный, грозный, необузданный, еще не связанный границами добра и зла. В темноте, разбавленной закатным светом, едва сочившимся из низкого окна, Федор и казался мне таким древним богом-кузнецом. Он будто прочитал мои мысли, усмехнулся:

— Как тебе в гостях у кузнеца?

— Сказочно, — улыбнувшись, ответила я, и, чтобы смягчить неловкость, в шутку спросила. — На какой же наковальне ты старых на молодых перековываешь?

Федор сверкнул очами:

— Здесь ее нет.

Он произнес это так серьезно, что я поверила мастеру Андрею!

— А где же она?

— У кума в лесу, — произнес кузнец так, словно я знаю, кто этот невесть откуда взявшийся лесной кум.

— А…

— Знак тебе вырезал я, — оборвал меня на полуслове Федор. — Держи.

Он порылся в лежавших на подоконнике заготовках и протянул мне небольшой деревянный кругляшок, плоский, как медаль.

— Спасибо, — я стала рассматривать кругляшок. Он и был похож на медаль, или на большую монету: по краям сделаны поперечные насечки, на одной стороне вырезано лучистое солнце, на другой — две волнистые линии, одна над другой.

— Федя, расскажи мне, что это за знак?

— Андрюшка разве не говорил тебе?

— Нет… мы с ним только таблицы написали — цветов и символов.

— Знак этот зовется «Божья вода» или «Хляби небесные». Означает он воду крещенскую, когда с небес разверстых благодать на все земные воды сходит. Этот знак защищает сон от дурных видений, убаюкивает и помогает росту.

— Росту? Какому?

— Любому — росту человека, ребенка… Волосы растут от него дюжа.

— Волосы?

— Ага. На гребешке такой знак вырезать — волос так и попрет.

— А если я его в изголовье повешу, у меня тоже волос расти начнет?

— Начнет. И сама ты расти начнешь.

— А я-то как? Взрослая ведь уже, в моем возрасте не растут.

— Телом не растут, а душой в любом возрасте расти можно. Да ты сама почувствуешь. Как в изголовье поместишь, так во сне летать начнешь.

Солнце легло на горизонт, и в кузне стемнело совсем.

Ну, — сказал Федор, — штуки тебе посмотреть надобедь? Пошли на свет, тут не увидишь ничего.

Федор подхватил деревянный ящичек, и мы вышли на улицу. В ящичке лежало множество похожих на мой кругляшков, только они были не деревянными, а кованными из темного железа. По сравнению с филигранной ковкой Федора, которую я видела до сих пор, «штуки» казались мне сделанными грубо, наспех, и не Федором, а каким-нибудь мальчиком-подмастерьем, лишь недавно взявшим в руки молот. Вместе с тем, чем дольше держала я в руках каждую из «штук», тем больше притягивали они меня, и в конце концов я решила, что «штуки» эти и впрямь заряжены какой-то сильной магией. Федор сидел рядом и объяснял мне значение каждого знака.

— Это коник, — говорил он мне, — знак солярный. Токи несет солнечные, оберегает от худого слова и глазу черного. Это — древо жизни. Благоприятные токи оно укрепляет, а темные — перерабатывает…

До самой ночи сидели мы, разглядывая штуки-знаки-символы, Федор объяснял мне значение и силу каждого, я вертела их в руках, стараясь запомнить, какой дар скрывает каждая из незамысловатых фигур.

На рассвете я уже развешивала «штуки» по двору — так, чтобы незаметно было постороннему глазу, прятала их под стреху крыши, закапывала у столбов ворот. После обеда в дом явились станичные тетушки, они пришли помогать хозяйке стряпать: до свадьбы оставалось три дня. Мне же знахарка вручила большой мешок с травами, и, показав как связывать их в пучки, велела развешать эти травки по трем домам, а пуще — по Федорову, для оберега и хорошего духа.

Этим и занималась я до самого вечера, вспоминая наставления хозяйки, какую траву в какой угол и с какою молитвою вешать, а также от чего она оберегает.

Травки различались по свойствам, сторонам света, стихиям и действию. Домна Федоровна собрала их в дни солноворота*, и они как будто излучали энергию оплодотворенной солнцем земли.


*Солноворот — диалектное название летнего солнцеворота, оно же солнцестояние — самый длинный день года. Зимний солнцеворот называется у казаков «карачун».


Крапиву я связала жесткими жгутами и положила их под порог; осыпавшиеся сухие листья замела под половики. Эта, не потерявшая своей жгучести и в сухом виде, сорная травка способна остановить колдуна и вообще любого человека, пришедшего в дом с намерением навредить. Крапивным веником, сказала Домна Федоровна, выметают из хаты «нечистиков». Еще насыщает крапива солнечной «ян-силой», а будучи положена в обувь, облегчает ходьбу и гонит усталость. Под порог насыпала я и подсолнечных семечек, дающих энергию солнца и плодородия. Над каждым порогом прочла краткую молитву: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь. Сохрани, Господи, от человека лихого, от глазу черного, от мыслей неправедных. Молитвой притворю, крестом закрещу. Стой, злой, не двигайся, не приближайся, оставь злобу за порогом, в хату не вноси, с собой забирай. Словам — ключ, порожкам — замок. Аминь, аминь, аминь».

По углам поместила я вверх — полынь, а на пол — лаванду. Полынный дух очищает и освежает атмосферу в жилище, не дает энергиям скапливаться и заставляет их течь по всему дому. Лаванда же отталкивает болезни, которые чародеи, коих немало на всяком празднике, любят прятать в углы, высыпая их из своих рукавов. Правда это или нет, не знаю, но в дезинфицирующих свойствах лаванды сомневаться не приходится (недаром же ее кладут в одежду и кидают под пол, как защиту от моли и грызунов). Поднимавшийся снизу теплый аромат лаванды и спускавшийся сверху степной запах полыни, смешиваясь, создавали тонкий и свежий дух, от которого на душе и в мыслях становилось ясно и радостно. Углы я убирала травами также с молитвами, на каждый угол — своя особая архангельская.

Стодарнику (юго-восточный угол) соответствовала молитва Уриилу Архангелу:


[цитата]

Святый Архангеле Божий Урииле, Светом Божественным озаряемый и преизобильно исполненный огнем пламенной горячей любви, брось искру огня сего пламенного в мое сердце холодное, и душу мою темную светом твоим озари. О, великий Архангеле Божий Урииле, ты еси сияние огня Божественного и просветитель помраченных грехами, просвети ум мой, сердце мое, волю мою силою Святаго Духа, и настави меня на путь покаяния, и умоли Господа Бога, да избавит меня Господь от ада преисподняго и от всех врагов, видимых и невидимых, ныне и присно и во веки веков. Аминь

О, святые Господства, всегда пребывающие пред Небесным Отцом, умолите Иисуса Христа, Спаса нашего, да запечатлеет царственную свою в немощи силу и дарует нам благодать, да очистимся этой благодатью, да возрастем этой благодатью, да исполнимся верой, надеждой и любовью.

[конец цитаты]


Юго-западные углы я закрестила молитвой Архангелу Михаилу:


[цитата]

Святый Архангеле Божий Михаиле, отжени от меня молниеносным мечом твоим духа лукавого, искушающего мя. О, великий Архистратиже Божий Михаиле — победитель демонов! Победи и сокруши всех врагов моих, видимых и невидимых, и умоли Господа Вседержителя, да спасет и сохранит меня Господь от скорбей и от всякия болезни, от смертоносныя язвы и напрасныя смерти, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

О, святые шестикрылатые Серафимы, вознесите благомощную молитву вашу ко Господу, да умягчит Господь грешные ожесточенные сердца наши, да научимся вверять Ему, Богу нашему, всех: и злых, и добрых, научите нас прощать обидчиков наших, дабы и Господь простил нас.

[конец цитаты]


Северо-западный угол был посвящен Архангелу Рафаилу:

[цитата]

О, великий Архангеле Божий Рафаиле, приемый дар от Бога целить недуги, исцели неисцельные язвы моего сердца и многие болезни моего тела. О, великий Архангеле Божий Рафаиле, ты еси путеводитель, врач и целитель, руководствуй меня ко спасению и исцели все болезни мои, душевные и телесные, и проведи меня к Престолу Божию, и умоли Его благоутробие за грешную мою душу, да простит меня Господь и сохранит от всех врагов моих и от злых человек, и ныне и до века. Аминь

О, святые богоносные Престолы, научите нас кротости и смирению Христа, Владыки нашего, даруйте нам истинное познание своей немощи, своего ничтожества, даруйте нам победу в борьбе с гордостью и тщеславием. Даруйте нам простоту, око чистое и смиренное сознание.

[конец цитаты]


В северо-восточный угол поместила я травы с молитвой Гавриилу Архангелу:

[цитата]

Святый Архангеле Гаврииле, радость неизреченную с Небес Пречистой Деве принесший, исполни радостию и веселием сердце мое, гордостью преогорченное. О, великий Архангеле Божий Гаврииле, ты еси благовестил Пречистой Деве Марии зачатие Сына Божия. Возвести и мне, грешному, день страшной смерти Господа Бога за грешную мою душу, да простит Господь грехи мои. О, великий Архангеле Гаврииле! Сохрани меня от всех бед и от тяжкой болезни, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

О, многоочитые Херувимы, воззрите на безумие мое, исправьте ум, обновите смысл души моей, да снизойдет на меня, недостойного, премудрость небесная, дабы не согрешать словом, дабы обуздать язык свой, чтобы каждое деяние было направлено к славе Небесного Отца.

[конец цитаты]


Над окошками в маленьких пучках я развесила зверобой, шалфей, ромашку, чабрец и тысячелистник. Смесь этих трав должна защитить дом от завистливых взглядов, дурных пророчеств на семейную жизнь и порчу неплодства. Под кровать молодым настелила я ветви можжевельника, орешника (стабилизируют и усиливают энергии, защищают от порчи, наведенной на вещи) положила тысячелистник и чабрец (очищают пространство, разжигают любовный жар, дают плодовитость).

Когда пространство всех трех домов было очищено и защищено травами, я принялась за оберег фасадов. Здесь моим «оружием» были чертополох — гроза «нечистиков» и зверобой — травка, известная тем, что, пока она жива, то вбирает в себя солнечный свет, а засыхая, отдает его. Подвязывая на красных шнурах под стрехи пучки чертополоха и зверобоя, неслышно, одними губами я шептала заговор:


[цитата]

Стану, благословясь, пойду, перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, выйду я в чисто поле. В чистом поле есть стоит замок. Господи, благослови дверечки, воротечка, трубечки, окошечка, благослови, Господи, весь мой благодатный дом. Округ моего дома каменна гора, железный тын, Иисус Христос, Богородицын замок. Во имя отца и сына и святого духа. Аминь.

[конец цитаты]


Защитив фасады, я принялась за праздничную зону — сад и внутренний двор, над которым уже натянули огромный тент (под ним будут стоять пиршественные столы). На столбы, держащие тент, вверху и в низу вешала я крупными связками зверобой и пижму. Травы эти, напоенные степным солнцем, защитят, очистят, предотвратят ссоры и драки, и не позволят гостям чрезмерно злоупотреблять алкоголем; каждый выпьет ровно столько, чтобы не потерять человеческий облик.

Убирать травой дома я закончила только к концу дня. Странное дело: обычно применение заговоров и молитв оставляло меня без сил, а сейчас, напротив, я чувствовала прилив энергии и свежести. Лившийся со всех сторон запах трав сопровождал меня повсюду, даже запахи кухни, на которой варилось, жарилось и пеклось что-то немыслимо вкусное и ароматное, не перебивали тонких дух сухой травы. И с этим духом входили в меня какие-то неведомые, оживляющие, бодрящие силы. Я хотела спросить знахарку, отчего так происходит, но Домна Федоровна была вся в кухонных заботах, и я решила не отвлекать ее вопросами.

Следующие два дня пролетели в предсвадебных хлопотах. С утра до вечера на хутор приезжали машины — с продуктами, столами, лавками, табуретками, свадебной атрибутикой и еще всякой мелкой всячиной, перечислению и описанию которой можно было бы посвятить не одну страницу. Я то помогала на кухне, то украшала гирляндами, шариками и лентами опоры тента, ворота, дома и деревья. И удивлялась сама себе: в другое время я бы с ног валилась от усталости, а тут летала из одного дому в другой, с база на улицу, из сада в летнюю кухню. В ногах, руках и голове ощущалась необыкновенная легкость…

За день до свадьбы приехала невеста Федора, Ирина. Остановилась она не на хуторе, а в станице: по казачьим законам, невеста не должна ночевать в доме жениха до свадьбы. Поэтому увидеть ее до торжества мне не удалось.

И вот — свершилось. Два дня хутор жил праздничным весельем, застольем, нарядами, лицами — породистыми, яркими, южными, звонкими донскими голосами, перетекавшими из тоста в песню, и обратно, в нескончаемое «горько!». Вихрь праздника захватил меня и растворил в своем красочном веселье, вплел в грандиозное действо свадебного обряда, как вплетают цветы и травы в яркие купальские венки…

Таким купальским венком и запомнилась мне эта свадьба, и под мерный стук колес и баюкающее покачивание вагона снились раздольные песни, летящие далеко в степь и разноцветные сполохи платьев, цветов, украшений, подарков, завернутых в яркую бумагу. Снились мне жгучие глаза мастера Андрея, сидевшего за свадебным столом прямо напротив меня, и — лицо невесты, будто списанное с меня в юности… В первый момент, когда я увидела невесту Федора, выходящую с ним под руку из церкви после венца, это сходство так поразило меня, что я открыла рот и стояла столбом, забыв про зерна, хмель и денежную мелочь (все это лежало в решете, которое я держала в руках; вместе с другими гостями я должна была осыпать молодых при выходе из церкви).

От Калитвиных я уехала на третий день свадьбы: меня с нетерпением ждали в Институте (к началу учебных занятий я уже опоздала). Хозяева, внимательные ко всем гостям, не забыли и обо мне: проводили до вагона, одарили гостинцами, завернули с собой остатки свадебных угощений. В отдельную сумку заботливая знахарка сложила мне кипарисовые ветви, можжевельник и кипу различных трав для оберега и очищения дома.

Встречать меня было некому; приехав домой, я разобрала сумки, разложила прямо на полу подарки и… решила ничего не двигать и не делать без Володи. Сидя в пустой квартире, я вдруг ощутила нас с мужем как единое целое, связанное намного более сильными узами, чем супружеские обязательства. Целым предстояло стать и нашему дому, но произойдет это не раньше того момента, когда каждый из нас вернется к своей глубинной сущности: мужчина — к мужской, а женщина — к женской. Осваивать эту, женскую сущность я и решила на первых порах: блюсти чистоту, изгонять пыль и грязь, убирать лишнее, готовить еду и наполнять дом любовью. Ведь я — женщина, и дело мое — хранить и поддерживать очаг, в котором когда-то Первобог испек праматерь всех людей и наделил душою…


^ Книга третья

Спаси и защити!

Воплощенное Слово


Моя духовная наставница Домна Федоровна Калитвина – донская казачка, происходящая из семьи казаков-характерников (так называют хранителей знания о Казачьем Спасе). Она привела меня на Путь Спаса, и шаг за шагом, посредством духовных практик, молитв и медитаций, посвящала меня в тайную традицию, существующую на Донской земле вот уже более пяти веков. О первых ступенях моего опыта в познании Спаса рассказывают две предыдущие книги: "Путь Спаса" и "Справный дом".

До сих пор мое повествование о Казачьем Спасе было во многом описательно: в первых книгах я рассказала вам об истории моего знакомства с семейством Калитвиных, начале обучения, поездках на Дон и житейских ситуациях, которые решались при помощи Спаса.

У тех, кто прочел "Путь Спаса" и "Справный дом", могло сложиться впечатление, что Казачий Спас состоит лишь из выполнения некоторых ритуалов и соблюдения неких правил. В этих книгах не было главного – объяснения сути Казачьего Спаса. Скажу честно, такой ход я сделала намеренно. Я хотела, чтобы у вас был выбор и вы, прочитав о моем личном опыте, спросили себя: нуждаетесь ли вы в этом знании, притягивает ли вас Путь Спаса, чувствуете ли вы в душе свет Спаса? И если вы сейчас читаете эти строки, то ответ очевиден.

Дорогой мой читатель! Твое внимание и терпение очень скоро будет вознаграждено. Дело в том, что книга, которую ты держишь в руках, является ключом ко всей тайной традиции Казачьего Спаса.

До этого момента я нигде не касалась четкого определения, что же такое Казачий Спас, из каких ключевых понятий состоит это Знание.

Казачий Спас – это внимательность к пространству и владение Словом.

Как быть в каждый миг своей жизни внимательным ко всему, что тебя окружает, как научиться чувствовать ритм Космоса, как организовывать жизненное пространство вокруг себя – об этом вы читали в первых книгах. Также вы прикоснулись к знанию, каким образом можно пользоваться стихиями и усвоили основной закон мироздания – все во вселенной взаимосвязано и тесно переплетено при помощи невидимых глазу, тончайших, но вместе с тем очень крепких, нитей. Вы научились многим практикам, которые помогут вам (может быть, кому-то уже помогли) чутко воспринимать окружающий мир во всей полноте и правильно реагировать на складывающиеся обстоятельства.

Но второй составляющей Казачьего Спаса мы с вами еще не касались. А между тем это и есть то, без чего выполнение практик, ритуалов и медитаций будет мертво. Я говорю о владении Словом.

Вы уже заметили, что в первых двух книгах о Спасе есть множество молитв, заговоров, приговоров. Это совсем неслучайно: именно Слово одухотворяет традицию Спаса, вдыхает в нее жизнь, дает ей силу и необычайную мощь воздействия.

Слову творящему, Слову в ипостаси Логоса – воплощенного Господа и посвящена настоящая книга.

Овладение силой Слова начинается с молитвенного обращения к Всевышнему. Если вам приходилось когда-либо молиться, вы наверняка замечали, как становится на душе легко и ясно после прочтения одной или нескольких молитв. В страхе, в беде или обеспокоенности люди говорят с Господом на языке молитвы, и это всегда действенно, всегда эффективно. Молитва утешает, молитва вселяет надежду, молитва облегчает понимание и примиряет. Но почему же сила молитвенного слова так велика? Вы никогда не задумывались над тем, зачем создано столько молитвенных текстов (существуют целые тома молитвенников)? Зачем читать и заучивать молитвы на каждый отдельный жизненный случай, если (как учит нас Церковь) Господь и так слышит любое наше слово? Мы часто молимся своими словами, но, даже будучи уверены, что Бог воспринял их, все равно присовокупляем к ним одну из известных нам канонических молитв, как бы подкрепляя наше обращение духовной силой текста, созданного святыми отцами.

В этом есть своя тайна. Молитва – это святое слово, которое всегда слышится не только Господом, но и вашим собственным сердцем. Это метод организации сознания и эмоционально-духовной сферы человеческого существа. Молитва – это мощнейший способ воздействия на окружающую среду, но не посредством насилия над средой (чем отличаются магические практики), а посредством общения с Духом, пронизывающим все окружающее нас пространство – людей, животных, растения, предметы. Но в первую очередь, молитвенное слово меняет нас самих, и в этом его особенная сила, ведь сказано: изменитесь сами, и вы измените мир.

Многие из вас уже испытали на себе силу молитвенного слова, и эта сила оправдана тем, что обращена она к горнему миру.

Но для знающего человека любое слово, произнесенное или написанное, так же значимо и действенно, как и молитва. Однако, чтобы придти к пониманию этого, надо всегда начинать с молитвы, с обращения к Богу.

Слово – материально, это один из сильнейших видов энергии, недаром Книга Книг открывается словами: Вначале было Слово…

Каждое наше слово сакрально в силу того, что оно рождается на границе миров: глубинного мира человека и мира внешнего. Оно – ваше послание Миру. Это Дух, обращенный в форму, воплощенный в звук. Словом можно убить или исцелить, вселить надежду или посеять страх, развеять сомнения или навсегда закрыть путь к восхождению. Мы пользуемся своими словами крайне неосторожно, и это приносит нам огромные проблемы.

А между тем, Слово – бесценный дар, которым распоряжаться надо с умом и с сердцем. Представьте себе, что некто имеет бриллиант, стоящий целое состояние. И этот некто продает его по цене пластмассовой безделушки. Не так ли и мы поступаем со своими Словами, каждое из которых стоит больше, чем бриллиант?

Наши слова для нас ничего не значат, поэтому нам и кажется, что Слово человеческое так маловесно, так малоценно.

Но значение его, его действие во вселенной не потеряны от того, что мы не осознаем всей важности сказанного Слова.

Получается, что у каждого из нас есть мощнейшее оружие, которое стреляет без разбору во все стороны.

Слово – любое – действенно. Механизм этого действия мы с вами рассмотрим и изучим. И если к концу книги у вас сложится понимание того, почему со словом надо обращаться бережно и аккуратно, я буду считать, что моя задача выполнена.

Человеческий язык бесконечно богат и прекрасен, как бесконечна Вселенная. Слова в нем существуют в разных ипостасях, о которых должен знать человек, идущий путем Казачьего Спаса. Об ипостасях Слова мы также будем говорить здесь.

Вы все знаете, что в той части традиционной медицины, что называется знахарством или ведовством, используется большое количество заговоров. В прежние времена заговоры были достоянием лишь небольшой группы людей, владеющих навыками ведовства и посвященных в "заветное слово" – так знахари называют заговор. В последние годы ситуация изменилась: в свет вышли многочисленные сборники заговоров на все случаи жизни, где опубликованы тексты, собранные в разных уголках нашей страны. Я ни в коем случае не хочу ставить под сомнение верность этих текстов: я просматривала большинство изданий и могу подтвердить, что все заговоры в них – подлинные.

Вы, наверное, тоже держали в руках подобные книги. Кто-то даже пытался воспользоваться некоторыми из заговоров, и я предскажу с высокой долей вероятности: применение заговора не возымело никакого действия. Если молитва помогает всегда, то заговор, как правило, оказывается не эффективен. Почему?

Во-первых, потому, что заговор – это особый язык группы посвященных людей. При помощи заговоров они общаются со стихийными силами природы, подчиняя их своей воле. Обычный человек, которому не передана знахарем сила заговора, никогда не сможет воспользоваться им. Заговор можно сравнить с сокровищем, которое заперто в сейфе с кодовым замком, и только тот возьмет сокровище, кто знает верный набор цифр. К овладению этим кодом ведут два пути: путь передачи традиции и путь самостоятельного изучения.

Посвященными людьми единственно верным признается первый путь, потому что ни один знахарь, ни один ведун не передаст свое знание тому, кто неспособен вынести эту ношу.

Однако многих привлекает сила заговора, и, не имея возможности получить посвящение, они идут по второму пути – идут, не подозревая, что, ступив на этот путь, они уподобляются неопытному альпинисту, забирающемуся на скалистую кручу без страховки и необходимого снаряжения.

Знание накладывает на человека обязательства помощи: знахарь обязан помогать другим людям, причем помогать бескорыстно и в любой момент, когда бы ближний к ним не обратился. Будьте честны сами с собой: вы готовы к этому?

Те же, кто использует заговоры в корыстных целях, как то: стяжать богатство, приворожить любимого человека, манипулировать людьми, - тем лучше было бы вообще никогда не приближаться к "заветному слову". Ибо заговор – это оружие. Имея оружие, вы можете ограбить банк, но тем самым вы поставите себя вне закона. Так и здесь: овладев силой заговора, вы добудете себе и богатство, и желанного партнера, но вы нарушите закон вселенной, а вселенная, в отличие от мирских властей, всегда найдет и покарает преступника.

Я подскажу вам, как можно самостоятельно изучить и применять несколько заговоров, но вы должны строго следовать моим рекомендациям.

Что же до опубликованных сборников заговоров, то я советую вам их почаще читать. Не удивляйтесь! Заговоры – это народная мудрость, выраженная в удивительно красивой, почти поэтической форме. Просто читайте их, как читаете стихи, былины, мифы. Вдумывайтесь в значение образов, имен, описываемых действий. Эта мысленная работа много даст вам и вы поймете, как и при каких обстоятельствах можно воспользоваться заговором.

Еще один вид сакральных слов каждый из нас использовал хотя бы несколько раз в жизни. (А люди, менее стесненные в манерах – так и почти каждый день). Я говорю о ненормативной лексике, или матерных выражениях. Немногие знают, что мат – это не бессмысленное грязное ругательство, а особый вид заговора, более того – древнейший его вид. Недаром матерные слова называют "крепкими словечками". Как вы думаете, почему?

Кто из нас не ощущал, как сквозь нас словно проходит какая-то неприятная сила, когда мы слышим нецензурную брань? И чем она забористей и громче, тем сильнее эти ощущения? При этом мы снисходительно относимся, если выражения используют мужчины, занимающиеся тяжелым трудом – строители, сантехники и.т.д., но нам так режет слух, когда матерятся женщины или дети. На это тоже есть свои причины, и в этой книге они описаны. Читая ее, вы узнаете, для чего существует матерная брань, как и когда ее можно применять. Но только самих матерных выражений вы здесь не найдете: во-первых, их можно услышать и в повседневной жизни, а во-вторых, сила их такова, что, будучи оформлены в печатный текст, они представляют собой опасность и для автора книги, и для ее читателя.

Кроме молитв, заговоров и ненормативной лексики, в языке существуют черные и благие слова. Эти слова, хотя действуют незаметно, но не менее сильно. Черное слово – это любое слово, сказанное из зависти, недоброжелательства, злобы. При этом совершенно не играет роли, сказано это слово, что называется, в сердцах, или намеренно: Вселенная слышит вибрацию, и ей неважны причины, по которым вы выпустили ее наружу. Кто из нас не проклинал кого угодно – правительство, начальство, недругов и друзей, супруга, родителей и даже собственных детей? Злость проходит, но слово, вызвавшее к жизни черную энергию, оставляет след надолго. Нам кажется, что это ерунда: поссорились – помирились, жизнь есть жизнь, невозможно прожить ее, не обругав кого-то и не пожелав ему зла. Но это совсем не ерунда, а очень опасная игра. Черные слова, проклятия, злопожелания – это ключи от двери, ведущей в мир зла, в мир, где живут нечистые духи, болезни и беды. Желая кому-либо недоброе, мы открываем эти двери и в наш мир устремляются потоки злой силы. Причем устремляются они в первую очередь к тому, кто ближе всего стоит к этой двери, то есть к тому, кто открыл им дорогу. Так что желающий зла страдает прежде всего сам, даже если он и не сразу замечает последствия своих слов. Действие недобрых слов вы наблюдали много раз, но либо не задумывались на тем, что свалившаяся на вас неожиданно беда или проблема – результат ваших же слов, либо боялись связывать происходящее со сказанным. А зря: догадавшись один раз об этой связи, в следующий раз вы бы уже очень крепко подумали перед тем, как сказать злое.

Другая ипостась – слова благие, благословения и благопожелания. Это слова сердечного утешения, благословения и пожелания счастья и удачи – в том числе и те, что мы пишем на открытках или говорим людям, когда для того есть особый повод – день рождения или Новый год. У многих, кстати это вызывает определенные трудности. Вспомните, как часто вы мучались, не зная, что пожелать, и, кроме стандартного набора "здоровья – счастья в личной жизни", ничего не могли из себя вымучить? Это показывает, как скуден наш внутренний мир, как мы черствы и мелки в добре. Благо, если такие стандартные слова сказаны от души, но ведь зачастую мы бездумно пользуемся готовыми трафаретами: переписываем чужие стихотворные тексты из книг или берем их из Интернета. Но выдавать чужие слова за свои – то же самое, что пользоваться чужим бумажником. Это – добро за чужой счет, это жизнь "на халяву". Мы не понимаем, что, беря чужие слова, мы воруем сами у себя. Наши мысли, наши эмоции мельчают, иссыхают, атрофируются, и мы становимся роботами. Думайте об этом перед тем, как использовать чужое слово. А если вам все-таки приходится это делать, постарайтесь пережить его, чтобы оно стало вашим. Ведь даже актеры в театре, произнося чужой текст, переживают его, пропуская слова через себя. Именно по степени переживаемости этих слов мы и определяем, хорош актер или бездарен.

Однако основное, о чем мы с вами будем говорить в книге "Воплощенное слово" – это обычные слова, какими мы пользуемся в своих повседневных разговорах. Возможно, вы отнесетесь к написанному ниже с недоверием, но в так называемом "обычном слове" и заключена главная сила воплощенного Логоса. Почему? Да потому, что молимся, заговариваем, бранимся, проклинаем или благословляем мы не каждый день, во всяком случае, не каждый час. А вот обычные слова льются из нас без меры, без счета, без какого-либо особого повода. Так мы ходим по земле, не замечая ее. Вот и эти слова – та самая земля, из которой вырастают плоды нашей жизни. Как вы удобрите эту землю? Будет ли это плодородный гумус, где можно вырастить прекрасный сад, или каменистый песчаник, на котором ничего не родится, кроме сухого, больного кустарника? Как настроите вы свою повседневную речь, так и пойдет ваша жизнь.

У нас очень популярны книги Луизы Хей, где даны положительные аффирмации-настрои на каждый день. Я знаю людей, которым эти аффирмации очень помогли в жизни. Книги Луизы Хей – удивительные, необыкновенные, в свое время они очень сильно повлияли и на мою жизнь. Но дело в том, что, заучивая чужие слова, мы подчиняем свою жизнь чужой программе. Пусть это будет очень хорошая, благоприятная программа, но она – не ваша. Ведь повседневная речь – это тоже аффирмации, причем гораздо более сильные, чем те, что находите вы в книгах по психологии. Начните работать над собственным языком, и вы увидите, как жизнь ваша изменится очень быстро. А я постараюсь показать вам, как надо работать над своей речью согласно традиции Казачьего Спаса. И тогда вы создадите для себя свои собственные аффирмации, и это будут не прочитанные в чужих книгах готовые программы, а слова, вырвавшиеся из пламени вашего сердца. Пусть даже автором этих слов будете не вы, но вы примете их вглубь и они прорастут в вашей жизни цветом радости, счастья и вселенской любви.

Те, кто читал первые две книги, помнят, что после каждой главы в них даются практические рекомендации – духовные практики либо физические упражнения. В этой книге вы не найдете ни того, ни другого. Они заменены молитвами и псалмами, которые в обязательном порядке надо прочитывать перед каждой последующей главой. Эти молитвенные обращения – своего рода мостик, переход, подготавливающий сознание к следующей ступени овладения Словом.


[1] Глава 1

[1] Славяне — словом владеющие


В сумраке высокий купол собора Вознесения Господня казался почти бесконечным, уходящим прямо в небо. Этой бесконечностью темное пространство храма точно давило сверху и изнутри, прижимало к каменному полу, распластывало по расписанным стенам. Несмотря на то, что время было предполуденным, стоящим на литургии казалось, что уже ночь. Дневной свет не лился в окна: небо, готовое в любой момент разродиться весенней грозой, с утра чернело и хмурилось; люстры в соборе во время Страстной Седмицы не зажигали, а горящие свечи, разбросанные по храму частыми островками золотого огня, лишь сильнее оттеняли давящий сверху мрак.

Хор уже трижды пропел:

— Вечери Твоея Тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими, не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам, яко Иуда, но яко разбойник, исповедую Тя: помяни мя, Господи, во царствии Твоем.

Скрестив на груди руки, я ждала своей очереди к Евхаристии сразу за Домной Федоровной, за мной — Алексей Петрович, за ним — Федор и Ирина. Молящиеся глухо, плотно, негромко пели причастную песнь "Тело Христово примите, источника бессмертного вкусите". Я не пела, а лишь повторяла про себя слова: простой напев в исполнении казаков был так строен, так ровен, так ритмичен, что мне хотелось молча раствориться в нем. Причащал только один священник, а причастников в Великий Четверг было много (что не удивительно: сегодня в Церкви вспоминали Тайную вечерю); перед нами в очереди к причастию стояло полхрама.

Внезапно мной овладело какое-то смутное волнение. Я глянула поверх голов и вдруг ясно увидела прозрачную золотую дымку, как бы повивающую толпу и тонкой струйкой уходящую вверх, в бесконечность купола (а может, спускающуюся оттуда?). В оцепенении я не заметила, как подошла моя очередь.

— Причащается раба Божья… — голос священника вывел меня из транса.

— Дарья…

Теплое вино с кусочком размякшей булки после суточного голодания показалось неожиданно сладким. Глоток кагора меня отрезвил совсем, и до конца службы я простояла в обычном своем состоянии.

После проповеди и целования Креста Домна Федоровна подошла к священнику освятить четверговую соль, а мы с остальными членами семейства Калитвиных вышли на улицу. Небо над византийскими куполами Новочеркасского храма Вознесения Господня вовсю гремело и время от времени прорезывалось тонкими молниями.

На Дону я гостила уже неделю: летом возможности приехать сюда не предвидится, и предпоследний месяц перед нашим с Володей отъездом я решила провести в обществе своей духовной наставницы и ее семейства. За те восемь месяцев, что я не была здесь, жизнь моя круто изменилась. Я оставила работу в Институте: Володя принял предложение от Дюссельдорфского Университета; нам пришлось почти полгода готовить документы на отъезд и решать связанные с этим проблемы. Ехали мы (предположительно) на два года, но это только по срокам его контракта, что будет дальше — ведомо одному лишь Господу. Уезжать из России мне очень не хотелось, но и отпустить мужа одного я не могла. К тому же, ему был нужен секретарь, а я довольно хорошо владею навыками печати на латинице. Едем мы в конце июня, и перед этим я решила навестить Домну Федоровну — когда еще свидимся?

Я приехала на хутор под конец Великого Поста, и несколько дней постилась и молилась вместе с хозяевами, которые, будучи глубоко верующими (как и положено людям, посвященным в Казачий Спас), исполняли все предписания, связанные с постом и молитвой. Такой строгий и размеренный образ жизни после месяцев городской суеты произвел на меня самое благоприятное действие. Я успокоилась, взгляд на жизнь стал кристально-ясным, и будущий отъезд уже не пугал меня.

Всю Страстную седмицу мы постились особенно рьяно, а начиная с утра среды не ели совсем и не пили ничего, кроме холодной колодезной воды. В четверг хозяйка встала посреди ночи, растворила квашню для пасхальных куличей, разбудила меня, и уже в пять утра мы со всем семейством Калитвиных выехали в Новочеркасск, чтобы поспеть в старинную столицу Дона к литургии Великого Четверга…

В массивных дверях собора показалась Домна Федоровна. Знахарка вышла, обернулась, степенно сотворила крестное знамение, поклонилась висящей над входом иконе Вознесения, повернулась и направилась к нам.

По дороге домой меня укачало, я прислонилась головой к окну и сама не заметила, как уснула. Во сне я снова вернулась в храм, где уже не было ни куполов, ни расписанных стен, а только необъятная труба сумрака, центр которого пронизывал рассеянный золотой луч. Я стояла внутри этого луча, сердце давило, душа разрывалась в безысходном отчаянии, мне хотелось плакать, но слез не было. Дальним колоколом откуда-то сверху звучали слова:

— О Жизнь вечная, как Ты умираешь?! О Свет невечерний, как Ты угасаешь?!..

От этих слов мне становилось все горестней, все невыносимей, я хотела закричать "Хватит!" — но губы мои были словно зашиты, слова бились о них изнутри…

…"Газель" тряхнуло на кочке, я открыла глаза и с недоумением огляделась вокруг. Сидящая передо мной Домна Федоровна обернулась и обеспокоенно посмотрела на меня.

Мутит, доня?

Да нет вроде, — я с трудом отходила от видения.

Что-то ты белая совсем, — и уже Федору. — Сынок, останови, мы с Дарьей пешком пройдемся.

Тут только я заметила, что мы уже проехали манычскую станицу и подъезжаем к хутору. Машина остановилась, мы с Домной Федоровной вышли и направились домой через степь. На свежем воздухе мне стало лучше, от сердца отлегло. Гроза, гремевшая сейчас в Новочеркасске, здесь уже прошла, и в степи лишь накрапывал мелкий освежающий дождик. "Потеет дождями донская весна…" — вспомнились мне слова песни.

— Ты что-то дивное видела, доня? — произнесла после долгого молчания знахарка.

— Да.

И я рассказала наставнице о своем видении в церкви и во сне. Она несколько раз кивнула головой, как будто ожидала услышать именно это. Однако объяснять мне ничего не стала.

День мы провели в заботах о доме и кухонных хлопотах: в Великий четверг моют и украшают жилище, а также пекут пасхальные куличи и красят яйца. Поздно вечером была баня: четверг Страстной седмицы называют еще и Чистым, все верующие обязаны омыться от грехов и подготовить себя к Воскресению Христову. После бани знахарка отправилась вместе со мной в дом-больницу.

— Посплю с тобой в одной хате, — только и сказала она.

Ночью, едва я уснула, меня вновь захватили видения. Я опять видела столб света в кромешной тьме и слышала слова, разобрать которые была не в силах. Смысл я понимала ясно, но звучание их настолько отличалось от всех знакомых мне языков, что я не могла уловить даже буквосочетаний, будто слова эти состояли из одних невнятных гласных. Столб виденного мной света был и столбом слышанных мной звуков; я находилась внутри, и чем громче становились звуки, чем ярче свет, тем больше я растворялась в этом светозвуковом потоке… я потеряла сознание, хотя видела и слышала все прекрасно. Наконец столб уплотнился, свернулся, вжался в меня, и я сама стала этим столбом. Мы (он во мне, а я в нем) содрогнулись, и меня пронизало:

— СЛОВО!

Я очнулась. И с удивлением обнаружила себя сидящей в кухне-гостиной за столом под Стодарником; рядом со мной сидела знахарка и держала меня за руку.

— Что происходит? — спросила я ее. — Я опять отравилась? Опять на смертной дорожке?

— На самой что ни есть жизненной, — улыбнулась наставница.

— Почему тогда я здесь, с вами? Я точно помню, что ложилась спать.

— Пришло время, — коротко ответила она.

— Время? — не поняла я. — Какое? Для чего?

— Время учить тебя Спасову Слову.


На Пасху в родовое гнездо Калитвиных съехались многочисленные родственники хуторян. После Воскресной литургии все пошли на кладбище, где царило оживление и светлая праздничная радость, так не подходящая этому скорбному месту. Праздничный обед плавно перетек в ужин, снова полились над степью старинные песни, время от времени прерывавшиеся воодушевленным пасхальным песнопением:


[цитата]

Христос Воскресе из мертвых

Смертию смерть поправ

И сущим во гробех живот даровав

На небе, на земле ангелы поют

Чистому сердцу радость дают.

[конец цитаты]


В понедельник после обеда родня разъехалась.

Домна Федоровна отослала меня в дом и велела как следует выспаться. От чашки крепкого травного настоя я мгновенно погрузилась в глубокий, без сновидений, сон.

Проснулась от чьего-то пристального взгляда. Открыв глаза, я увидела, что не лежу, а полусижу на кровати, опершись спиной на несколько высоких подушек. Передо мной на стене висел образ Спаса нерукотворного, перед ним горела крохотная лампада. Это был единственный источник света в комнате, погруженной в ночную тьму. Я оглянулась. В комнате, кроме меня, никого не было. Кто же смотрел? И смотрит (ощущение постороннего взгляда не исчезло, наоборот, стало даже сильнее). Я подняла глаза на образ и замерла: блестящие в свете лампады зрачки Христовых глаз вонзились в меня словно стрелы. Мне стало очень страшно, но ни закрыть глаза, ни пошевелиться я уже не могла. Не мигая, не отрываясь, я смотрела в глаза Господа, нет, не смотрела, а — показывала ему себя, свою душу, свое сердце, свои мысли, свое прошлое и будущее, происшедшее и не сбывшееся, тайное и явное… Клетка за клеткой, мысль за мыслью, чувство за чувством — я вся перетекала в глаза Спасителя, и каждую секунду мною владел необычайный ужас: так страшно, так невыносимо было обнажать покровы своей глубинной сущности, покровы, о существовании которых я не догадывалась... Это состояние длилось целую вечность, пока я не оказалась как бы внутри иконы и не увидела себя со стороны Христа: пустую оболочку тела, сидящую в неестественной позе на горе белоснежных подушек. Широко раскрытые глаза стеклянно уставились в стену, но света жизни не было в них.

"Кукла, — подумалось мне. — Мертвая кукла. Все мертвецы — это куклы. И мы хороним их в нарядных коробках. Вот и я умерла: Спас выдохнул из меня жизнь, которую сам когда-то вдохнул…"

Лишь произнесла я про себя это, как почувствовала, что так же, клетка за клеткой, мысль за мыслью, чувство за чувством — начинаю перетекать обратно в тело. Прежнего ужаса уже не было, как не было ни радости, ни вдохновения. Я чувствовала — ничего, это был какой-то абсолютный покой, вселенское безразличие. Зачем волноваться? Зачем тревожиться? Зачем суетиться, если в мироздании все соответствует всему и ВСЕГДА идет как надо?

Мироздание гармонично.

Гармония — это соответствие.

СоОТВЕТствие — это Ответ.

Ответ на Слово.

В полшестого ко мне пришла Домна Федоровна. Только поздоровались: ни она, ни я ни о чем друг друга не спрашивали, поняв друг друга с одного взгляда. Все утро мы просидели в ее келье-кабинете. Спокойно, мерно лилась речь знахарки:

— Многие думают, что Казачий Спас — это магия, колдовство. У нас тут тоже, и в Ростове, и в Новочеркасске — везде, где пытаются войско казачье создать, или группу какую, организацию, хотят еще и Спасом овладеть, чтобы, значит, выделяться как-то из обычных людей. Ну, а кто выделиться хочет, на того всегда обманщик найдется, который этому выделенцу нарассказывает, что уж он-то — знает. Наберет людей, в степь вывезет, и начнет им байки травить, а потом станут они шашками махать налево направо, только ковыль во все стороны летит! Намахаются, да еще оборутся, чтобы, значит, себя до возбуждения исступленного довести, потом и думают — Спас им явился. Встретишь такого исступленного — сразу прознаешь: грудь колесом, гордыня так и прет; чуть что не по нраву — рубить, пороть! Ну да Господь с ними, у каждого своя судьбинушка…

Я тебе про то затем рассказываю, чтобы ты ведала: знание Спасово так не приходит. Человек, Спасом осиянный, в гордыню ни в жизнь не впадет, и бить себя в грудь кулаками не станет. Сама ведь знаешь: Спасом жить — значит, прежде всего, внимательным быть. К миру-пространству, а пуще того — к людям. Другого слышать будешь, тогда и Спас тебя слышать будет. А какое тут слышание, когда гордыня глаза застилает?

Спас — то знание личное, от сердца к сердцу. Оравой его не возьмешь. Оно от учителя идет к ученику. Так цепочки образуются: тебе — я сказала, мне — бабка моя, ей — ее бабка. От бабушек к внучкам у нас знание идет. А хлопцы от дедов получают. Так вот и есть: в каждой, значит, семье, где Спасом живут, две цепочки — казачья да бабья. В начале цепочки такой обязательно святой отец стоит или старица монашья. Вот у нас, у Калитвиных, была старица Анна, — от нее-то и перешел Казачий Спас к женщинам роду нашего. И я тебе ее знание передавать буду.

— Простите, Домна Федоровна, — улучила я момент, когда знахарка сделала паузу. — Почему "будете"? Разве я три года у вас обучаюсь, это не знание было?

— Знание. Все, доня, чему ты в этой жизни учишься, все знание. Но ты же сама понимаешь: в любом деле не сразу человек научается, постепенно идет, шаг за шагом, ступень за ступенью. Вот и ты — начальные ступени прошла вроде как. Слышать научилась. Думать. Воспринимать. Менять в себе мир свой внутренний, и вокруг себя обстановку в порядок божеский приводить. А сейчас пора настала тебе другого Спаса принять.

— Другого? Какого? А какой был до этого?

— До этого ты училась мирскому Спасу, тварному. Чтобы всякую, значит, тварь, видеть как Божье создание. Теперь же иное — Дух Спасов ты в себе открыть должна. А Дух Спасов — в Слове.

— В каком… Слове?

— В любом.

Я непонимающе нахмурила лоб.

— Ну, что брови супишь? — ласково спросила меня ведунья.

— Да нет, ничего… Все мне понятно, я и раньше это понимала, что есть такое особое Слово, которое от учителя к ученику. Я просто не понимаю — как это, любое?

— Вот и ты ту же ошибку делаешь, что все искатели магии-колдовства. Думаешь, я шепну тебе такое Слово заветное, и сразу все мочь станешь?

Я кивнула головой.

Знахарка тихо рассмеялась.

— Ежели бы, донечка, я тебе такое словцо и шепнула, все одно ты бы с ним не сладила. Потому как любым словом владеть не научилась.

— И все равно я не понимаю…

— А и не надо пока, — Домна Федоровна была ко мне снисходительна, как никогда. — Просто слушай, в себя вбирай. У тебя времени мало осталось, потому я рассказывать буду много тебе зараз. Придет время — зерно прорастет. Договорились?

Я опять кивнула.

— Тогда слушай. Когда человеки по земле расплодились, Господь народы из них разделил, раскрасил, чтобы стало на земле красиво и разнообразно. А еще дал он им речь словесную, какой сам владел и с какого Слова Мир этот сотворил. Дал, чтобы они сами с собой да с миром говорить могли, и понимать друг друга. Время прошло, языки разделились, Слово Божественное по ним разметалось, забыли народы про Слово творческое, для чего оно Богом дадено было… И стали такими разными, будто и не от Единого произошли. Господь гневаться не стал, рассудил так: коли дети Мои — Плоть моя и Дух Мой — Единство разделили, поделю и Я меж ними силу творческую. Чтобы каждому своя сила, свой талант, свое умение. Кому танцы с песнями, кому война, кому торговля. А одному народу Господь заповедал Слово свое хранить, оттого народ этот и прозвали — СЛОВянами, значит, Слово хранящими. А еще СЛАВянами, значит, Славящими Господа и Мир его. Вот мы с тобой, донечка, да и не только мы, все, кто в стране нашей живет, все славяне, все — хранители того Слова Божьего.

— Но, постойте, Домна Федоровна… — не выдержала я и перебила ее. — Разве в нашей стране только славяне живут? Да и чистых-то славян уже не встретишь. У вас у самой турецкие корни есть… и про себя я не уверена, что на сто процентов русская…

— Ты, чадушко, одно не разумеешь. Народ в Господе не кровью объединяется или разнится, а языком. В стране нашей на каком языке говорят?

— На русском.

— Это так называться он стал недавно совсем: что там — тысяча лет по сравнению с тем, сколько Мир существует! А раньше славянским так и звали, а в Церкви и до сих пор зовут. Все языки земные, что к славянскому корню относятся, все несут в себе зерно Слова Божьего. Так что и украинцы, и поляки, и сербы, и чехи со словаками — все они братья наши в Слове Господнем. А кто язык наш изучает из иноземцев, тоже к Тайне приобщается, только сам о том не ведает…

Знахарка встала, подошла к одному из сундуков и достала из него толстую книгу в старинной кожаной обложке.

— Азбука, — она вернулась и положила книгу на стол. — Здесь вся тайнопись языка славянского прописана. Кирилл да Мефодий великие святые были и в Слово Божье самим Господом посвященные. В каждую буковку они Тайну его привнесли, потому за любым словом Тайна стоит. На, доня, читай.

— Что именно читать? На какой странице?

— Сразу читай. Где алфавит.

Я открыла тисненую обложку; в комнате запахло табаком и лавандой.

— Аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живи, земля, иже, как, люди, мыслите, наш, Он, покой, рцы, слово, твердо, указ, ферт, херъ, чрево.

Закончила, взглянула на знахарку. Лицо ее лучилось чистым светом, словно я прочитала ей не порядок букв алфавита, а какую-то чудесную поэму. Я выжидательно посмотрела на нее.

— Ну? — спросила она.

— Что? — не поняла я.

— Что — что? Или ты бездумно читала, абы прочесть?

— А как надо было?

— Охохонюшки… Доня, давай-ка сначала прочитай. Или нет — я тебе прочту, а ты только слушай.

Аз буки веди, глаголь добро есть. Живи, земля, иже как люди мыслите: наш Он покой. Рцы Слово твердо указ: ферт херъ чрево.

Ну? — снова спросила она меня.

— Постойте… это как… фраза какая-то. И даже смысл ясен кое-где: Живи, земля… Наш Он Покой… Только как-то вместе все не связать. И слова непонятные: ферт, херъ…

— Ферт — это основа мира, земная ось. Херъ — крестить, знамение крестное.

— Да ну? Вот уж не думала… звучит-то так… не очень.

— Оттого и не очень, что славяне Знание свое позабыли… До этого дойдем еще. Главное, что понять тебе надобно: каждая буковка это не просто звук, как в той же латинице, а слово, смыслом наполненное. Сейчас фразу эту переведу я тебе на понятный язык. Значит она вот что: Я Букву (то есть, Слово начертанное) ведаю. Глаголь (говори и делай) добро — есть (ты есть и будешь), живи земля (земля тебе жить даст), и как люди (Люди — которые помнят, что они дети Божьи) мыслите: наш Он покой — реченное Слово твердо указывает ось мира, крестящую чрево.

— Здорово… Он — это Господь, и Он же — реченное Слово?

— Верно.

— А что значит — указывает ось мира, крестящую чрево?

— Значит, что Слово и есть ось этого мира, крест этого мира, который чрево — тело наше земное — крестит и спасает. Видишь теперь: алфавит — не просто буквенный список, а для Мира целая заповедь. Да и какая заповедь! Вот так и все-все слова можно к смыслу изначальному привести. Даже не самославянские, даже те, что из других языков к нам перекочевали. Знаешь, что имя твое значить будет, ежели так его по буквам разобрать?

Я стала напряженно соображать.

— Не трудись, не трудись, побереги мозгу, — остановила меня Домна Федоровна. — Вместе сейчас разберем. Дарья ты у нас, корень имени твоего — Дар. Добро аз реку. Видишь как хорошо-то вышло.

— А ваше имя? Корень — Дом, значит, Добро Она Мыслит?

— Верно. Видишь, как смысл-то потаенный в словах читать можно?

— Вижу.

— Есть и другие в словах да в именах смыслы. Но мы в то вдаряться не будем: много книжек ученых про это написано, коли понадобится тебе, сама найдешь. А на сегодня хватит пока. Сейчас вот молитву спиши да повтори ее сегодня в полдень сорок раз и на закате тоже сорок раз.

— Что за молитва?

— Молитва, тропарь и величание святым равноапостольным Кириллу и Мефодию, отцам языка славянского. Молиться им непременно надо, коли в Слово вникнуть хочешь. Да читай не просто так, а с думкой и усердием: ты благословения испрашиваешь и их покровительства небесного.


[цитата]

[3]^ Молитва святым равноапостольным Кириллу и Мефодию.

О, всехвальнии равноапостоли Мефодие и Кирилле, усердно молим вы: воззрите милостивно на нас, ихже трудом вашим просветили есте, и оградите нас неусыпным предстательством вашим от злых козней вражиих! Призрите убо на виноград сей, егоже насадили есте, и не предайте дивему вепрю озобати его. Сохраните, святи угодники Божии, Церковь нашу Православную, юже вы наздали есте на краеугольном Камене, Христе, яко да будет недвижима, но да разсыпятся о камень сей волны всякого маловерия. Укрепите пастырей наших во всех добродетелях и в подвизе проповедания, вразумите же пасомых, во еже послушати гласа их. Сохраните вся страны словенския от всякаго оскудения, от огня и меча, от смертоносныя язвы и от всякаго зла. Услышите и всякаго человека, с верою к вам приходящаго и благодатыя помощи вашея требующаго. В страшный же час смертный предстаните всем нам благии ходатаи и темных зраков демонских прогонители, да в мире и покаянии скончавше земное поприще, достигнем вечных благ, наслаждения и купно с вами прославим Пресвятую Троицу, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Яко апостолом единонравнии и Словенских стран учителие, Кирилле и Мефодие Богомудрии, Владыку всех молите, вся языки Словенския утвердити в Православии и единомыслии, умирити мир и спасти души наша.

Священную двоицу просветителей наших почтим, Божественных писаний преложением источник Богопознания нам источивших, из негоже даже до днесь неоскудно почерпающее, ублажаем вас, Кирилле и Мефодие, Престолу Вышняго предстоящих и тепле молящихся о душах наших.

^ Величаем вас, святи равноапостольнии Мефодие и Кирилле, вся Словенския страны ученьми своими просветившия и ко Христу приведшия. Аминь.

[конец цитаты]






страница13/17
Дата конвертации24.10.2013
Размер4,27 Mb.
ТипКнига
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы