Учебно-методическое пособие для абитуриентов, выпускников, учителей литературы Рекомендовано методической комиссией филологического факультета icon

Учебно-методическое пособие для абитуриентов, выпускников, учителей литературы Рекомендовано методической комиссией филологического факультета



Смотрите также:
1   2   3   4   5   6

^ Жанровое своеобразие «Мёртвых душ». Начиная работать над «Мёртвыми душами», Н.В. Гоголь ещё точно не знал, к какому жанру он отнесёт своё будущее произведение. Так, в 1835 году в письме А.С. Пушкину он писал: «Сюжет растянулся на предлинный роман». Однако уже в 1836 году, находясь в Европе, Гоголь решает назвать «Мёртвые души» поэмой. Находясь в Париже, он 12 ноября пишет Жуковскому: «Каждое утро, в прибавление к завтраку, вписывал я по три страницы в мою поэму». Гоголь осознаёт необычность жанровой природы «Мёртвых душ» и признаётся 28 ноября 1836 года М. Погодину: «Вещь, над которой сижу и тружусь теперь <…> не похожа ни на повесть, ни на роман, длинная, длинная, в несколько томов, название ей «Мёртвые души» <….> Если Бог поможет выполнить мне мою поэму так, как должно, то это будет первое моё порядочное творение».

С другой стороны, когда была уже создана первая редакция «Мёртвых душ», он писал Максимовичу в январе 1840 года: «^ У меня есть, правда, роман, из которого я не хочу ничего объявлять до времени его появления в свет». В самом тексте «Мёртвых душ» Гоголь называет своё произведение то поэмой, то повестью. Всё это указывает на колебания писателя в определении жанра, но очевидно, что писатель стремился сконструировать совершенно новое «жанровое целое» (Ю. Манн). Для его обозначения Гоголь решил воспользоваться словом «поэма», хотя оно было менее привычным, чем «роман» или «повесть».

Когда в 1842 году первый том «Мёртвых душ» появился в печати, многие современники Гоголя стали спорить о том, почему писатель назвал своё новое произведение поэмой. Одни полагали, что такое жанровое определение случайно, ошибочно, ведь традиционно поэмой называли стихотворные произведения, а «Мёртвые души» написаны прозой. Другие полагали, что Гоголь, будучи писателем сатириком, назвал «Мёртвые души» поэмой для того, чтобы повеселить, позабавить своих читателей. Третьи (и среди них были Аксаков и Белинский) утверждали, что Гоголь вкладывает в это жанровое определение особый смысл. Так, в седьмом номере журнала «Отечественные записки» за 1842 год Белинский в рецензии на новое гоголевское произведение писал: «Не в шутку Гоголь назвал свой роман «поэмою» и не комическую поэму разумеет он под нею…». К.С. Аксаков высказывал похожее мнение, утверждая, что Гоголь назвал «Мёртвые души» поэмой, желая подчеркнуть особую значимость и необычность своего произведения.

Поможет понять жанровое своеобразие «Мёртвых душ» «Учебная книга словесности для русского юношества», над которой Гоголь работал в середине сороковых годов. Писатель систематизировал теоретический литературный материал и давал перечень наиболее типичных, характерных образцов жанровой классификации. Эта книга несла на себе печать личных вкусов и пристрастий автора, но Гоголь не мог ввести в неё жанр «Мёртвых душ» как особый и единственный, поскольку такого жанра ещё в литературе не существовало. «Учебная книга» даёт нам не определение жанра «Мёртвых душ», а гоголевское понимание тех жанров, в переработке и отталкивании от которых он создаёт свой художественный текст. Ближе всего «Мёртвые души» к жанру «меньшего рода эпопеи». Этот жанр составляет «как бы середину между романом и эпопеей». Уступая большой (гомеровского типа) эпопее в широте и всеобщности изображения действительности, малая эпопея, однако, превосходит в этом отношении роман, включая в себя «полный эпический объём замечательных частных явлений». Своеобразен «меньший род эпопеи» и характером своего героя. Если в большой эпопее в центре повествования «лицо значительное», выдающееся, то в центре малой эпопеи – «частное и невидное лицо, но, однако же, значительное во многих отношениях для наблюдателя души человеческой. Автор ведёт его жизнь сквозь цепь приключений и перемен, дабы представить <…> верную картину <…> недостатков, злоупотреблений, пороков и всего, что заметил он во взятой эпохе и времени достойного привлечь взгляд всякого наблюдательного современника, ищущего в былом, прошедшем живых уроков для настоящего».

Но описание жанра «меньшего рода эпопеи» не раскрывает в полной мере особенностей сюжета «Мёртвых душ». В своём произведении Гоголь, действительно, «ведёт» своего героя, Павла Ивановича Чичикова, через цепь приключений, давая картину недостатков и пороков русского мира XIX века, однако общая сюжетная установка гоголевского текста не является только нравоописательной.

Писатель, безусловно, был прав, не противопоставляя окончательно своё произведение жанру романа. «Мёртвые души» создавались как большое эпическое полотно, в которым единый художественный замысел, развитие сквозной сюжетной линии объединяли изображение широкого круга явлений действительности. В романе, как Гоголь писал в «Учебной книге словесности», все лица представлены заранее, «судьбой всякого из них озабочен автор и не может их пронести и передвигать быстро и во множестве, в виде пролетающих мимо явлений. Всяк приход лица <…> уже возвещает о его участии потом». В «Мёртвых душах» большинство лиц выпущены «на сцену» в первой же главе: Чичиков со своими слугами Селифаном и Петрушкой, чиновники губернского города, трое помещиков из пяти (Манилов, Ноздрёв, Собакевич). Почти все визиты Чичикова из первой половины тома во второй половине как бы «проигрываются» вновь – с помощью версий, сообщаемых Коробочкой, Маниловым, Собакевичем, ноздрёвым. Информация о чертах характера этих помещиков одновременно скрывает и импульсы дальнейшего хода развития. Так, Коробочка, приехав в город NN узнать, «почём ходят мёртвые души», непроизвольно даёт первый толчок к злоключениям Чичикова. Тогда читатель невольно вспоминает о подозрительности Настасьи Петровны, о её боязни продешевить. Ноздрёв, усугубляя положение Чичикова, на балу у губернатора называет Павла Ивановича скупщиком «мёртвых душ», и читатель вспоминает о необыкновенной страсти Ноздрёва насаливать, пакостить ближнему.

В романе, согласно Гоголю, раскрытие «дела» следует после представления участвующих в нём лиц и предполагает искусно обдуманную завязку. В «Мёртвых душах» в конце первой главы (экспозиция) сообщается об «одном странном свойстве гостя и предприятии», имеющем быть предметом дальнейшего повествования. В романе, как указано в «Учебной книге», берётся не вся жизнь персонажа, но лишь одно особо характерное происшествие. В «Мёртвых душах» в центре внимания не биографии действующих лиц (о прошлом почти всех помещиков и чиновников нам известно очень немногое), но главное событие, «странное предприятие» (что не исключает предыстории-биографии Чичикова и Плюшкина). В романе «замечательное происшествие» затрагивает интересы и требует участия всех действующих лиц. В «Мёртвых душах» показано, как афера Чичикова неожиданно определила жизнь очень многих людей, став на некоторое время в центре внимания жителей города NN.

Как эпическое произведение «Мёртвые души» связаны с жанром плутовского романа (пикарески), мастерами которого считаются Ален Рене Лесаж («История Жиль Блаза из Сантильяны»), Кеведо-и-Вильегас («История жизни пройдохи по имени Паблос»), Гриммельсгаузен («Симплициссимус»). В русской литературе в духе плутовского романа были написаны произведения В.Т. Нарежного «Российский Жильблас, или Похождения Гаврилы Симоновича Чистякова» и Ф. Булгарина «Иван Выжигин», а в XX веке романы Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок». Сближает «Мёртвые души» с плутовскими романами, во-первых, наличие героя-пройдохи, плута, во-вторых, эпизды, объединённые похождениями и проделками этого героя, в-третьих, сатирическая направленность художественного текста. Однако произведение «Мёртвые души» было лишено композиционной рыхлости, нередко свойственной пикарескам XVII –нач. XIXвеков.

Произведение «Мёртвые души» связано и с жанром романа пути, который представлен текстами Сервантеса (Дон Кихот Ламанческий»), Новалиса («Генрих фон Офтердинген») и Л. Тика («Странствия Франца Штернбальда»), где познание истины приходит к героям только после совершения ими странного, запутанного и алогичного (как кажется на первый взгляд) путешествия, цель и смысл которого открываются лишь в финале. (По такому принципу построена и первая поэма Гоголя – «Ганц Кюхельгартен», где герою необходимо пройти долгий и сложный путь, чтобы узнать в покинутой им милой Луизе ту Пери, о которой он мечтал в своей «пустыне»).

Действительно, с историко-литературной точки зрения «Мёртвые души» представляют собой сложнейший сплав различных литературных и фольклорных жанров (от сказки, пословицы, поговорки, былины до романа).

Однако стоит помнить, что сам автор назвал своё произведение именно поэмой, это слово он написал самыми крупными буквами и на знаменитой обложке своего произведения. Поэмами в XIX веке называли и эпопеи Гомера, и «Божественную комедию» Данте, и произведения Ариосто «Неистовый Роланд», Пушкина «Руслан и Людмила», Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда».

Итак, Гоголь отнёс «Мёртвые души» к жанру поэмы, во-первых, потому, что хотел подчеркнуть особую роль своего «нравоочистительного» произведения, с помощью которого он мечтал помочь людям (и самому себе) обрести душевное преображение. Рамки романа казались писателю слишком тесными. Большинство читателей XIX века воспринимало романы как развлекательные произведения, а Гоголь хотел не столько развлекать, сколько учить людей, помогать им в обретении верного жизненного пути. Во-вторых, поэмой «Мёртвые души» делает наличие лирического, субъективного элемента. Ясно, что в бричке рядом с Чичиковым незримо находится лирический повествователь, оценивающий и поясняющий все происходящие события. Пафос субъективности проявляется и в рассказе о самых прозаических предметах, и в авторских размышлениях, и в «лирических отступлениях» о юности, о русском языке, о дороге, о всей стране.


^ Композиция поэмы Н.В. Гоголя «Мёртвые души». Известно, что Н.В. Гоголь предполагал создать три тома поэмы «Мёртвые души». Своё произведение писатель сравнивал с храмом или дворцом. В письме к П.А. Плетнёву 17 марта 1842 года Гоголь признавался, что первый том представляется «больше ничем, как только крыльцом к тому дворцу, который» в нём «строился».

Построение поэмы должно было читателям напомнить композицию «Божественной комедии» (1307-21) итальянского автора эпохи Возрождения Данте Алигьери. «Божественная комедия» состояла из трёх кантик (частей): «Ад», «Чистилище», «Рай», соответственно первый том «Мёртвых душ» ассоциировался бы с дантовским «Адом», второй том – с «Чистилищем», а третий с «Раем». Поскольку третий том поэмы не был написан, а большая часть второго сожжена писателем, то можно говорить лишь о композиции первого тома.

Условно первый том поэмы «Мёртвые души» можно разделить на три части: первая – приезд Чичикова и его слуг в губернский город NN, знакомство с сановниками, посещение дома губернатора; вторая – поездка к помещикам; третья – совершение купчей, общение с дочкой губернатора и поспешный отъезд Чичикова из города NN из-за возникших дурных слухов ловце «мёртвых душ».

Экспозицией поэмы можно считать первую главу, в которой происходит знакомство читателей со многими героями произведения, среди которых и Павел Иванович Чичиков, и жители города NN (от простых мужиков, беседующих о колесе брички Чичикова до самого губернатора), и некоторые помещики (Манилов, Собакевич, Ноздрёв), чьи поместья Чичиков посетит. В первой главе дана широкая панорама жизни, которая более детализировано будет представлена далее. Здесь дана и завязка поэмы – упоминается о замысле Чичикова, о его афере.

Особо значимой в композиционном плане является та часть, где показана череда поездок Чичикова в различные поместья. Описание этих посещений даётся в соответствии с чёткой схемой: первоначально даётся описание крестьянских изб и всего хозяйства в целом, затем следует рассказ о помещичьей усадьбе, интерьере дома, внешности хозяина (лицо, характер, любимое занятие - «задор», речевая характеристика), после - описание застолья, беседы Чичикова и помещика о мёртвых душах, отъезд Чичикова из поместья.

Каждый предыдущий помещик в поэме Гоголя противопоставлен последующему. Так, бесхозяйственный мечтатель Манилов, не имеющий никакого «задора», противопоставлен чрезмерно мелочной Настасье Петровне Коробочке, интересующейся только бытовой сферой жизни и собирающей денежки в «пестрядевые мешочки, размещённые по ящичкам комодов». Стяжательнице Коробочке противопоставлен лихач Ноздрёв, прожигающий жизнь и коллекционирующий борзых собак. Разрушитель хозяйства Ноздрёв, часто проигрывающийся «в пух» на ярмарках, дан по контрасту с хитрым торгашом Собакевичем, любителем вкусно поесть. Сам Михаил Семёнович Собакевич, имеющий крепкое большое хозяйство, противопоставляет себя Степану Плюшкину, чьё поместье находится в запустении, а крестьяне умирают от голода: «Это не то, что вам продаст какой-нибудь Плюшкин».

Существует литературный миф, согласно которому каждый последующий помещик, к которому приезжает Павел Иванович, «более мёртв, чем предыдущий» (А. Белый). Этот миф возник, вероятно, из-за буквального прочтения гоголевского высказывания, данного в «Четырёх письмах к разным лицам по поводу “Мёртвых душ”» (письмо 3-е): «Один за другим следуют у меня герои один пошлее другого».

Исследователю творчества Гоголя Ю.В. Манну удалось развенчать этот миф и доказать неверность предположения того, что Манилов и Коробочка «менее мертвы», чем Ноздрёв и Собакевич. Вспомним, что Гоголь пишет о Манилове: «От него не дождёшься никакого живого или хоть даже заносчивого слова <…>, если коснёшься задирающего его предмета. У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак» (это можно сказать о Ноздрёве), другой «мастер лихо пообедать» (таков Собакевич), «но у Манилова ничего не было». Если же под «мертвенностью» понимается тот вред, который помещики наносят крестьянам, то и в этом аспекте Манилов не кажется более «живым». Он абсолютно не знает специфики жизни русского крестьянства (поэтому нелепо предполагает, что крестьяне будут покупать товары у купцов, забираясь на мост, раскинувшийся над прудом), не представляет, сколько крестьян на него работает, а сколько уже умерло. Собакевич же знает поимённо всех своих крестьян, представляет, кто из них на какую работу способен. Крепостные Собакевича живут в крепких избах, срубленных «на диво». Всё это доказывает, что Манилов ничем не лучше Собакевича или Ноздрёва.

Гоголь открывает галерею помещиков именно Маниловым по многим причинам. Во-первых, Чичиков начал объезд помещиков с Манилова потому, что ещё в доме губернатора тот ему показался радушным и любезным человеком, у которого будет нетрудно приобрести мёртвые души. Этот расчёт оказался верным. Манилов стал единственным помещиком, кто подарил Чичикову умерших крестьян, даже не подумав попросить за них деньги. Писателю важно показать, что на своём ложном пути Чичиков сначала не сталкивается с серьёзными препятствиями и сложностями. Манилов лишь, роняя от неожиданности чубук, удивляется просьбе Павла Ивановича. Такая реакция должна подсказать читателю необычность и странность деятельности Чичикова. Во-вторых, общий эмоциональный тон вокруг образа Манилова ещё безмятежен, краски, которые упоминает писатель в связи с этим героем, светлые (зелёная, синяя, жёлтая) или приглушённо-серые. В дальнейшем световой спектр изменяется, в нём начинают доминировать тёмные, мрачные тона, а с Чичиковым происходят неприятности одна за другой. Исследователь И. Золотусский в монографии «Гоголь» (Серия ЖЗЛ) пишет: «Весело-прозаически началась поэма: въезд в город, объезд чиновников, приятные разговоры, вечера. Потом следовал комический Манилов, не вызывающий тревоги, потом Коробочка, когда что-то шевельнулось в левой стороне груди. Потом как бы глушащий эту тревогу балаган Ноздрёва – и вот Собакевич с его душой, спрятанной на дне тайника, и образ старости, предвещающий смерть».

Можно ли предположить, будто особенность построения «галереи помещиков» заключается в том, что у каждого последующего помещика Чичикову всё сложнее и сложнее приобретать умерших крестьян? Действительно, Коробочка долго не могла понять, что от неё хочет Чичиков («Ведь я мёртвых никогда не продавала»), Ноздрёв начал предлагать приобрести вместе с мёртвыми душами шарманку, лошадей или борзых щенков, а в итоге вообще не продал Чичикову крестьян, а Собакевич, вероятно, догадавшись о том, что такая сделка выгодна Павлу Ивановичу, запросил за мёртвого сто рублей, т.е. столько, сколько стоил живой крестьянин. Однако Степан Плюшкин не только продал Чичикову наибольше количество умерших и беглых крестьян, но и невероятно обрадовался возможности освободиться от «мёртвых душ», за которых ему теперь не придётся платить подушную подать.

Композиция «галереи помещиков» имеет и ещё одну важную особенность. Важно отметить, что Чичиков крайне редко попадает в то поместье, в которое планировал попасть. Так, он едет в Заманиловку, а попадает в Маниловку, направляется к Собакевичу, но, сбившись с дороги, в два часа ночи попадает к Коробочке, от Коробочки снова планирует поехать к Собакевичу, но заезжает в кабак, а потом едет к Ноздрёву, с которым познакомился ещё в губернском городе, но навещать его не собирался. После Ноздрёва Чичиков всё-таки оказывается у Собакевича, но от него уже никуда ехать не собирается. Однако Михаил Семёнович сообщает о помещике Плюшкине, который морит голодом своих крестьян. Заинтересовавшись, Чичиков едет и к этому помещику. Здесь дают о себе знать «боковые ходы» (А. Белый): «с тщательностью перечислены недолжные повороты на пути к Ноздрёву, к Коробочке…». Если бы в поэме было показано, как Чичиков задумал поехать к Манилову и Собакевичу и благополучно оказался у них, то в таком построении было бы что-то схематичное. Но если бы Гоголь показал, что Чичиков, задумав поехать к Манилову и Собакевичу, в итоге не оказывается ни у одного из них, а приезжает, например, к «Боброву, Свиньину, Канапатьеву, Харпакину, Трепакину, Плешакову» (эти имена упоминает Коробочка), то в таком построении было бы что-то выдуманное, неестественное.

В третьей части даётся изображение губернского города NN и его обитателей. На смену статичному описанию поместий приходит динамичное изображение споров городских чиновников, сплетен дам, принадлежащих «светскому» обществу.

В финале поэмы Гоголь обращается к принципу композиционной инверсии, использованному ещё Пушкиным в романе «Евгений Онегин», где вступление было дано в последней строфе седьмой главы. Гоголь обращается к прошлому главного героя, рассказывает о детстве и юности Чичикова, давая читателям возможность узнать, как сформировался характер и мировоззрение приобретателя.

Особое место в композиции первого тома поэмы «Мёртвые души» занимают авторские размышления и вставные истории. Так, например, в начале произведения авторские размышления в большинстве своём носят иронический характер (например, рассуждения о толстых и тонких господах), но, начиная с пятой главы, в поэму включаются патетические (о великом и богатом русском языке) или лирические размышления (о «юности и свежести», о дороге и о России). Своеобразным ключом к пониманию поэмы становятся «Повесть о капитане Копейкине» и притча о Кифе Мокиевиче и Мокии Кифовиче.

Композиция поэмы Гоголя «Мёртвые души» была тщательно продумана автором. Она – воплощение архитектонической стройности и оригинальности.


^ Роль вставных историй в поэме «Мёртвые души». Когда жители губернского города NN начинают спорить о том, кто же такой «херсонский помещик» Павел Иванович Чичиков и предполагают, будто это благородный разбойник или Наполеон Бонапарт, сбежавший с острова Святой Елены, почтмейстер высказывает мнение, что Чичиков «не кто другой, как капитан Копейкин». Почтмейстер называет историю об этом капитане поэмой в некотором роде, следовательно, перед нами «микропоэма» в «макропоэме» «Мёртвые души».

Известно, что цензура в 1842 году запретила Гоголю печатать «^ Повесть о капитане Копейкине». Так, первого апреля цензор Никитенко сообщал Гоголю: «Совершенно невозможным к пропуску оказался эпизод Копейкина – ничья власть не могла защитить его от гибели…». Гоголь, потрясённый этим сообщением, 9 апреля сообщает Н.Я. Прокоповичу: «Выбросили у меня целый эпизод Копейкина, для меня очень нужный, более даже, нежели думают они»; 10 апреля он пишет Плетнёву: «Уничтожение Копейкина меня сильно смутило! Это одно из лучших мест в поэме, и без него – прореха, которой я ничем не в силах заплатать и зашить». Эти высказывания автора позволяют понять, какое место отводил писатель «Повести…», считая её не случайной вставной новеллой, не имеющей связи с общим сюжетом, а органичной частью поэмы «Мёртвые души».

У центрального героя «Повести» существуют реальные, фольклорные и литературные прототипы. К реальным можно отнести, во-первых, полковника лейб-гвардии Фёдора Орлова, который получил в войне 1812 года увечья (лишился ноги в битве под Бауценом), а после военных действий сделался разбойником. Вторым прототипом Копейкина считают солдата Копекникова, обратившегося за помощью к Аракчееву, но ничего от него не получившего. Фольклорный прототип – разбойник Копейкин, герой народных песен. Эти песни в записях П.В. Киреевского были хорошо известны Н.В. Гоголю. (В одной из них сказано, что предводитель шайки разбойников вор Копейкин видит вещий сон: «Вставайте, братцы полюбовны, дурен-то мне сон приснился. Будто я хожу по краю моря, я правой ногой оступился, за ломкое деревце ухватился, за хропкое деревце, за крушину» - вспомним, что капитан Копейкин лишился ноги и руки). Литературными прототипами Копейкина являются Ринальдо Ринальдини (герой романа немецкого писателя Вульпиуса), пушкинский Дубровский, безногий немец в повести Н.А. Полевого «Абадонна».

Цензура не пропустила «Повесть о капитане Копейкине» к печати, поскольку эта часть поэмы «Мёртвые души» имела острую сатирическую направленность в адрес петербургской бюрократии, власти как таковой, которая «не перекрестится», пока «гром не грянет». Показательно, что ради сохранения «Повести…» Гоголь пошёл на ослабление её обличительного звучания, о чём писал Плетнёву: «Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе. Я выбросил весь генералитет, характер Копейкина означил сильнее…».

«Повесть о капитане Копейкине» существовала в трёх редакциях. Канонической считается вторая, которая печатается сейчас во всех современных изданиях. В 1842 году её не пропустила цензура, как не пропустила и варианта, данного в первой редакции. В первой редакции «Повести…» рассказывалось о том, что Копейкин стал предводителем шайки разбойников, главой огромного отряда («словом, сударь мой, у него просто армия…»). Копейкин, побоявшись преследования, уезжает за границу и пишет государю письмо, где объясняет причины своих революционных действий. Царь прекратил преследование сообщников Копейкина, образовал «инвалидный капитал». Но такая развязка была скорее политически двусмысленной, чем благонадёжной.

Особое место Копейкина в ряду разбойников народных мстителей литературы тех лет было в том, что его месть целенаправленно была устремлена на бюрократическое государство. Характерно, что ищущего справедливости Копейкина Гоголь сталкивает не с мелким чиновным людом, а с крупнейшими представителями петербургской власти, показывая, что в соприкосновении с ними его надежды так же быстро терпят крах, как они, несомненно, исчезли бы при обращении к низшим слоям чиновной иерархии.

На первый взгляд может показаться, что сближение Чичикова и капитана Копейкина абсурдно, нелепо. Действительно, если капитан является калекой, инвалидом, лишившимся в боях ноги и руки, то Павел Иванович Чичиков выглядит совершенно здоровым и очень бодрым. Однако скрытая связь между этими героями всё-таки существует. Сама фамилия капитана (первоначально фамилия была Пяткин) ассоциируется с лозунгом жизни Чичикова: «Копи копейку!». Копейка – знак постепенного, медленного накопления, основанного на терпении и усердии. И Чичиков, и капитан Копейкин не стремятся достигнуть цели мгновенно, они готовы к длительному ожиданию, постепенному приближению к желаемой цели. Цель героев – получение денег от государства. Однако Копейкин хочет получить законную пенсию, те деньги, которые принадлежат ему по праву. Чичиков же мечтает государство обмануть, с помощью аферы, хитрой уловки выманить деньги у Опекунского совета. Слово «копейка» ассоциируется и с бесшабашной удалью, смелостью (выражение «жизнь – копейка» было в черновом варианте первого тома поэмы «Мёртвые души»). Капитан Копейкин проявил себя на войне с наполеоновской армией как смелый и мужественный человек. Своеобразная смелость Чичикова – его афера, задуманное «дельце» – скупка мёртвых душ.

Однако если «подлец» и приобретатель Чичиков принят высшим светом, в губернском городе NN к нему относятся с большим уважением, даже Собакевич о нём говорит лестные слова, то честный и порядочный капитан Копейкин не принят обществом: важный генерал, узнав, что Копейкину «дорого жить <…> в столице», высылает его «на казённый счёт». «Маленький человек», чувствуя, что его жизни грош (копейка!) цена, решается на бунт: «Когда генерал говорит, чтобы я поискал сам себе средств помочь себе, - хорошо, говорит, я, говорит, найду средства!». Через два месяца «появилась в рязанских лесах шайка разбойников», атаманом которой стал капитан Копейкин. (Тема бунта «маленького человека», от которого отвернулось государство, появляется уже у Пушкина в поэме 1833 года «Мёдный всадник» и особенно остро звучит в гоголевской повести «Шинель» и в десятой главе «Мёртвых душ»).

Если дамы города NN (дама просто приятная и дама приятная во всех отношениях) сравнивают Чичикова с разбойником Ринальдо Ринальдини («является вооружённый с ног до головы, вроде Ринальдо Ринальдини»), то Копейкин становится в действительности благородным разбойником.

В повести о Копейкине явственно вырисовывается тема Отечественной войны. Эта тема не только оттеняет эгоизм и корыстолюбие помещиков и чиновников, но и напоминает о тех высоких обязанностях, который вовсе не существовали для «значительных лиц». Именно потому, что образ Копейкина – это образ защитника отечества, он несёт в себе положительное, «живое» начало, которое ставит его значительно выше всяких «существователей» и приобретателей.

Тема Отечественной войны, тесно связанная с «Повестью о капитане Копейкине», появляется в поэме и в другой форме. Стараясь разгадать, кто же такой Чичиков, губернские чиновники вспоминают о Наполеоне. «…призадумались и, рассматривая это дело каждый сам про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сдаёт на портрет Наполеона. Полицмейстер, который служил в кампанию 12 года и лично видел Наполеона, не мог тоже не сознаться, что ростом он никак не будет выше Чичикова и что складом своей фигуры Наполеон тоже, нельзя сказать, чтобы слишком толст и не так чтобы тонок…». Само по себе сближение Чичикова с Наполеоном носит иронический характер, однако образ Наполеона возникает в поэме не только как элемент сопоставления, но и имеет самостоятельное значение. «Все мы глядим в Наполеоны», – писал Пушкин в «Евгении Онегине», подчёркивая стремление своих современников, словно заворожённых необычной судьбой французского императора, быть или казаться похожими на этого «маленького великого человека».

В десятой главе, в которую входит повесть о Копейкине, Гоголь характеризует бурную реакцию различных слоёв общества на слухи о возможности нового появления Наполеона на политической арене.

[ Многие сравнивали Наполеона с Антихристом. Такое сопоставление возникло благодаря объявлению Святейшего Синода, которое, согласно именному указу от 6 декабря 1806 года, духовенство обязано было читать в храмах каждый воскресный и праздничный день после окончания литургии. В этом объявлении Наполеон назывался неистовым врагом мира и благословенной тишины. В течение всей первой половины XIX века шла мифологизация образа Наполеона. Даже смерть Бонапарта не прервала возникновение сплетен и слухов о французском императоре. Так, во Франции довольно долгое время держалось предание о бегстве Наполеона с о. Св. Елены. Согласно ему, сосланный император был освобождён из-под стражи с помощью тайной организации, а его место занял похожий на Бонапарта капрал Франсуа Рибо, который и умер на о. Св. Елены 5 мая 1821 г. В 1840 году произошло вскрытие могилы Наполеона, с помощью чего было выяснено, что тело императора не было подвержено тлену, хотя со смерти Бонапарта прошло двадцать лет. Одни считали, что свидетельствует о святости императора, его возможности воскреснуть, другие – о его связи с дьявольской силой, третьи давали естественнонаучное объяснение: «За неимением на острове Св. Елены всех потребностей настоящего бальзамирования, сбережение тела Наполеона должно приписать ничему иному, кроме сырости могильного склепа и плотной спайки гробов, не пропускавших в них воздуха». ] Образ Наполеона в десятой главе «Мёртвых душ» предстаёт как напоминание о тех испытаниях, которое пришлось пережить России («нужно помнить, что всё это происходило вскоре после достославного изгнания французов»).

В целом «Повесть о капитане Копейкине» звучит как упрёк государству, которое терпит приобретателей, подобных Павлу Чичикову, и не желает помогать истинным героям, благодаря которым Россия сохранила свою свободу и независимость.

«Повесть…» создана по законам сказовой поэтики: в сказе всегда должен звучать голос рассказчика (в данном случае это почтмейстер). Этот рассказчик должен быть интеллектуально отдалён от автора-творца. Сказовое повествование предполагает двуголосость и двуфункциональность, то есть повествовательное слово должно быть и изображаемым, и изображающим. Сказ напоминает спонтанную устную речь, поэтому сказовая стихия может включать просторечия, речевые ошибки, слова-паразиты («сударь ты мой», «эдакой какой-нибудь»), сказу свойственна установка говорящего на слушателя и его реакцию.

В последнюю главу первого тома «Мёртвых душ» включена притча о Кифе Мокиевиче и его сыне Мокии Кифовиче, двух «обитателях» одного отдельного уголка России. В этой маленькой лаконичной притче автор обобщает содержание первого тома и сводит многообразие героев поэмы к двум персонажам. автор обобщает содержание первого тома и сводит многообразие героев поэмы к двум персонажам. Кифа Мокиевич показан в поэме как псевдофилософ, всерьёз размышляющий о том, «почему <…> зверь родится нагишом <…>, почему не так, как птица, почему не вылупливается из яйца?» Этот «философский» вопрос заставляет вспомнить известное выражение о «выеденном яйце». Кифа Мокиевич занимается решением вопроса, не стоящего и выеденного яйца, а его сын, псевдобогатырь Мокий Кифович, разрушает всё на своём пути, пугая своей чрезмерной силой всех «от дворовой девки до дворовой собаки». Образ Мокия Кифовича восходит к фольклорной традиции. В одном из черновых вариантов притчи, где персонаж назван Иваном Мокиевичем, Гоголь прямо указывает народно-поэтический первоисточник образа: «Обращик Мокиевича – Лазаревич…», имея в виду «Повесть о Еруслане Лазаревиче»: «И как будет Еруслан десяти лет, выйдет на улицу: и кого возьмёт за руку, из того руку вырвет, а кого возьмёт за ногу, тому ногу выломает»). Наделённый необыкновенной физической силой, Мокий Кифович растрачивает свой дар попусту, причиняя лишь беспокойство себе и окружающим. Плохо не то, что Кифа Мокиевич мыслитель, а его сын богатырь, а то, как именно они используют данные им от природы свойства и качества.

Вырастая в символ обобщающего значения, герои гоголевской притчи концентрируют в себе важнейшие, родовые черты и свойства других персонажей поэмы. Пустым мечтателем является и помещик Манилов, размышляющий о подземном ходе и мосте через пруд с торговыми лавками для крестьян. Мечтателем показан и Павел Иванович Чичиков, который тратит незаурядный практический ум, волю в преодолении препятствий, знание людей, упорство в достижении цели на «дельце», не стоящее «выеденного яйца».

Неуклюжий Собакевич, подобно Мокию Кифовичу, не умеющему ни за что взяться слегка, уже «с первого раза» наступил Чичикову на ногу. О сапоге этого «на диво сформировавшегося помещика» сказано, что он был «такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают выводиться богатыри». Удаль и энергия Ноздрёва, как и Мокия Кифовича, тратится зря, создаёт лишь неприятности окружающим.

Гротескно-выразительные образы Кифы Мокиевича и Мокия Кифовича помогают рассмотреть героев поэмы со всех сторон, понять, что все они не обладают изначально уродливыми качествами, но добрые их свойства (радушие и гостеприимство, практичность и бережливость, молодецкая удаль и энергия) доведены до чрезмерности, показаны в извращённой, гипертрофированной форме. В притче, как и в биографии Чичикова (11 глава) ставится вопрос о неправильно развернувшихся возможностях, заложенных в человеке, о причинах духовного «измельчания» общества.

В притче отмечено, что если люди жаловались Кифе Мокиевичу на его сына, «философ» отвечал: «^ Да, шаловлив, шаловлив, да ведь как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости…». Павел Иванович Чичиков, как и Кифа Мокиевич, стремится в любых ситуациях казаться внешне благопристойным. В этом эпизоде притчи можно увидеть попытку Гоголя показать, что российские лжепатриоты, доморощенные философы не хотят унять своих разбушевавшихся сыновей, терзающих народ, поскольку боятся выносить сор из избы. Притча в итоге превращается в поучение, смех переходит в дидактику.

Итак, притча о Кифе Мокиевиче и Мокии Кифовиче напоминает об эстетических первоосновах человеческого существования и является связанной с нравственной проблематикой всей поэмы, с мотивами омертвления и воскресения человека. Сюжетная функция притчи о «философе» и его сыне заключается в том, чтобы остановить событийное время, напомнив читателям о существовании вечных нравственных ценностях, дав им перед концом повествования чёткий нравственный ориентир. Подобно тому, как случайная встреча с «блондинкой» пробудила в Чичикове неожиданное чувство, встреча с героями притчи, выглянувшими в конце поэмы «неожиданно, как из окошка» (любовь Гоголя к архитектурным сравнениям проявилась и здесь), должна побудить читателя, с одной стороны, к самоуглублению, с другой – к углублению в сущность изображённых характеров и обстоятельств.


^ Образ города в поэме Гоголя «Мёртвые души». Гоголя называют городским писателем. Город всегда находился в центре авторского внимания и неоднократно становился у него метафорой мира. Практически всякий раз этому сопутствовал некий сакральный сюжет, позволяющий разрабатывать образ города как мифологему. (Мифологема – устойчивый и повторяющийся образ коллективной народной фантазии, обобщённо отражающий действительность в виде чувственно-конкретных персонификаций, одушевлённых существ, которые мыслились архаическим сознанием как вполне реальные). Семь городов формируют эту мифологему. Шесть из них – реально существующие города: это Петербург и Москва, Рим в оппозиции к Парижу, Миргород и Иерусалим. Но лишь тот тип провинциального города, который выведен в «Ревизоре» и «Мёртвых душах», даёт основание говорить о том, что у Гоголя действительно был своеобразный миф города. Город для Гоголя был не просто социальной средой, на фоне которой происходит действие его произведений, и не только источником словесного и образного материала, но и эстетической, историософской и религиозной проблемой.

Во многих гоголевских произведениях возникает образ либо столичного («Нос», «Шинель», «Невский проспект», «Записки сумасшедшего») либо провинциального («Миргород», «Ревизор») города. В поэме «Мёртвые души» дан как столичный, так и провинциальный топос.

Работая над своей поэмой, Н.В. Гоголь оставил в черновиках такую запись: «Идея города, возникшая до высшей степени. Пустота. Пустословие. Сплетни, перешедшие пределы, как всё это возникло из безделья и приняло выражение смешного в высшей степени». Весь город со всем его вихрем сплетен – воплощение бесцельности существования. Автор хотел показать мир бездельников и взяточников, лгунов и ханжей. Безделье – не просто отсутствие какой-либо деятельности, пассивность, а отсутствие деятельности, которая имеет духовное содержание.

Первоначальное название губернского города – Тьфуславль. Однако автор решил убрать такое название, чтобы избежать неуместных ассоциаций (например, с Ярославлем). Он хотел показать не какой-то конкретный город. Черты многих провинциальных городов России получили отражение в образе города NN.

Город обладает особым хронотопом (пространственно-временным континуумом) «провинциального городка». Время в нём движется очень медленно, до приезда Чичикова в городе не происходит никаких событий.

Гоголевский город последовательно иерархичен, в связи с этим ощущается подобострастное отношение низших чиновников по отношению к высшим, более богатым и влиятельным. Структура власти в губернском городе имеет вид чёткой пирамиды: «гражданство», «купечество», выше – чиновники, помещики, во главе всего губернатор. Не забыта и женская половина, тоже подразделяющаяся по рангам: выше всех семья губернатора (его жена и красавица дочка), затем жёны и дочери чиновников, светские дамы города NN. Вне города – только Чичиков и его слуги. Особое внимание автор уделяет тому слою людей, которые имеют в руках власть и непосредственно заняты управлением. Именно к городским сановникам (губернатору, вице-губернатору, прокурору, председателю палаты, полицмейстеру, откупщику, начальнику над казёнными фабриками, инспектору врачебной управы, городскому архитектору) едет с визитами Чичиков, едва появившись в городе.

И город NN, и его жители изображены автором с большой долей иронии. Читатель словно попадает в мир абсурда, полнейшей нелепицы. Так, дома в городе NN были красивыми лишь «по мнению губернских архитекторов», улицы казались где-то чрезмерно широкими, а где-то невыносимо узкими. Город поражает и своими нелепыми вывесками. На одной из них, например, написано: «И вот заведение», а на другой – «Иностранец Василий Фёдоров». Город живёт обманом. Например, врут городские газеты. В них рассказывается о великолепном саде с «широковетвистыми деревами», под которыми можно спрятаться в знойный день, а в действительности хвалёный сад состоит «из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу». Там, где раньше располагался нарисованный двуглавый орёл, воплощающий силу и мощь государства, теперь «красуется» надпись: «Питейный дом». На магазине, где продавались фуражки и картузы, было изображение игроков в бильярд, нарисованных с «вывороченными назад руками и косыми ногами». Сам мир губернского города кажется «вывороченным» наизнанку, кривым и косым.

Город поражает своей безликостью, мертвенностью, запущенностью. В гостинице города, где висят нелепые картины, а «за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устроивается сосед, молчаливый и спокойный человек, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего». Кажется, в этом мире нет чистых полов, новых вещей, свежих продуктов. В гостинице посетителю подают «вечный слоёный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам». Слуга гостиницы готов уважать человека только за то, что тот громко сморкается.

Важные сановники, представляющие городскую власть, не утруждают себя заботами о государственных делах и не думают о том, как бы улучшить благосостояние жителей города NN. Например, губернатор вместо того, чтобы заниматься улучшением дорог, вышивает по тюлю. Свою государственную должность каждый из «управителей» рассматривает как средство жить привольно и беспечно, не затрачивая никакого труда. Праздность и безделье полновластно царят в этой среде. Точную характеристику некоторым жителям города даёт Михаил Собакевич: «Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома: за него всё делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты; да ещё тут много есть, кто поближе: Трухачевский, Бегушкин – они все даром бременят землю!»

Дом губернатора – город в миниатюре. Чтобы подчеркнуть ничтожество и пошлость людей, пришедших в дом губернатора, автор сопоставляет их с мухами, ползающими по куску рафинада в жаркий летний день. Среди гостей есть и тоненькие господа, которые флиртуют с дамами и бесшабашно тратят отцовские денежки, и толстенькие, считавшиеся «почётными чиновниками» города. Цель этих людей – накопление капитала, приобретение домов и целых деревень. Толстые господа пользуются всеобщим уважением, и Павел Иванович Чичиков мечтает о таком же жизненном пути.

В городе царит круговая порука. Чиновники, разговаривая друг с другом уважительно, («^ Любезный друг Илья Ильич!» и т.д.) лишь делают вид, что по-настоящему ценят собеседника, однако при первой же возможности могут обмануть, подставить или предать его. Жители города чрезвычайно невежественны: «кто читал Карамзина, кто «Московские ведомости», кто даже и совсем ничего не читал». В городе процветает взяточничество. В седьмой главе первого тома поэмы есть сцена, где показано оформление купчей. Чичиков обращается к опытному служаке Ивану Антоновичу, у которого «вся середина лица выступала вперёд и пошла в нос <…> это было то лицо, которое называют <…> кувшинным рылом». Тот отказывает Чичикову в прошении: «Сегодня нельзя. Нужно навести ещё справки, нет ли ещё запрещений». И только тогда, кода Чичиков сообщает Ивану Антоновичу, что он готов заплатить всем кому следует («сам служил, дело знаю»), тот позволяет пройти к председателю Ивану Григорьевичу. «Чичиков, вынув из кармана бумажку, положил её перед Иваном Антоновичем, которую тот совершенно не заметил и накрыл тотчас книгою». Ясно, что быстрого оформления купчей можно добиться только в том случае, если дать взятки всем, «кому следует».

Особую власть в губернском городе имеет полицмейстер. Он в кругу своих чиновных друзей слывёт настоящим магом и чудотворцем. Любые его распоряжения – непреложный закон для жителей. Взятки, дары подопечных текут к нему рекой. С купцов он требовал огромные суммы денег, но делал это настолько ловко, что те были ему даже благодарны, считая, что «хоть он и возьмёт, но зато уж никак тебя не выдаст».

Почтмейстер города NN занимается не своими прямыми обязанностями, а игрой в карты и философией, выписывая цитаты из трактата Юнга «Ночи». Он стремиться уснастить свою речь эффектными словами, однако в его монологе чрезмерно часто появляются сорные словосочетания типа «сударь ты мой», «эдакой какой-нибудь», «в некотором роде», «так сказать».

Губернский город NN существует по тем же законам, что и провинциальный город, показанный Гоголем в комедии «Ревизор»: то же взяточничество, то же казнокрадство, тот же произвол и бумажная волокита. Провинциальный город в «Мёртвых душах», как и в «Ревизоре», представляет собой по сути квазигородское пространство, жестокое, «необустроенное», абсурдное.

Однако в «Мёртвых душах» провинциальный город не противопоставлен столичному. При описании вечера в доме губернатора автор подчёркивает, что наряды и поведение «тоненьких» мужчин «с трудом можно было отличить от петербургских, они <…> так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как в Петербурге». Петербург упоминается и в авторском размышлении о русском желудке. Четвёртую главу поэмы автор начинает с ироничного противопоставления господ большой руки и господ средней руки. Господа большой руки живут в столице и прежде чем съесть какой-нибудь деликатес (морского паука или устрицу) вынуждены отправлять в рот пилюлю, а господа средней руки едят менее изощрённые блюда, но в несметных количествах. Значимо, что и те и другие господа думают лишь о том, как наполнить свой желудок.

Образ Петербурга возникает в «Повести о капитане Копейкине», включённой в десятую главу поэмы. «Северная столица» изображена Гоголем как мир роскоши, несметных богатств, которые привезены из разных стран. Если Пушкин в романе «Евгений Онегин» и поэме «Медный всадник» изображал Петербург как «окно в Европу», то для Гоголь Петербург – это город, на который оказал влияние как запад, так и восток. Не случайно почтмейстер, глазами которого мы видим в повести о Копейкине «северную столицу», упоминает Персию и Индию. Значимо и сравнение мостов Петербурга с висячими садами, которые по приказу ассирийской царицы Семирамиды были созданы в Вавилоне. Вавилон, этот древний город в Месопостамии, издавна воспринимался как греховный, жители которого были наказаны за гордыню и высокомерие (не случайно в Апокалипсисе Иоанна Богослова сказано: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий»). Петербург тоже показан как проклятый, призрачный город, «вавилонская блудница» или мегаполис-монстр, символ антигуманной цивилизации. На демонизм Петербурга указывает почтмейстер: «мосты висят эдаким чёртом <…> чертовство такое…».

Такой город пытается избавиться от бедных и скромных людей. Капитан Копейкин, приехавший в Петербург и потрясённый блеском и великолепием, так робеет, что готов прежде чем взяться за сияющую ручку двери какого-нибудь дома, два часа тереть руки мылом, «да потом уже решиться ухватиться за неё». В этом призрачном мире, где даже швейцар «смотрит генералисимусом», никто не желает выслушать героя войны 1812 года, помочь ему. Министры, важные вельможи и генералы, к которым он обращается, похожи на бездушных кукол-марионеток, способных говорить лишь: «Без монаршей воли я ничего не могу сделать». Благодаря таким людям, как капитан Копейкин, Россия осталась свободна, а Петербург сохранил своё великолепие, однако никто в «северной столице» уже не помнит настоящий героев.

Идеальными для Гоголя были лишь два города в мире – Иерусалим и Рим, однако он лелеял мечту о русском Риме и русском Иерусалиме, о чём написано в «Петербургских записках 1836 года». «Казарменный» Петербург представал у Гоголя не только как холодный, меркантильный, безликий, но и как деловой, работящий, «востроногий». Петербург – город «падший», греховный, находящийся во власти дьявольских сил. Но именно падшему, грешному суждено преобразиться, разглядеть истинную дорогу и найти силы пойти по ней. Не исключено, что в третьем томе поэмы городу Петербургу суждено было у Гоголя выступить приблизительно в той роли, что Чичикову и Плюшкину в ненаписанном финале «Мёртвых душ».


^ Женские образы и их роль в поэме «Мёртвые души». Гоголь начал свой путь в литературе фантазией под названием «Женщина» (1831) и заканчивал путь письмом «Женщина в свете» (1846) в составе «Выбранных мест из переписки с друзьями». В русской литературе первой трети XIX века сформировалось утверждение двух противоположных представлений о женщине: идеальная, святая дева-мать, воплощение божественной энергии и красоты и источник зла, греха, демоническая порочная женщина, с чьей красотой связано понятие пагубы, смерти. И в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», и в «Миргороде», и в «Петербургских повестях» показаны женщины, связанные и дьявольской силой.

В первом томе «Мёртвых душ» можно увидеть женские образы двух типов. Первый – это женщины, воплощающие идею демонической пустоты. Это «мёртвые души», люди, интересующиеся лишь бытовой сферой жизни.

К таким женщинам относится, во-первых, супруга Манилова Лиза, которая, обучаясь в пансионе, изучила три предмета, составляющие «основу человеческой добродетели: французский язык, необходимый для счастия семейственной жизни; фортепьяно, для доставления приятных минут супругу, и, наконец, собственно хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов». Лиза и её супруг женаты уже более восьми лет, однако за этот долгий срок их отношения никак не изменились, словно застыли на мёртвой точке: «из них всё ещё каждый приносил другому или кусочек яблочка, или конфетку, или орешек и говорил трогательно-нежным голосом, выражавшим совершенную любовь: “Разинь, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек”». Ко дню рождения они дарили друг другу микроскопические подарки типа бисерного чехольчика для зубочистки, а целовались так долго, что в продолжение этого поцелуя «можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку». Эти отношения представляются нарочито сентиментальными, неестественными, неживыми.

Ещё неприятнее супруги Манилова коллежская секретарша ^ Настасья Петровна Коробочка, предстающая перед читателями «в каком-то спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее…». Все мысли Коробочки сосредоточились вокруг непрестанного накопления. Она была одной «из тех матушек, небольших помещиц. Которые плачутся на неурожаи, убытки <…> а между тем набирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, размещённые по ящикам комодов. В один мешочек отбирают все целковики, в другой полтиннички, в третий четвертачки, хотя с виду и кажется, будто бы в комоде ничего нет…». Чрезмерная хозяйственность Коробочки обнаруживает её внутреннее ничтожество. Помещица из всего пытается извлечь пользу, начиная от домашних мелочей и заканчивая выгодной продажей крепостных крестьян, которыми она, боясь продешевить, торгует так же, как мёдом или салом. Коробочка очень консервативна, не способна принять что-то новое («Ведь я мёртвых никогда ещё не продавала»). Не случайно Чичиков называет её «крепколобая» и «дубиноголовая». Эти определения точно характеризуют помещицу. Весь мир для неё ограничивается домом и огородом, поэтому она всерьёз полагает, что существуют лишь те люди, о которых ей известно. На вопрос Чичикова, знает ли она Манилова, Коробочка уверенно отвечает: «Нет, не слыхивала, нет такого помещика».

Исследователи нередко сравнивают Коробочку с фольклорной бабой Ягой - костяной ногой, подчёркивая тем самым «бесовскую подоплёку» (Вайскопф) этого образа. «Весь антураж появления Чичикова у Коробочки отдалённо напоминает подобного рода встречи путешествующего героя с соответствующего типа старушками, проживающими в маленькой избушке-сторожке где-нибудь на окраине леса. Тут и непогода, принудившая героя в «тёмное, нехорошее время» проситься к ней на ночлег, и часы с шипеньем, напугавшие Чичикова («как бы вся комната наполнилась змеями»), и несколько подозрительная жалоба («нога, что повыше косточки, так вот и ломит»). Коробочка не просто владелица поместья, а «хозяйка леса», «хозяйка всяческой твари». «Именно “хозяйкой” в означенном смысле воспринимается Коробочка в контексте птичьего царства, какое представляет её обитель, уже в комнатах украшенная картинами с изображением птиц, перенесённых затем в неисчислимых количествах на подворье и огороды, где огородное чучело в чепце являет нам фантастического двойника хозяйки» (А. Терц «В тени Гоголя»).

Само имя героини – Коробочка – внутренне связано с символической шкатулкой Чичикова, которую герой открывает именно в доме помещицы. Общим в данном случае оказывается мотив накопления, столь характерный для многих произведений Гоголя.

Ничем не лучше Коробочки и супруга Собакевича ^ Феодулия Ивановна, чьё лицо напоминает огурец, а руки пахнут огуречным рассолом. Имя этой помещицы упомянуто Гоголем уже в первой главе поэмы в сцене приезда Собакевича домой. Михаил Семёнович, легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицмейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм» - и толкнула его ногою». Феодулия Ивановна из-за своей худобы и стати (она держит голову прямо, «как пальма») кажется антиподом «здоровому и крепкому» увальню Собакевичу.

Подробно рассказывается в поэме и о светских дамах губернского города NN. Эти женщины (например, дама просто приятная и дама, приятная во всех отношениях) готовы часами беседовать о городских слухах и современной моде: фестончиках, кружевах, лентах и т.д. Гоголь даёт прекрасные образцы ложного, пустого пафоса речи светских дам. Одной из ярких форм этого пафоса являются горячие, вдохновенные беседы по поводу самого незначительного предмета или явления, восторженные рассуждения о пустяках: «Какой весёленький ситец! <…> «Полосочки узенькие, узенькие, какие только может представить себе воображение человеческое <…> Словом, бесподобно! Можно сказать решительно, что ничего ещё не было подобного на свете!».

Именно из-за пустой болтовни и сплетен светских дам Чичикову пришлось поспешно уезжать из губернского города. Жители не поверили бы ни Коробочке, приехавшей в город узнать, почём сейчас идёт мёртвая душа, ни крикуну Ноздрёву, который ворвался в дом губернатора с возгласами, обращёнными к Павлу Ивановичу: «А, херсонский помещик! Что? Много наторговал мёртвых? Ведь вы не знаете, ваше превосходительство, он торгует мёртвыми душами!». Главной неудачей Чичикова оказалось то, что он, уделяя чрезмерно много внимания дочке губернатора, прогневал женщин города NN.

Второй тип женщин, явленный в первом томе поэмы – роковая красавица, очаровавшись которой, мужчина забывает о своих математически выверенных жизненных планах и аферах. Первый раз Чичиков пострадал из-за женщины тогда, когда имел неосторожность заинтересоваться той же «бабёнкой, свежей и крепкой, как ядрёная репа», что и его компаньон (попович), с которым они занимались перевозками контрабандного товара – дорогих брабантских кружев. Компаньон написал на Чичикова донос, «чиновников взяли под суд, конфисковали, описали всё, что у них ни было». Женщина, в которую были влюблены чиновники, досталась штабс-капитану Шамшарёву.

Роковой для Чичикова оказывается и встреча с дочкой губернатора. Столкновение брички Чичикова и губернаторской коляски позволяет Чичикову сделать остановку в своём греховном путешествии, обратить внимание на девушку, воплощающую собой красоту и молодость. Доминирующим в портретной характеристике дочки губернатора оказывается мотив света. Упоминание о свете, блеске, огне часто присутствует у Гоголя при описании красавиц («Вий» - какая страшная, сверкающая красота»; «Шинель» - «дама <…>, как молния, прошла мимо…»). Свет как «сверхматериальный, идеальный деятель» (Вл. Соловьёв) у Гоголя становится своеобразным идеальным героем; «чудо, произведённое светом» - один из любимых его эффектов. У христианских и в том числе барочных мистиков потеря подлинного света (вспомним, день приезда Чичикова к Манилову «не то ясный, не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета», «серенькие» избы маниловских крестьян, стены в доме Манилова, выкрашенные «какой-то голубенькой краской вроде серенькой», «шёлковый платок бледного цвета» на Лизе Маниловой и т.д.) связывалась с мраком, тусклостью, туманом, дымом, сулящим приближение иного, адского свечения, а также с печалью, тоской, скукой. Женщина-красавица как само воплощение света явлена миру для того, чтобы избавить его от пустоты и серости.

Значимо и то, что лицо дочки губернатора автор сравнивает со свежим яйцом, только что снесённым курочкой. Яйцо – символ зарождающейся жизни, своеобразная модель строения земного шара.

Образ дочки губернатора возникает как «мимолётное видение», мираж, прекрасный призрак: «хорошенькая головка с тоненькими чертами лица и тоненьким станом скрылась, как что-то похожее на видение».

Дочка губернатора противопоставлена остальным героиням поэмы: «Везде, где бы ни было в жизни, среди ли чёрствых, шероховато-бедных и неприятно-плеснеющих низменных рядов её или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз на пути встретится человеку явление, не похожее на всё то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нём чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь». Чичиков не плочувствовал мгновенно безумной любви к юной красавице, однако её внезапное появление заставило Павла Ивановича задуматься и поразмышлять о её судьбе. Ещё более сильное впечатление произвела на него красавица того, когда он встретил её у губернатора и узнал о её материальном положении.

После встречи с дочкой губернатора на балу потрясённый Чиичиков походил на человека, который «силился припомнить, что позабыл он <…> Всё, кажется, при нём, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то». В поэме возникает тема платоновского припоминания, присутствовавшая ещё в стихотворении Лермонтова «Из-под таинственной холодной полумаски». Обнаруживаемая Чичиковым способность любить психологически указывает на возможность духовного преображения героя.




страница5/6
Дата конвертации24.10.2013
Размер1,18 Mb.
ТипУчебно-методическое пособие
1   2   3   4   5   6
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы