«Один день Ивана Денисовича» icon

«Один день Ивана Денисовича»



Смотрите также:


Приложение

к Положению

о выпускной квалификационной

работе бакалавров и специалистов

в НИУ ВШЭ


Правительство Российской Федерации


Федеральное государственное автономное образовательное учреждение

высшего профессионального образования


«Национальный исследовательский университет
«Высшая школа экономики»


Факультет Медиакоммуникаций



ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА


На тему


Рассказ А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» в контексте журнала «Новый мир»


Студент группы № 445 Расташанская Евгения Вячеславовна


Руководитель ВКР

к.ф.н., ординарный профессор Немзер Андрей Семенович


Москва, 2013

Содержание

  1. Введение 3

  2. Особенности рассказа «Один день Ивана Денисовича» 7

  3. Особое положение журнала «Новый мир». Контекст рассказа 16

  4. История публикации 33

  5. Контекст журнального номера 38

  6. Реакция на публикацию 44

  7. Литература после «Одного дня Ивана Денисовича» 47

  8. Заключение 53

  9. Список литературы 54



Введение

Работа посвящена рассказу А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», публикация которого («Новый мир». 1962. № 11) стала важнейшим литературным и общественно-политическим событием эпохи «оттепели». Появление рассказа о сталинских лагерях взорвало сложившуюся систему умолчаний и недоговорок о многолетних преступлениях. Не только сам рассказ, но и его публикация воспринимались как неожиданность. Вопрос о том, почему этот прорыв немоты стал возможным, требует обращения к историко-культурному и собственно литературному контексту, в первую очередь – к контексту журнала «Новый мир», возглавлявшегося А. Т. Твардовским.

Если художественная специфика и общественная значимость рассказа Солженицына неоднократно становились предметом внимания критиков и историков литературы (см. выпущенный к 50-летию публикации сборник «Ивану Денисовичу» полвека» - М.: Русский путь, 2012), то журнальный контекст «Одного дня…» осмыслен явно недостаточно, хотя свидетельства Солженицына (книга «Бодался теленок с дубом»), дневниковые записи Твардовского и членов редакционной коллегии журнала (А. И. Кондратович, В. Я. Лакшин), воспоминания современников, некоторые первые печатные отзывы на рассказ прямо подводят к этой историко-литературной проблеме. Это определяет актуальность исследования.

Цель работы – показать связь публикации «Одного дня…» и общей редакторской стратегии Твардовского, выявить закономерность обращения Солженицына к «Новому миру», прояснить роль рассказа Солженицына в истории журнала.

В соответствии с главной целю работы ставится ряд частных задач исследования.

1) ^ Анализ советской литературной периодики: главные литературно-художественные журналы, их редакционная политика, отношения с властными институтами (проблема цензуры); дозирование «негативной информации» как сохраняющийся принцип руководства литературой; специфика литературы «оттепели»; особое место журнала «Новый мир», его важнейшие публикации, осуществленные до 1962 года..

2) ^ Особое место рассказа об «одном дне одного зэка» среди сочинений Солженицына 1950-х гг. – проблема выбора текста для дебютной публикации: принципиальная необходимость художественного свидетельства о лагерях; народный (крестьянский) герой; «обычность» его судьбы и ее соотнесенность с историей России в ХХ веке.

3) ^ Анализ истории публикации: роль А. Т. Твардовского (его личная заинтересованность в сюжете «лагерь глазами мужика»[Солженицын 1996:25]; литературные предпочтения Твардовского как поэта и как редактора); позиции других членов редколлегии и сотрудников «Нового мира»; внутренние рецензии на рассказ Солженицына (К. И. Чуковский, С. Я. Маршак), Твардовский и Хрущев.

4) ^ Анализ контекста одиннадцатого номера журнала «Новый мир», где был опубликован рассказ «Один день Ивана Денисовича».

Объектом исследования является место и роль рассказа А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» в литературе и общественно-политической истории. Предмет исследования - взаимосвязь рассказа и журнала «Новый мир».

Степень научной разработанности проблемы. Проблема журнального контекста рассказа «Один день Ивана Денисовича» уже поднималась в статьях таких исследователей, как Э.-Б. Вахтель и Ю. Андреев. Однако, данная проблема еще не была рассмотрена комплексно, с учетом многолетней истории журнала «Новый мир» под руководством А.Т. Твардовского.

В качестве теоретической базы в работе используются следующие источники и литература.

1) Печатные и эпистолярные отклики на «Один день Ивана Денисовича», прежде всего, собранные в книгах «Дорогой Иван Денисович!...», «Ивану Денисовичу полвека: Юбилейный сборник».

2) Дневники членов редакционной коллегии журнала «Новый мир» - главного редактора журнала А.Т. Твардовского («Новомирский дневник»), В.Я. Лакшина (««Новый мир» во времена Н.С. Хрущева»), А. И. Кондратовича («Новомирский дневник»).

3) Политические и идеологические документы 1950-х – начала 1960-х гг. (доклад Н. С. Хрущева на ХХ съезде КПСС, партийные постановления; речь А. Т. Твардовского на XXII съезде КПСС и др.)

4) Тексты художественных, публицистических и мемуарных произведений Солженицына («Матрёнин двор», «В круге первом», «Архипелаг ГУЛАГ», «очерки литературной жизни» «Бодался теленок с дубом», где автор рассказывает о своем писательском становлении, о сопряженных с этим трудностях, об обстоятельствах своей первой публикации, и др.).

В качестве эмпирической базы в работе использовались художественные, критические, публицистические сочинения, опубликованные в конце 1950-х – начале 1960-х гг. (преимущественно в журнале «Новый мир»; просмотрены также журналы «Октябрь», «Юность», «Знамя», «Литературная газета»).

Гипотеза исследования заключается в том, что публикация рассказа «Один день Ивана Денисовича» в журнале «Новый мир» была закономерным следствием редакционной политики Твардовского.

В качестве методологии исследования были использованы структурный анализ текстов, сопоставительный анализ, культурно-исторический метод, так как исследование проблемы невозможно без учета особенностей исторического периода.

Комплексный журнальный контекст рассказа «Один день Ивана Денисовича» до сих пор не становился объектом специального исследования. Исходя из того, что редакционная политика А.Т. Твардовского создала условия для публикации рассказа и тем самым качественного улучшения литературы, представляется, что появление рассказа в «Новом мире» не является случайностью. Соответственно, научная новизна работы обусловлена тем, что здесь проанализированы ключевые публикации «Нового мира» до появления повести, воспоминания участников событий и литературные произведения, на которые рассказ Солженицына оказал влияние.


Особенности рассказа «Один день Ивана Денисовича»

В октябре 1961 года Солженицын передал в «Новый мир» через Льва Копелева рукопись «Одного дня Ивана Денисовича» (изначально рассказ назывался «Щ – 854»). К тому моменту Солженицын уже был автором ряда законченных произведений. Среди них были рассказы – «Не стоит село без праведника (позднее получил название «Матрёнин двор») и «Щ-854 », пьесы («Олень и Шалашовка», «Пир победителей»), роман «В круге первом» (впоследствии переработанный). Солженицын мог представить редакции «Нового мира» любое из этих произведений, но он выбрал именно «Один день Ивана Денисовича».

Не то, что опубликовать, но просто показать роман «В круге первом» Солженицын не решался – это произойдет только после длительного знакомства с Твардовским. Выбор между «Матрениным двором» и «Одним днем Ивана Денисовича» был тогда очевидным для Солженицына.

Важнейшей темой для писателя была тема лагерей, о которой никто и никогда не говорил. После окончательного излечения от рака Солженицын решает, что в его выздоровлении есть высший смысл, а именно: выйдя живым из лагеря и пережив болезнь, он должен написать о тех и за тех, кто сидел в лагерях. Так родилась идея будущей книги «Архипелаг ГУЛАГ». Сам писатель называл эту книгу опытом художественного исследования. Но «Архипелаг ГУЛАГ» не мог внезапно появиться в литературе, никогда не знавшей лагерной темы.

Решившись выйти из подполья, Солженицын представил в «Новый мир» именно рассказ об одном дне одного зэка, потому что необходимо было открыть перед читателями лагерь, открыть хотя бы часть той правды, которая потом придет к уже подготовленным читателям в «Архипелаге ГУЛАГ». Кроме того, именно этот рассказ через главного героя – крестьянина Шухова - показывает трагедию народа. В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын сравнит систему лагерей с метастазами, которыми пронизано тело страны. Поэтому лагерь – это болезнь, это трагедия всего народа. Еще и в силу этой причины Солженицын не выбрал роман «В круге первом» - он о себе, об интеллигенции, о более закрытом, нетипичном и «привилегированном» острове лагерного мира – шарашке.

Были и другие, менее существенные причины. Солженицын рассчитывал, что именно к этому рассказу главный редактор А.Т. Твардовский и Н.С. Хрущев не останутся равнодушными, так как и тому, и другому близка крестьянская, народная природа главного героя – Шухова.

Главный герой рассказа – Иван Денисович Шухов, простой крестьянин, участвовавший в войне и попавший в плен к немцам. Он сбегает из плена, но «свои» его сразу же арестовывают и обвиняют в шпионаже. Естественно, «шпион» Иван Денисович должен был выполнять какое-то задание немцев, но «какое ж задание -- ни Шухов сам не мог придумать, ни следователь. Так и оставили просто – задание» [Солженицын 1962:33]. После следствия несправедливо обвиненного Шухова отправляют в лагерь со сроком 10 лет.

Шухов – это образ настоящего русского крестьянина, о котором автор говорит: «Кто два дела руками знает, тот еще и десять подхватит» [Солженицын 1962:45]. Шухов – умелец, который может и портняжничать, в лагере освоил профессию каменщика, может сложить печку, отлить из проволоки ложку, ножичек выточить, тапочки сшить.

Принадлежность Шухова к народу и к русской культуре подчеркивается его именем – Иван. В рассказе его называют по-разному, но в разговорах с латышом Кильдигсом последний неизменно называет его Ваней. И сам Шухов обращается к Кильдигсу «Ваня» [Солженицын 1962:28], хотя латыша зовут Яном. Это взаимное обращение словно подчеркивает близость двух народов, их одинаковые корни. Одновременно оно говорит и о принадлежности Шухова не просто к русскому народу, но к его глубоко уходящей истории. Шухов чувствует приязнь и к латышу Кильдигсу, и к двум эстонцам. Иван Денисович говорит о них: «А эстонцев сколь Шухов ни видал -- плохих людей ему не попадалось» [Солженицын 1962:26]. В этом теплом отношении проявляется ощущение братства близких народов. И это чутье выдает в Шухове носителя этой самой народной культуры. По Павлу Флоренскому «самое русское имя – Иван» [59:647], «Из коротких имен, на границе с благою простотою, Иван» [59:661].

Несмотря на все тяготы лагеря, Иван Денисович сумел остаться человеком и сохранить внутренне достоинство. С жизненными принципами Шухова, которые позволяют ему выжить, автор знакомит читателя уже с первых строк: «Шухову крепко запомнились слова его первого бригадира Куземина: «Здесь, ребята, закон – тайга. Но люди и здесь живут. В лагере вот кто погибает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется да кто к куму ходит стучать» [Солженицын 1962:9]. Помимо того, что Шухов соблюдает эти неписаные законы, он сохраняет свой человеческий облик еще и благодаря работе. Искреннее удовольствие от выполняемого дела превращает Шухова из зэка в свободного мастера, ремесло которого облагораживает его и позволяет сохранить самого себя.

Шухов прекрасно чувствует окружающих людей и понимает их характеры. О кавторанге Буйновском он говорит: «Кавторанг припер носилки, как мерин добрый. С ног уж валится кавторанг, а тянет. Такой мерин и у Шухова был до колхоза, Шухов-то его приберегал, а в чужих руках подрезался он живо» [Солженицын 1962:47], «по Шухову правильно, что капитану кашу отдали. Придет пора, и капитан жить научится, а пока не умеет» [Солженицын 1962:38]. Иван Денисович симпатизирует кавторангу, одновременно ощущая его неопытность в лагерной жизни, некоторую беззащитность, которая проявляется в готовности выполнять назначенное до конца, неумении сберечь самого себя. Шухов дает точные и порой грубые характеристики: Фетюкова, бывшего крупного начальника, называет шакалом, десятника Дэра – сволочью. Однако, это не говорит о его озлобленности, скорее наоборот: в лагере Шухов сумел сохранить доброту к людям. Он жалеет не только кавторанга, но и Алешку-баптиста, хотя и не понимает последнего. Он чувствует уважение к бригадиру, Кильдигсу, полуглухому Сеньке Клевшину, даже 16-летним Гопчиком Шухов любуется: «Гопчика-хлопчика и прибивать заставили. Лазит, чертеныш, кричит сверху» [Солженицын 1962:30], «Он (Гопчик – Е.Р.) -- теленок ласковый, ко всем мужикам ластится» [Солженицын 1962:30]. Шухов проникается жалостью даже к Фетюкову, которого презирает: «Разобраться, так жаль его. Срока ему не дожить. Не умеет он себя поставить» [Солженицын 1962:67]. Жалеет и Цезаря, который не знает лагерных законов.

Наряду с добротой еще одна особенность характера Ивана Денисовича – это умение выслушать и принять чужую позицию. Он не стремится никого научить жизни или объяснить какую-то правду. Так, в разговоре с Алешкой-баптистом, Шухов не пытается переубедить Алешу, а просто делится своим опытом без желания навязать его. Умение Шухова слушать и наблюдать за другими, его чутье позволяет наряду с самим Иваном Денисовичем показать целую галерею человеческих типов, каждый из которых по-своему существует в лагерном мире. Каждый из этих людей не только по-разному реализуется в лагере, но и по-разному переживает трагедию отрыва от внешнего мира и помещения в пространство лагеря.

Любопытен язык рассказа и Ивана Денисовича в частности: это смесь лагерного и живого, разговорного русского языка. В предисловии к рассказу А.Т. Твардовский стремится заранее отразить нападки на язык: «Может быть, использование автором <…> тех словечек и речений той среды, где его герой проводит свой трудовой день, вызовет возражения особо привередливого вкуса» [Твардовский 1962:9]. Действительно, в письмах и некоторых рецензиях высказывалось недовольство наличием просторечных и жаргонных слов (хотя и замаскированных – «маслице да фуяслице» [Солженицын 1962:41]). Однако, это и был тот самый живой русский язык, от которого многие отвыкли за годы чтения советских журналов и газет, написанных шаблонными и часто бессмысленными фразами.

Говоря о языке рассказа, следует обратить внимание на две речевых линии. Первая связана с лагерем, вторая – с крестьянином Иваном Денисовичем. Звучит в рассказе и совсем иная речь, речь таких зэков как Цезарь, Х -123, «чудак в очках» [Солженицын 1962:59], Петр Михайлович из очереди за посылкой. Все они принадлежат к московской интеллигенции, и их язык сильно отличается от речи «лагерной» и «крестьянской». Но они – маленький островок в море лагерного языка.

Лагерный язык отличает изобилие грубых слов: шакал, сволочь и т.д. Сюда же относятся и словосочетания «маслице да фуяслице» [Солженицын 1962:41], «поднимется - фуимется» [Солженицын 1962:12], которые не отталкивают читателя, а, наоборот, приближают его к той речи, которая употребляется часто и многими. Эти слова воспринимаются больше с иронией, нежели всерьез. Это делает речь настоящей, близкой и понятной многим читателям.

Вторая категория – это разговорно-просторечная речь Шухова. Такие слова, как «Не трогьте!» [Солженицын 1962:31], «ихьего объекта зона здорова -- пока-а пройдешь через всю» [Солженицын 1962:28], «двести сейчас нажать, завтра утром пятьсот пятьдесят улупить, четыреста взять на работу – житуха!» [Солженицын 1962:66], «солнце и закрайком верхним ушло» [Солженицын 1962:48], «месяц-то, батюшка, нахмурился багрово, уж на небо весь вылез. И ущербляться, кесь, чуть начал» [Солженицын 1962:49]. Характерной чертой шуховского языка так же является инверсия: «Бригадира лицо рябое освещено из печи» [Солженицын 1962:40], «В Поломне, приходе нашем, богаче попа нет человека» [Солженицын 1962:72].

Кроме того, она изобилует русскими словами, которые не входят в литературный язык, но живут в разговорной речи. Не всем эти слова понятны и требуют обращения к словарю. Так, Шухов часто употребляет слово «кесь». В словаре Даля объясняется: «Кесь или кесть - союз влад. моск. ряз. тамб. кажется, кажись, видится, некак, будто бы. кесь на небе хочет хмуриться» [13:704]. Слово «халабуда, из теса сколоченная» [Солженицын 1962:34], которым Иван Денисович описывает лагерную производственную кухню, толкуется как «хибара, шалаш» [33:489]. «У кого рот чистый, а у кого и гунявый» [Солженицын 1962:19] - говорит Иван Денисович. Слово «гунявый» согласно словарю Фасмера имеет две трактовки: «оплешивевший от болезни» [58:476], а слово гуньба – это «мелкая сыпь во рту младенцев» [58:476]. В словаре Даля «гуньба» многозначна, одно из толкований – «бранное грязный, неопрятный» [13:373]. Введение таких слов делает речь Шухова по-настоящему народной, возвращая к истокам русского языка.

Пространственно-временная организация текста так же имеет свои особенности. Лагерь похож на ад: большая часть суток – ночь, постоянный холод, ограниченное количество света. Это не только короткий световой день. Все источники тепла и света, которые встречаются на протяжении повествования – печка в бараке, две маленькие печки на строящейся ТЭЦ - никогда не дают достаточного света и тепла: «Уголь накалился помалу, теперь устойчивый жар дает. Только около печи его и чуешь, а по всему залу -- холод, как был» [Солженицын 1962:32], «потом уж нырнул в растворную. Там после солнца совсем темно ему показалось и не теплей, чем на улице. Сыроватей как-то» [Солженицын 1962:39].

Иван Денисович просыпается ночью в холодном бараке: «стекла намерзли в два пальца. <…> за окном все так же, как и среди ночи, когда Шухов вставал к параше, была тьма и тьма». [Солженицын 1962:9] В ночи проходит первая часть его дня – личное время, затем развод, обыск и выход на работу под конвоем. Только в момент выхода на работу начинает светать, однако холод не убавляется: «На восходе самый большой мороз бывает! -- объявил кавторанг. -- Потому что это последняя точка ночного охлаждения». [Солженицын 1962:22] Единственный раз, когда за весь день Иван Денисович не просто согревается, а ему становится жарко – это время работы на ТЭЦ, кладка стены: «Шухов и другие каменщики перестали чувствовать мороз. От быстрой захватчивой работы прошел по ним сперва первый жарок -- тот жарок, от которого под бушлатом, под телогрейкой, под верхней и нижней рубахами мокреет. Но они ни на миг не останавливались и гнали кладку дальше и дальше. И часом спустя пробил их второй жарок -- тот, от которого пот высыхает» [Солженицын 1962:44]. Холод и темнота уходят именно в тот момент, когда Шухов втягивается в работу и становится мастером. Пропадают его жалобы о здоровье - теперь он вспомнит об этом только вечером. Время суток совпадает с состоянием героя, пространство меняется в той же зависимости. Если до момента работы оно имело адские черты, то в момент кладки стены оно словно перестает быть враждебным. Более того, до этого все окружающее пространство было замкнутым. Шухов просыпался в бараке, накрывшись с головой (он даже не видел, а только слышал, что происходит вокруг), затем он передвигается в надзирательскую, где моет пол, после – санчасть, завтрак в бараке. Герой выходит из замкнутых помещений только на работу. ТЭЦ, на которой Иван Денисович работает – без стен. А именно: там, где Шухов кладет стену, высота кирпичей всего лишь три ряда. Комната, которая должна быть замкнутой, во время появления мастера не достроена. На протяжении рассказа и в начале и в конце работы стена не достроена – пространство остается незамкнутым. И это представляется неслучайным: во всех остальных помещениях Шухов – зэк, лишенный свободы. Во время кладки он из подневольного зэка превращается в мастера, создающего из желания создавать.

Кладка стены – это пик произведения, и время, и пространство, и сам герой меняются и влияют друг на друга. Время суток становится светлым, холод сменяется на жар, пространство раздвигается и из замкнутого становится открытым, а сам Шухов из несвободного становится внутренне свободным.

По мере того, как убывает рабочий день и накапливается усталость, меняется и пейзаж: «Да, солнышко на заходе. С краснинкой заходит и в туман вроде бы седенький. Холод градусы набирает» [Солженицын 1962:47]. Следующий эпизод – съем с работы и возвращение в зону лагеря – уже при звездном небе. После, уже во время проверки бараков, Шухов называет месяц «волчьим солнышком» [Солженицын 1962:70], что так же наделяет ночь враждебными чертами. В момент возвращения с работы Шухов уже входит в свою привычную роль зэка, который идет под конвоем, бережет кусочек полотна для ножика, стоит в очереди за посылкой для Цезаря. Так не только пространство и время находятся в естественном кольце ночь-день-ночь, но и сам герой меняется в соответствии с этим распорядком. Хронотоп и герой находятся во взаимозависимости, благодаря которой они влияют и изменяют друг друга.

Не только природное время, но и историческое время (в рамках жизни) Шухова имеет свои особенности. Будучи в лагере, он потерял трехчастное ощущение времени: прошлое, настоящее, будущее. В жизни Ивана Денисовича есть только настоящее, прошлое уже ушло и кажется совсем другой жизнью, а о будущем (о жизни после лагеря) он не думает, поскольку не представляет его: «По лагерям да по тюрьмам отвык Иван Денисович раскладывать, что завтра, что через год да чем семью кормить» [Солженицын 1962:24].

Кроме того, сам лагерь оказывается местом без времени, поскольку здесь нигде нет часов: «заключенным часов не положено, время за них знает начальство» [Солженицын 1962:15]. Так человеческое время в лагере перестает существовать, оно больше не делится на прошлое и будущее.

Человек, вырванный из общего потока человеческой жизни и помещенный в лагерь, изменяется и адаптируется. Лагерь либо ломает человека, либо показывает его истинную природу, либо дает свободу тем отрицательным чертам, которые жили до этого, но не получали развития. Сам лагерь как пространство замкнут внутри себя, он не пропускает внутрь внешней жизни. Точно так же и человек, попавший внутрь, лишается всего внешнего и выступает в своем истинном характере.

В рассказе показано множество человеческих типов, и в том числе это разнообразие помогает показать трагедию народа. Народу принадлежит не только сам Шухов, который несет в себе крестьянскую культуру, близкую к природе и земле, но и все остальные заключенные. В рассказе есть «московская интеллигенция» (Цезарь и «чудак в очках»), есть бывшие начальники (Фетюков), блестящие военные (Буйновский), есть верующие – Алешка-баптист. Солженицын показывает даже тех людей, которые кажутся «по ту сторону лагеря» - это охрана и конвой. Но и на них влияет лагерная жизнь (Волковой, Татарин). В одном рассказе умещается столько человеческих судеб и характеров, что это не могло не найти отклик и понимание у подавляющей части читателей. Письма Солженицыну и в редакцию писали не только потому, что реагировали на новизну и остроту темы, но и потому, что тот или иной герой оказывался близким, узнаваемым.


Особое положение журнала «Новый мир»

Контекст рассказа

Традиция толстых журналов в истории русского печатного слова берет свое начало еще в первой половине XIX века. Яркими журналами в разные десятилетия были «Библиотека для чтения», «Современник», «Отечественные записки». Все они представляли собой широкое поле для политической и общественной полемики. После революции 1917 года старые «толстые» журналы были закрыты, однако вскоре их место заняли новые – «Сибирские огни», «Новый мир», «Красная новь», «Октябрь». В 1940-х, начале 1950-х советские толстые журналы мало чем отличались друг от друга. Послесталинские изменения в государственной и общественной жизни существенно отразились не только в литературе, но и деятельности периодических изданий.

Прежде чем говорить о наметившихся различиях между журналами и изменившейся линии партии, необходимо прояснить те основные положения советской литературы, на которые опиралась цензура. Так же это позволит понять чем отличались публикации «Нового мира» и почему вызывали полемику. Единственной основой, обязательной для всех советских органов печати является марксизм – философия исторического материализма и, соответственно, марксистско-ленинская эстетика. В рамках данной эстетики основным методом творчества являлся социалистический реализм. На Первом съезде Союза писателей было сформулировано и записано в Уставе СП СССР официальное определение соцреализма: «Социалистический реализм, являясь основным методом советской художественной литературы и литературной критики, требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в её революционном развитии. Причём правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания в духе социализма» [57:9]. Таким образом, литература должна была полностью подчиняться партийной идеологии, то есть воле руководства СССР.

Вплоть до второй половины 50-х годов в литература считалась неизменной, связанной с линией партии. После XX и XXII съездов линия партии изменилась, Н.С. Хрущев направил свои силы на разоблачение культа личности Сталина. Это создало благоприятные условия для редакции журнала «Новый мир», который смог укрепить свои гражданские и эстетические позиции. А.Т. Твардовский сформулировал их в программной статье «По случаю юбилея»: «…Предпочтительное внимание журнал уделяет произведениям, правдиво, реалистически отражающим действительность, по форме простым, но отнюдь не упрощенным <…> более близким классической традиции» [Твардовский 1965:4].

Несмотря на то, что статья А.Т. Твардовского написана в 1965 году, в период, когда на журнал начинаются нападки со стороны власти и других печатных органов, заявленные принципы редакторской политики ничем не отличаются от тех, что Твардовский сформулировал в начале 60-х: говорить правду. В отношении творчества этот принцип всегда официально существовал. Однако понятие «правды» в рамках партийной идеологии ограничивалось или формулировалось по-разному. Понятие «правды» в советской литературе сформулировал А.И. Солженицын в романе «Раковый корпус» устами одной из своих героинь – Авиеты Русановой: «Говорить правду – это совсем не значит говорить плохое, тыкать в недостатки. Можно бесстрашно говорить о хорошем – чтоб оно стало еще лучше! Откуда это фальшивое требование так называемой «суровой правды»? <…> Вся литература наша должна стать праздничной! В конце концов людей обижает, когда об их жизни пишут мрачно. Им нравится, когда о ней пишут, украшая ее» [Солженицын 2012: 247]. Принцип «праздничной литературы» надолго закрыл путь лагерной теме и образу зека в литературе, как и многим другим темам. Об отношении же Твардовского к понятию правды пишет Кондратович в своем дневнике: «Весь ужас в том, что наша литература по преимуществу прибегает к неправде сознательно, и только у А.Т. я видел столь болезненную, почти ненормальную в наше время брезгливость к лжи, притворству, ко всякого рода подделкам, которые различал он безошибочно» [22:139] .

С приходом Н.С. Хрущева к власти понятие «правды» стало расширяться – оно вбирало в себя больше реалий, запрещенных ранее. Именно это и позволило А.Т. Твардовскому выйти на новый уровень публикаций. При этом в редакторской деятельности партийная задача десталинизации совпадала с задачей публиковать талантливые и интересные тексты.

Тенденции к изменению и расширению возможностей печатного слова касались не только «Нового мира». Журнал «Юность» объединил вокруг себя молодых писателей и поэтов, которые были ориентированы более «модернистски», однако, конкурировать с «Новым миром» журнал не мог, так как у «Юности» специфическая аудитория – молодые люди. Вряд ли в «Юности» напечатали бы повесть Тендрякова «Тройка, семерка, туз» о работе на лесосплаве и беглом зэке или же «Стихи комбайнера», «Два дня в Райгороде» (об этих произведениях речь пойдет далее) - аудитория не та, это не близко молодым людям. Более того, «Юность» еще была очень молодым журналом – первый номер вышел в 1955 году. Главным редактором журнала был Валентин Катаев.

Журнал «Знамя» нынешний его редактор Сергей Чупринин охарактеризовал так: «…в послевоенные годы мы превратились в ежемесячник официальной культуры. „Знамя“ тогда было самым официальным журналом из всех существовавших. В нём печаталось военное, КГБшное, писательское начальство. Журнал был респектабелен, солиден и, на мой взгляд, неимоверно скучен»[38]. «Знамя» не был журналом, готовым экспериментировать и публиковать что-то новое. Тем не менее, здесь публиковались в том числе и писатели, отдававшие свои произведения и в «Новый мир». Среди них – Э. Казакевич, И. Эренбург (именно здесь появилась его повесть «Оттепель», давшая название целому периоду), К. Паустовский, печатались и некоторые вещи А. Твардовского.

С 1960 года пост главного редактора в «Октябре» вслед за Ф. Панфёровым занял В.А. Кочетов, после чего издание встало в резкую оппозицию «Новому миру». Журнал относился к «консерваторам», отстаивал понятие соцреализма в сталинских рамках. Вольфганг Казак следующим образом характеризует журнал: «В послевоенный период на его страницах увидели свет многие произведения, которые могут служить иллюстрацией теории бесконфликтности и культа личности Сталина в литературе. Даже во время оттепели и после неё „Октябрь“ всегда оставался верен своим принципам, реальная суть которых заключалась в том, что литература призвана только отражать соответствующую политику партии» [21:294]

Несмотря на разнообразие публикуемых материалов и неоднозначность позиций разных журналов, именно «Новый мир» стал журналом, который собрал на своих страницах лучших писателей того периода. В этом заслуга в основном главного редактора А.Т. Твардовского, который сформировал команду профессионалов и лично перед властью и цензурой отстаивал многие произведения, которые не решился бы публиковать ни один другой журнал. К таким произведениям относилась в том числе и повесть А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Повесть Солженицына появилась не только благодаря стараниям Твардовского и разрешению Хрущева – здесь было много факторов. Одним из немаловажных стала политика журнала в целом, вся его история, предшествовавшая 1962 году. Для того, чтобы понять контекст, в который встроился «Один день Ивана Денисовича», дадим краткий обзор публикаций журнала в 1950-1954 гг. и 1958-1961 гг.

Редактором «Нового мира» А.Т. Твардовский был дважды. Первый редакторский период продлился с 1950 по 1954 гг. еще при жизни Сталина. Уже в это время Твардовский начинает печатать произведения, не согласующиеся с общеустановленным понятием «правды». Он публикует роман В. Гроссмана «За правое дело», который наряду с романом В. Некрасова «В окопах Сталинграда» (напечатан в 1946 году в журнале «Знамя») обозначил собой новый подход к разговору о Великой Отечественной войне 41-45 гг. Спустя некоторое время, под давлением власти, публикация романа Гроссмана была признана ошибкой.

Так же нужно отметить очерковый цикл В. Овечкина «Районные будни», который «знаменовал собой начало «деревенской прозы» в литературе» [19:5]. Выделялись публикации отела критики: В. Померанцев «Об искренности в литературе», Ф. Абрамов «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе», М. Лифшиц «Дневник Мариэтты Шагинян», М. Щеглов «Русский лес» Леонида Леонова». Однако перечисленные статьи публиковались уже после смерти Сталина. За их публикацию А.Т. Твардовский и был снят.

На смену А.Т. Твардовскому пришел К.М. Симонов. В 1956 году Симонов публикует роман В. Дудинцева «Не хлебом единым». Роман повествует о безуспешных попытках инженера, гения-одиночки реализовать свой проект. Проект постоянно пресекается вышестоящими чиновниками, присваивающими себе открытия главного героя. «Не хлебом единым» впервые показал в невыгодном свете власть, по словам Вольфганга Казака, «роман выделяется не художественными достоинствами, а открытым изображением разрыва, существовавшего в СССР между изолированным правящим слоем и народом» [21:135]. За эту публикацию главный редактор позже был снят.

31 июля 1958 года состоялась личная беседа между Твардовским и Хрущевым, после которой Твардовский вновь был назначен на пост главного редактора «Нового мира». По словам У. Таубмана, Хрущев тепло относился к Твардовскому «из-за его крестьянского происхождения» [48:421]. Кроме того, Твардовский, как автор «Василия Теркина», считался первым поэтом.

Твардовский был редактором «Нового мира» с 1958 до 1970 года. Этот период условно делится на два этапа: с 1958 до 1964 гг. и с 1964 до 1970 гг.

Первый этап был самым благоприятным для журнала: не только политика десталинизации, но и личная поддержка Хрущева позволили журналу напечатать два ключевых произведения – антисталинскую главу «Как это было» из поэмы Твардовского «За далью - даль» и «Один день Ивана Денисовича» А.И. Солженицына. Второй период начался с отставки Н.С. Хрущева. После этого на журнал начались нападки, перешедшие в травлю. Твардовскому было все сложнее поддерживать качественный журнал и продолжать свою редакторскую политику. После разгрома «Нового мира» и ухода с поста главного редактора в 1970 году, у Твардовского обнаружился рак легких. Год спустя он умер. Солженицын писал: «Твардовского убили тем, что отняли «Новый мир»» [Солженицын 1996:42].

Для нашей работы наиболее важен период 1958 – 1964 гг., так как именно в эти годы формировался контекст «Одного дня Ивана Денисовича» и произошла сама публикация.

Ключевыми произведениями в 1958 году стали «Стихи комбайнера» Б. Шумилова, нарушавшие привычные идиллические описания колхозного быта и труда, очерк Е. Дороша «Два дня в Райгороде», посвященный судьбе деревни после коллективизации. В последних номерах появились рассказ С. Залыгина «Без перемен» и повесть Г. Троепольского «Кандидат наук», которые продолжили тему романа В. Дудинцева «Не хлебом единым».

На Третьем съезде писателей СССР главный редактор «Нового мира» произносит речь, которая выражает программу журнала: «Самым главным для нас является <…> осознать нашу задачу борьбы за высокое, несравнимое с прежним нашим «общим уровнем» качество всех видов и родов литературы» [Твардовский 2009:15]. Произнесенная Твардовским речь была опубликована без цензурных купюр в газете «Правда» 22 мая 1959 года.

За этот год в «Новом мире» были опубликованы «Пядь земли» Г. Бакланова, «Поход на Невскую заставу» О. Берггольц, «Три встречи» В. Некрасова. В числе антикультовой прозы – повесть Нины Ивантер «Снова август», В. Бондарец «Записки из плена». В «Записках…» описывается жизнь военнопленных в гитлеровских лагерях, однако автор описывает тот неназванный ранее факт, что в этих лагерях русские отчаянно голодали – потому что СССР не признавал Международного Красного Креста и не делал отчислений в его фонд, в связи с чем пленники не получали помощи от организации. Пленные других стран получали эту помощь и переносили лагерь легче – им давали дополнительное питание и одежду. Так же здесь упоминается о Русской освободительной армии, и впервые ее члены показаны человечными, втайне оказывающими помощь заключенным.

В 1960 году в третьем номере «Нового мира» публикуется повесть Владимира Тендрякова «Тройка, семерка, туз», где появляется образ зэка – Николая Бушуева, что само по себе уже выдающийся факт. Бушуев – воплощение потерянной, бессмысленной жизни. На груди у героя татуировка: «Годы идут, а счастья нет»[55:8]. В ходе повествования Бушуев разрушает спокойный мир лесопункта, на котором он случайно оказался и где его приютили, зарабатывает на азартной игре денег и шантажирует работников лесопункта. В итоге Бушуев умирает от руки одного из героев – Александра Дубинина. В Бушуеве нет ничего, что могло бы как-то вызвать сочувствие, однако в повести он оказывается не просто отрицательным персонажем, а, скорее, собирательным образом. «Годы идут, а счастья нет» - это судьба не только зэка, но, как выяснилось, и многих других людей, которые не попали в лагерь. Выяснилось, что жадность и хитрость – тоже не типично бушуевские черты, а, как оказывается, черты многих других людей. Роковое сочетание карт «тройка, семерка, туз», карточное проклятие пиковой дамы, в итоге настигает многих героев повести, в биографии которых никогда не было зоны – Александра Дубинина, Алексея Малинкина, Егора Петухова. В итоге под сокращением «з/ка» оказывается персонаж, не вызывающий никаких положительных чувств, однако его качества присущи многим людям.

В пятом номере журнала за этот же год была напечатана антисталинская глава «Так это было» из поэмы А.Т. Твардовского «За далью - даль». Публикация состоялась благодаря Н.С. Хрущеву: цензор наложил на главу вето, после чего А.Т. Твардовский отправился к Н.С. Хрущеву. Советник по культуре В.С. Лебедев посоветовал поэту преподнести произведение Хрущеву на день рождения, 17 апреля. А.Т. Твардовский приложил к главе поздравление: «Мне очень хотелось сердечно поздравить Вас со нем Вашего рождения и по этому случаю преподнести Вам как памятный знак моего уважения и признательности самое дорогое сейчас для меня – заключительные главы моего десятилетнего труда – книги «За далью - даль»<…> Я позволю себе обратить Ваше внимание на главу «Так это было» <…>» [63:450-451] После В.С. Лебедев сообщил А.Т. Твардовскому: «Прочел с удовольствием. Ему понравилось, очень понравилось, благодарит за внимание, желает…Я, конечно, не сомневался, но вместе с вами еще раз переживаю радость» [63:451]. 29 апреля и 1 мая глава «Так это было» была напечатана в газете «Правда», а затем в журнале «Новый мир». Полностью поэма была издана спустя три месяца «молнией» в серии «Роман-газета». Глава «Так это было» рассказывает о характере правления Сталина и о нем как личности: о приравнивании его к божеству, о том, что Сталин сам себя назвал иногда в третьем лице. Тут же, в поэме дан образ тетки Дарьи с «трудоднем пустопорожним» [Твардовский 1960:13], с ее нищетой и безмолвием. Однако, несмотря на критику, поэма неоднозначна в оценке Сталина: в строках «ему мы все обязаны победой, как ею он обязан нам» [Твардовский 1960:12] отдается дань уважения не только народу-победителю, но и вождю. Так же говорится о его смерти как об утрате, Сталин именуется «грозным отцом» [Твардовский 1960:15]. Образ Сталина сложен, в нем есть и положительное, и отрицательное.

В двенадцатом номере журнала за 1961 год А.Т. Твардовский публикует статью «Несколько слов к читателям «Нового мира»». Здесь он характеризует редакционную политику журнала: стремление следовать принципам построения «толстого» журнала, образцам «русской классической журналистики, пушкинского и некрасовского «Современника», щедринских «Отечественных записок»» [Твардовский 1961:253]. Следование традициям не мешает А.Т. Твардовскому описывать «Новый мир» как журнал «современной темы» [Твардовский 1961:253]. Тут же он формулирует основную задачу редакции: «повышение художественного качества нашей литературы» [Твардовский 1961:254]. В статье дан краткий обзор произведений, напечатанных за прошедший год, который характеризуется как «более урожайный, чем предыдущие» [Твардовский 1961:254]. Сделан акцент на фамилиях В. Некрасова, Е. Дороша, В. Тендрякова, В. Пановой, Э. Казакевича, В. Липатова и С. Залыгина. Твардовский останавливается на следующих произведениях: «Большая руда» Г. Владимова, «Мы здесь живем» В. Войновича, роман В.Фоменко «Память земли», вспоминает «Районные будни» В. Овечкина и «Деревенский дневник» Е.Дороша. Кроме того, эти же фамилии – Дороша, Овечкина и Фоменко – Твардовский упоминает и в своей речи на XXII съезде. Внимание к этим авторам и произведениям говорит об их значимости для редакторской политики.

В первом номере «Новый мир» за 1961 год печатается повесть В. Войновича «Мы здесь живем». Повесть соответствует литературной позиции Твардовского: говорить правду, описывать реальность такой, какая она есть. В повести рассказывается о жизни в маленькой, ничем не приметной деревне Поповка. Автор не только не склонен к идеализации жизни в деревне, он точно описывает все бытовые трудности жизни (отсутствие душа, необходимость топить баню, и то, раз в неделю, вместо центрального отопления - печки, отсутствие телефонов), рассказывает о постоянной нехватке рабочих рук, один из главных героев повести начинает работать в колхозе уже с 12 лет. Но, несмотря на очевидный проигрыш по сравнению с городом, жители деревни любят место, где они родились и выросли, их жизнь кажется им полной и осмысленной именно здесь. Повесть Войновича никак не приукрашает деревенскую действительность, он сравнивает мироощущение москвича и деревенского жителя, показывая их разность и право на существования разной жизни, каждая из которых хороша по-своему.

Во втором номере опубликован рассказ Ч. Айтматова «Верблюжий глаз» и пьеса В. Пановой «Проводы белых ночей». В рассказе «Верблюжий глаз» речь идет о быте людей, приехавших на освоение целины. Тема, подходящая для описания труда, экономических успехов, романтических образов энергичных целинников, отдающих себя делу, теряет в рассказе весь свой размах и пафос – выясняется, что на освоение засушливой Анархайской степи приехала горсточка людей, среди которых оказывается и главный герой Кемель, недавний выпускник школы. Характеры рабочих, к которым попадает герой, не только по-человечески сложные и живые, но иногда и отталкивающие. Айтматов нарушает стереотипы и показывает неоднозначные характеры: рабочий-тракторист Абакир оказывается не романтиком, стремящимся освоить целину и что-то создать, а озлобленным циником, для которого важней легкая добыча. С другой стороны недавний выпускник школы Кемель – романтик, пишет стихи, любопытен к окружающему, ему интересна история и природа, он мечтает создать вместо засушливой степи цветущую страну для будущих поколений. Однако нет черного и белого, Кемель молод и наивен, и его мечты о светлом будущем кажутся незрелыми на фоне суровой природы и массы вложенного труда; Абакир же искренне любим своей женой, что невозможно для отрицательного персонажа.

Пьеса В. Пановой «Проводы белых ночей» о простых человеческих чувствах. О том, что можно влюбиться не в того человека, что чувство любви может быть важнее долга, распределения, работы, что жизненная линия не всегда бывает «понятной и прямой», что в человеке смешаны страсти, недостатки и достоинства которые и составляют его жизнь.

В четвертом номере журнала публикуется повесть Виля Липатова «Стержень». Главная героиня повести Виктория – это идеальный образ красивой, целеустремленной, твердой и честной девушки, списанный с героев газетных статей. Как только этот образ помещается в реальную жизнь, оказывается, что ее совершенство характера и образа мыслей неприменимо к жизни. Среди живых людей она оказывается бесстрастной, кукольной, неживой. Образ Виктории – это образец героя, культивируемого современной литературой, газетами, эпохой. В повести оказывается, что общепризнанный образец человека, так много описанный в литературе до этого, противоестественен.

Особенно насыщенным получился седьмой номер журнала: в одной книге собрались произведения Е. Дороша «Сухое лето», продолжение романа В. Фоменко «Память земли» (первая часть в шестом номере) и повесть Г. Владимова «Большая руда».

О романе В. Фоменко Твардовский говорил так: «Плотина, Цимлянское море в романе присутствуют, как историческое событие <…>. Словно это штурм Берлина, конец войны. А история уже успела забыть эту стройку. В истории она уже выглядит в другом измерении» [22:75]. Стоило ли создавать эту природу, переселять людей?

Рассказ Е. Дороша «Сухое лето» посвящен жизни колхоза в засушливое лето. Через истории жизни и беседы с местными жителями автор рисует всю историю колхоза со всеми ее трудностями. Критикуются неразумные требования начальства, неумение грамотно распорядиться имеющимися ресурсами. При завышенных требованиях нет никакого внимания к местным проблемам: нет системы орошения, нет условий для работы доярок, помещения стоят без ремонта. На фоне современной ситуации автор постоянно обращается к истории (от удельной, княжеской Руси до дворянского XIX века), думает о Толстом. Параллельно с историей постоянно вспоминается уже уходящий язык с его устаревшими словами и устаревшими реалиями. Сопоставление прошлого и настоящего идет не в пользу последнего: автор находит предков более мудрыми в своих поступках. Рассказ «Сухое лето» - как призыв вспомнить о своей истории и своих корнях, о том положительном, что в них было.

Повесть Г. Владимова «Большая руда» была встречена тепло и быстро приобрела популярность. Переведена на 17 языков, поставлена к театре, экранизирована, поставлена на радио. Тем не менее, Владимов говорит: «Все же власть предержащим не откажешь в проницательности: спинным ли мозгом, или гипоталамусом, они чувствовали - что-то там было «не то» <…> К тому же учли, что перелицованные тексты инсценировок и сценариев имеют, в конце концов, мало общего с самой повестью» [Владимов 1998:160] Несмотря на популярность, повесть скрывала в себе неприязнь к «иллюзиям времени» [Владимов 1998:160]. Иллюзией времени Владимов называет освоение целины, гор, строительство новых городов – люди отдавали свои жизни (как зачастую случалось при строительствах) или карьеры ради мечты и веры во что-то высокое, хотя никому их жертва не была нужна. Точно так же никому не нужна была жертва главного героя повести – шофера Виктора Пронякина. Всегда одинокий (единственным близким человеком была жена), он решил устроить свою жизнь в городе Рудногорске, зарабатывая шофером в карьере, расположенном в области Курской магнитной аномалии. Будучи романтиком, Пронякин верил в то, что удастся дойти до «большой руды», а не копать впустую. И эта «большая руда» была одновременно и обещанием более благополучной жизни, и мечтой участвовать в чем-то великом, приносить пользу. В итоге Пронякин, чья машина первой везла руду, а не пустую породу, разбивается, слетев в дождь с извилистой и скользкой дороги в карьере. В итоге его смерть, ничем не оправданная, кроме ковша руды, быстро забывается. Никому оказывается ненужным его порыв и его вера, как и вера многих других людей.

За 1962 год Твардовский совершил два «подвига» [Твардовский 2009:89] (сам Твардовский так обозначает эти события в своем дневнике): одним из них была публикация «Одного дня Ивана Денисовича», а вторым – публикация статьи А. Марьямова «Снаряжение в походе». Статья является критикой сталинского по своему духу романа В.А. Кочетова «Секретарь обкома». Марьямов иронично и порой резко отзывается о романе: «Сюжет книги чрезвычайно рыхл; он определяется <…> произвольным вторжением множества тем, заимствованных из только что услышанных известий и сообщений» [29: 234], «почитая, видимо, афористичность непременным признаком художественности, автор рассылает по роману лаконичные сентенции <…> с огорчительной поспешностью. В результате афоризм оборачивается стертой банальностью»[29:234], «роман оказался сырым, а его образы – недодуманными и ненаполненными. Главная задача (показать «руководителя нового типа») осталась нерешенной» [29:239]. «Подвигом» эта статья стала не только потому, что выступала с критикой против сталинского по своему духу романа, но еще и потому, что В.А. Кочетов – главный редактор журнала «Октябрь». «Октябрь» стоял в оппозиции по отношению к «Новому миру». Выпад против В.А. Кочетова был выпадом и против журнала.

В одиннадцатом номере «Нового мира» опубликованы путевые зарисовки В. Некрасова «По обе стороны океана». Главный герой описывает свое недавнее путешествие в Италию, где он встречался с разными людьми, много спорил и беседовал. В беседах, где итальянские друзья задают главному герою множество вопросов об СССР, высказывается и критика, и спорные мысли, и вопросы, на которые невозможно дать ответ, но очень хотелось бы. Например: «Почему мы не издаем тех или иных писателей? (Тут я вспомнил, как неловко мы себя чувствовали, группа советских писателей, в том числе Панова и Гранин, когда <…> Альберто спросил нас о Кафке. <…> Мы о нем даже не слыхали)»[35:131]. Герой не находится что ответить, он просто соглашается с тем, что у него на родине действительно не печатают произведений современных крупных писателей. На вопрос о том, почему главный герой не смотрел фильмов Чаплина, Антониони или некоторых картин Феллини, ответ только один – в СССР этих фильмов нет. Гуляя по музеям и улочками Италии, герой восторгается тем, как итальянцы сохраняют свою историю для потомков. Тут же он вспоминает Мамаев курган у себя на родине. Курган застраивается новыми памятниками из «позолоченого бетона» [35:123], хотя герою представляется, что «не лучше ли было сохранить его таким, каким он был в те дни, с его окопами, блиндажами, ходами сообщения»[35:123]. В зарисовках устами итальянца (как бы отстраненными и поэтому объективными) характеризуется сталинская эпоха: «Сталинский период был истинной трагедией для всех нас»[35:127]. Таким образом, через сравнение итальянской культуры и советской, через «отстраненных» зрителей – итальянцев – Некрасов задает вопросы и ставит проблемы, которые волнуют и заставляют задуматься о собственной культуре и стране.

Повесть А. Яшина «Вологодская свадьба» была опубликована в двенадцатом номере журнала. Произведение описывает церемонию свадьбы в глубинке. Однако эта свадьба проходит по старым, уже уходящим обрядам: приглашаются плакальщицы, устраиваются игры, пир горой. Вместе с тем автор описывает быт местных жителей, их отношение к традициям, состояние современной культуры. Приехав к своим родственникам, главный герой видит безвкусные цветные плакаты с розовощекими колхозницами и лозунгами под их портретами, особое внимание привлекает огромный дешевый ковер с Иваном-царевичем и волком, непохожим на волка. Под плакатами – стихи вологодских поэтов: «за труд, мастера огородов, садов, / теперь за вами слово. / Вдосталь дадим овощей и плодов / сочных, вкусных, дешевых!»[66:25] Это все кажется пустым по сравнению со свадебными старыми традициями.

На фоне свадьбы, по своей природе не искусственной (в сравнении с окружающим пространством) открываются истинные чувства героев. Здесь они рассказывают о своей повседневной жизни – об отношении к льнозаводу, колхозу, требованиям перевыполнить план на древнем оборудовании. Так в повести не только отражена реальная жизнь глубинки, но также показана искусственность привнесенной культуры по сравнению с древними народными традициями.

Начало 1960-х годов – это время особенной поддержки журнала. В июне 1960 года А.Т. Твардовский награжден орденом В.И. Ленина, а в октябре 1961 он получает Ленинскую премию за поэму «За далью – даль». Кроме того, Твардовского избирают делегатом на XXII съезд партии, где он выступает с речью, обличающей прежнюю «серую» литературу и призывающую к описанию реальной жизни: «Но при всех очевидных достижениях нашей литературы <…> она далеко не всегда и не во всем следовала примеру той смелости, прямоты и справедливости, которые показывала ей партия. В чем существенный изъян нашей литературы<…>? В недосказанности, в неполноте изображения многообразных процессов жизни <…> в недостатке жизненной глубины и правды. <…> Некоторые из наших писателей и критиков говорят о необходимости «приподнимать» действительность в целях, так сказать, придания ей большего величия и красоты. Я отношусь к разряду писателей, которые считают, что плохо было б наше дело, если б действительность нуждалась в такого рода приподнимании» [1: 529 - 531]

Все эти события укрепляют положение «Нового мира».

Как пишет А.И. Солженицын в своих воспоминаниях, «Но что-нибудь же значил гул подземных пластов, прорвавшийся на XXII съезд! Я - решился. Вот тут и сгодился неизвестно для какой цели и каким внушением «облегчённый» «Щ-854» (Первоначальное название «Одного дня Ивана Денисовича» - Е.Р.). Я решился подать его в «Новый мир»» [Солженицын 1996:21]. Никакого особого отношения к «Новому миру» Солженицын не испытывал: «О «Новом мире» я не имел отличительного суждения по тому, чем наполнены были его главные страницы, он для меня мало отличался от остальных журналов. Те контрасты, которые между собою усматривали журналы, были для меня ничтожны, а тем более для дальней исторической точки зрения – спереди ли, сзади. Все эти журналы пользовались одной и той же главной терминологией, одной и той же божбой, одними и теми же заклинаниями - и всего этого я даже ложкой чайной не мог принять» [Солженицын 1996:21]. В конечном итоге выбор был сделан не в пользу журнала и его политики, а в пользу личности главного редактора – А.Т. Твардовского. Отдать собственную рукопись в руки печати было для Солженицына было равносильно тому, чтобы самостоятельно подписать себе новый срок. Выбор журнала был вопросом свободы или заключения. Доверие к Твардовскому было основано на писательском чутье: о «Василии Тёркина» Солженицын пишет: «Твардовский сумел написать вещь вневременную, мужественную и неогрязнённую - по редкому личному чувству меры, а может быть и по более общей крестьянской деликатности»[Солженицын 1996:20]. Крестьянские корни, «деликатность», писательский талант – это вызвало доверие и желание показать рукопись. Был и еще один фактор, на который рассчитывал Солженицын: «Не скажу, что такой точный план, но верная догадка предчувствие у меня в том и была: к этому мужику Ивану Денисовичу не могут остаться равнодушны верхний мужик Александр Твардовский и верховой мужик Никита Хрущёв. Так и сбылось: даже не поэзия и даже не политика решили судьбу моею рассказа, а вот эта его доконная мужицкая суть столько у нас осмеянная, потоптанная и охаянная с Великого Перелома, да и поранее»[Солженицын 1996:25]. В выборе журнала сыграло роль еще и то, что бывший тюремный друг Александра Солженицына – Лев Копелев – сотрудничал с «Новым миром» и, хорошо понимая различия между журналами, был убежден, что Солженицыну есть смысл представить рассказ Твардовскому.

В начале ноября 1961 года Солженицын через Копелева передал рукопись в журнал. Тот отдал 6 машинописных листов редактору отдела прозы – А.С. Берзер. Берзер прочитала рукопись и высоко ее оценила. Она решила, что такую вещь необходимо передать Твардовскому лично в руки, иначе рукопись «зарежут» еще на подходе. Сделать это было непросто, однако Берзер удалось миновать вышестоящих редакторов, и она передала А.Т. Твардовскому лично в руки два произведения – «Софью Петровну» Лидии Чуковской и рукопись Солженицына (укрывшегося под псевдонимом «А. Рязанский»). Последнюю она отдала со словами «Лагерь глазами мужика, очень народная вещь» [Солженицын 1996:25]. Этого было достаточно, чтобы приковать внимание главного редактора.

По воспоминаниям Раисы Орловой-Копелевой, они вместе со Львом Копелевым полтора месяца ждали ответа от Берзер: «В воскресенье в 8 утра звонок. Ася предупреждает, что будет звонить Твардовский, он прочитал, потрясен. Долго говорил с Левой, сказал, что вызовет автора»[63:494]


История публикации

Редакторская политика А.Т. Твардовского сделала «Новый мир» одним из лучших и наиболее интересных журналов. Публикации журнала отличались не только высоким художественным уровнем, но и своей реалистичностью (настоящие человеческие характеры, ситуации, чувства), за счет чего и были новаторскими по отношению к предшествовавшей литературе. Ведущая позиция завоевывалась постепенно, все вышеперечисленные публикации были небольшими шагами к той качественной литературе, которую видел Твардовский. Публикация «Одного дня Ивана Денисовича» по сравнению с ними была большим шагом, который, несмотря на уже пройденный путь, расценивался как невозможный. А.Т. Твардовский потратил почти год на то, чтобы получить разрешение на публикацию.

С того момента, как рукопись автора под псевдонимом «А. Рязанский» попала к Твардовскому, он загорелся идеей опубликовать ее, хотя и понимал, что это очень трудно.

В своем дневнике Твардовский впервые упоминает Солженицына накануне встречи с ним: «Сильнейшее впечатление последних дней – рукопись А.Рязанского (Солонжицына), с которым встречусь сегодня. И оно тоже обращает меня к «Тёркину на том свете»» [Твардовский 2009:67]. Для Твардовского рассказ Солженицына был логичным продолжением его собственных мыслей, которые он излагал в «Тёркине» и в уже опубликованной поэме «За далью-даль». Твардовский настолько погружен в создание «Тёркина», что в его дневнике упомянутая запись о Солженицыне – единственная до момента разговора с В. С. Лебедевым, советником Н.С. Хрущева по культуре, что будет гораздо позже. Более подробно о своих впечатлениях от рассказа он не пишет. В мемуарах Солженицына «Бодался теленок с дубом» о первой реакции Твардовского можно понять только из телеграммы Льва Копелева: «Александр Трифонович восхищён статьёй («статьёй» договорились мы зашифровать рассказ, статья могла бы быть и по методике математики)» [Солженицын 1996:23]. Уже после знакомства с Твардовским и обменом впечатлениями Солженицын описывает реакцию главного редактора на рассказ: «он вечером лёг в кровать, и взял рукопись. Однако после двух-трёх страниц решил, что лёжа не почитаешь. Встал, оделся. <…> он всю ночь, перемежая с чаем на кухне, читал рассказ - первый раз, потом и второй <…> Для Твардовского начались счастливые дни открытия: он бросился с рукописью по своим друзьям и требовал выставлять бутылку на стол в честь появления нового писателя» [Солженицын 1996:26]

Первая встреча Солженицына и Твардовского 12 декабря 1961 года проходила в присутствии заместителей главного редактора А.И. Кондратовича и А.Г. Дементьева, ответственного секретаря Б.Г. Закса, А.М. Марьямова, Л. Копелева. Шло обсуждение рассказа. Никто из сотрудников журнала, кроме Твардовского, не считал возможным опубликовать рассказ. Были претензии к языку, к углу зрения, но, прежде всего, к теме. Члены редколлегии не готовы были встать в резкую оппозицию Твардовскому, цитировавшему и хвалившему вещь, поэтому мягко критиковали рассказ и сомневались в возможности его публикации. В итоге Твардовский публикации не пообещал, но заверил Солженицына, что приложит к этому всевозможные усилия. Тут же с Солженицыным заключили договор «по высшей принятой у них ставке» [Солженицын 1996:29]. В ходе обсуждения Солженицына попросили внести следующие крупные правки в рассказ: предложили сменить жанр – «для весомости» назвать повестью, изменить название с изначального «Щ - 854» на «Один день Ивана Денисовича». В декабре состоялось еще две встречи, на которых обсуждался рассказ и вносились некоторые изменения – Солженицын стремился не уступать просьбам переписать или вырезать. За это время он уже передал в редакцию несколько «Крохоток», стихи и рассказ «Матрёнин двор», который задел не только Твардовского-редактора, но и его внутренние, человеческие принципы – «Ну да нельзя же сказать, чтоб Октябрьская революция была сделана зря!» [Солженицын 1996:33]. Думать о публикации этого рассказа он пока не решался.

Первым шагом Твардовского к публикации уже повести «Один день Ивана Денисовича» было – заручиться поддержкой крупных писателей. Он обратился к К.И. Чуковскому, С.Я. Маршаку, К.Г. Паустовскому и К.М. Симонову с просьбой дать письменные отзывы на повесть. К.А. Федин и И.Г. Эренбург в этом ему отказали. В рецензиях К.И. Чуковского «Литературное чудо», С.Я. Маршака «Правдивая повесть», К.М. Симонова «О прошлом во имя будущего» повесть оценивалась очень высоко. Твардовский же составил краткое предисловие, о чем упомянул в дневнике: «еще раз переписал предисловие к Солженицыну – второй подвиг журнала в этом году» [Твардовский 2009:89], и письмо на имя Н.С. Хрущева. Девять месяцев отзывы и письмо пролежали у Твардовского. 6 августа 1962 г. он отправляет все материалы помощнику Хрущева по культуре, В.С. Лебедеву.

Некоторые цитаты из письма: «Речь идет о поразительно талантливой повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». <…> В силу необычности жизненного материала, освещаемого в повести, я испытываю настоятельную потребность в Вашем совете и одобрении» [63:451]

Спустя месяц Лебедев на даче в Пицунде прочитал вслух рассказ Хрущеву. Солженицын пишет: «Никита хорошо слушал эту забавную повесть, где нужно смеялся, где нужно ахал и крякал, а со средины потребовал позвать Микояна, слушать вместе. Всё было одобрено до конца, и особенно понравилась, конечно, сцена труда, «как Иван Денисович раствор бережёт» (это Хрущёв потом и на кремлевской встрече говорил)» [Солженицын 1996: 41] В телефонном разговоре Лебедев описывал чтение повести так: «Первую половину мы читали в часы отдыха, а потом уж он отодвинул с утра все бумаги: давай, читай до конца. Потом пригласил Микояна и Ворошилова. Начал им вычитывать отдельные места, например, про ковры» [Твардовский 2009: 112]

Параллельно с продвижением рассказа в редакции шла работа над рукописью. Твардовский озвучил Солженицыну замечания В. С. Лебедева и И.С. Черноуцана (сотрудник ЦК КПСС, которому Твардовский давал рукопись). Среди них были: прибавить возмущения кавторангу, дать кого-то из лагерного начальства в более сдержанных тонах. После свое мнение начал озвучивать Дементьев, раскритиковавший разговор с Алешкой баптистом, настаивал на политически точной оценке бендеровцев и т.д. В ходе монолога Солженицын все более болезненно воспринимал слова Дементьева: «Распалённым яростным кабаном выглядел Дементьев к концу своего монолога, и положить бы сейчас перед ним полтораста страниц моей повести - он бы, кажется, клыками их разметал» [Солженицын 1996:39] В итоге Солженицын попросил отдать ему его рукопись со словами, сказав: «десять лет я ждал, могу еще десять подождать» [Солженицын 1996: 40] На этом заседание закончилось, Твардовский поспешил успокоить Солженицына. Писатель зафиксировал все замечания и разделил их на три категории: те, которые он может принять; трудные для него и требующие размышления; и те, на которые он пойти вовсе не готов.

15 сентября Лебедев передал Твардовскому, что повесть была одобрена Хрущевым. Твардовский в своем дневнике пишет: «Счастье, что <…> я начинаю с записи факта, знаменательного, <…>, обещающего серьезные последствия в общем ходе литературных дел: Солженицын одобрен Н.С.-чем»[Твардовский 2009:111]

Несмотря на то, что Н.С. Хрущеву понравился рассказ, он чувствовал необходимость в поддержке партийной верхушки. К собранию Президиума ЦК КПСС Хрущев попросил Твардовского предоставить двадцать три копии рукописи. Между Твардовским, обеспокоенным этой просьбой, и Лебедевым состоялся такой разговор: «Л: Да, есть такое предложение. У нас часто говорят о культе, о единоличности решений, - ну вот, чтобы не было таких разговоров. Т: А не значит ли это, что дело худо? Л: Нет. Я думаю, не значит. Это, так сказать, предметный урок того, что культа у нас не может быть» [Твардовский 2009:116]

12 октября 1962 г. на собрании Президиума ЦК КПСС под давлением Хрущева рассказ был одобрен. 20 октября Хрущев принял у себя Твардовского со словами: «Я считаю, что вещь сильная, очень. И она не вызывает, несмотря на такой материал, чувства тяжелого, хотя там много горечи. Я считаю, что это вещь жизнеутверждающая» [Твардовский 2009:123]

Тираж журнала составил 96 000 экземпляров, по разрешению ЦК КПСС отпечатали 5 000 экземпляров дополнительно (стандартный тираж других номеров журнала составляет порядка 87 000 экземпляров). Затем повесть была переиздана в «Роман-газете»( М.: ГИХЛ, 1963. №1/277) количеством в 700 000 экземпляров и книгой (М.: Советский писатель, 1963) в 100 000 экземпляров. Лакшин писал в дневнике: «Солженицын подарил мне выпущенный «Советским писателем на скорую руку «Один день…» Издание действительно позорное: мрачная, бесцветная обложка, серая бумага. Александр Исаевич шутит: «Выпустили в издании ГУЛАГА»» [Лакшин 1991:133]


Контекст журнального номера

Важен не только общий контекст журнала, но и контекст журнальной книжки. Одиннадцатый номер «Нового мира» имел продуманную структуру, в которую А.Т. Твардовский поместил «Один день Ивана Денисовича». Несмотря на то, что «Новый мир» уже проделал четырехлетний путь к реалистичной и правдивой литературе, тема лагерей, открытая повестью, была острой и непривычной. Поэтому А.Т. Твардовский подготавливает читателей к восприятию «Одного дня Ивана Денисовича», помещая его в контекст стихов Э. Межелайтиса и рассказа А. Бруштейн «Простая операция». Тем самым А.Т. Твардовский расставляет акценты, необходимые для правильного понимания повести.

Но такая стратегия распространялась только на рядовых, ни о чем не подозревающих читателях, которые привычно откроют номер с первой страницы. Читая, они постепенно подойдут к «Одному дню…». Это касалось подавляющей части читателей. Были немногие (преимущественно, представители столичной творческой интеллигенции), кто еще до выхода в свет одиннадцатого номера частично знал о сложной истории публикации «Одного дня…». На них эффект от структуры номера не распространялся – они сразу же открывали страницы повести, пропуская остальное.

Одиннадцатый номер начинался со стихов Э. Межелайтиса «Гимн утру», «Ржавчина» и «Воздух» [31] в переводе с литовского Д. Самойлова и С. Куняева. Первые строки «Гимна утру» [31:3] перекликают с первыми словами повести: «Сперва различают на слух / луч, в стекла стучащийся звонко, / чистейший и утренний звук – / звук солнца – медного гонга» [31:3]. «Один день Ивана Денисовича» так же начинается с утреннего пробуждения, только не от луча-гонга, а от удара в рельс: «В пять часов утра, как всегда, пробило подъем – молотком об рельс у штабного барака. Прерывистый звон слабо прошел сквозь стекла, намерзшие в два пальца, и скоро затих» [Солженицын 1962:8]. Дальше стихи и повесть внешне расходятся: в первом случае герой Межелайтиса просыпается, улыбается утру, и идет работать, и эта самая работа его облагораживает: «Человек, / перед тем, как встать, / пробует вновь / человеком стать: / он к пахоте тянет / две длинные руки / и погружает / в нее кулаки» [31:4]. Но для того, чтобы стать человеком, есть еще одно условие: «Когда человек / хочет быть человеком, /он должен проснуться и заулыбаться. / Ибо слезы – как мелкие капли дождя, / заволакивающие стекла, - / и человек не видит своей дороги» [31:4]. День героя Межелайтиса и день Шухова сильно отличаются друг от друга: в лагере нет желания ни работать на морозе, ни улыбаться кому-либо – в таком месте улыбаться некому, да и не хочется. И просыпается Шухов не от приятного солнечного луча, а от звука в рельс, обязывающего идти на работу в любых условиях.

Однако несмотря на всю непохожесть двух произведений, стихи подсказывают те важные вещи, за счет которых Шухов каждый день «пробует вновь человеком стать». Первое – это работа, которую он выполняет тщательно и с искренним удовольствием. Второе – это, как ни странно, улыбка. Но в случае с Шуховыми это умение улыбаться и радоваться простым вещам: «Шухов поднял голову на небо и ахнул: небо чистое, а солнышко почти к обеду поднялось» [Солженицын 1962:32], «тут и печку затопили дровами ворованными. Куда радостней! -- В январе солнышко коровке бок согрело! -- объявил Шухов» [Солженицын 1962:31], «засыпал Шухов, вполне удоволенный. На дню у него выдалось сегодня много удач <…>» [Солженицын 1962:74]. Мироощущение Шухова включает в себя радость не только от простых вещей, но и умение радоваться жизни в целом, несмотря на внешние обстоятельства (вопреки пребыванию в лагере). Таким образом А.Т. Твардовский уже в начале номера подсказывает читателю ориентиры, на которые он должен опираться при прочтении и оценке героя повести Солженицына.

Следующее стихотворение – «Ржавчина». Один из образов стихотворения – это кусок колючей проволоки, который видит лирический герой. Колючая проволока прочно связана с образом лагеря, следовательно, и с повестью Солженицына. Однако, сравнение здесь более сложное: лирический герой «очень долго шел, проволокой оплетен колючей» [31:5], затем эта проволока превращается в рыжую ветку розы, которую герой отбрасывает: «Мы бросаем проволоку прочь,/ ветку ржавую и неживую./ И уходим, покидая ночь,/ на дорогу, солнцем залитую» [31:6]. Согласно мнению Э.-Б. Вахтеля [9:184-197], данное стихотворение помогает увидеть правильный способ прочтения «Одного дня Ивана Денисовича»: осознать свое прошлое и через осознание преодолеть его.

Третье, завершающее стихотворение – «Воздух» [31:6]. Оно уже отражает результат преодоления прошлого, легкость, которая наступает после этого. Лирический герой говорит: «отвыкаю от трупного запаха, / привыкаю дышать глубоко. / Словом, жизнь начинается заново» [31:6]. В этих строках противопоставляется трупный запах свежему воздуху, что является метафорическим противопоставлением прошлого, мертвого (оттого и тяжелый запах) будущему, которое герой вдыхает как воздух. Так сталинское прошлое, осознанное и проговоренное, уходит и открывает дорогу будущему. Герой продолжает: «все яснее мне день ото дня, / что загадки еще не разгаданы. / Но, как хлеб, насыщают меня / эти неуловимые атомы» [31:6]. «Неразгаданные загадки» относятся к истории, которую невозможно постичь. Тем не менее, существуют «неуловимые атомы», которые дают возможность частично эти загадки разгадать. Таким «неуловимым атомом» (в масштабах всей истории) может быть и повесть «Один день Ивана Денисовича».

Но, даже подсказав читателю позиции, с которых надо подходить к повести, А.Т. Твардовский все равно считает необходимым предварить «Один день Ивана Денисовича» заметкой «Вместо предисловия». В первом абзаце автор прописывает цель публикации повести: «залог полного и бесповоротного разрыва со всем тем в прошлом, чем оно было омрачено – в правдивом и мужественном постижении до конца его последствий»[Твардовский 1962:8]. Тут же Твардовский подкрепляет свои слова цитатой из выступления Н.С. Хрущева на XXII съезде ЦК КПСС. Далее Твардовский указывает, что повесть является не документом, а художественным произведением, следовательно, здесь есть место и для художественного вымысла. Хотя тут же он оговаривается, что в основу был положен личный опыт автора, исключающий неправдоподобность. В следующем абзаце Твардовский призывает отнестись к героям повести не как к изгоям общества, вымазанным исключительно черной краской, а как к равным себе: «Многих людей, обрисованных здесь в трагическом качестве «зэков», читатель моет представить себе и в иной обстановке – на фронте или на стройках послевоенных лет. Это те же люди, <…> поставленные в крайние условия жестоких физических и моральных испытаний»[Твардовский 1962:8]. Далее Твардовский вновь возвращается к изначальной мысли об освобождении от прошлого: «впечатление от этого произведения <…> высвобождает душу от невысказанности» [Твардовский 19628]. Автор продолжает подсказывать читателю угол восприятия произведения, в конце статьи Твардовский и вовсе заранее формирует оценку в отношении Солженицына: «приход в литературу своеобычного и зрелого мастера»[Твардовский 1962:9]. В последнем абзаце автор предугадывает возможные упреки и недовольство языком повести и заранее на них отвечает.

Таким образом, в заметке «Вместо предисловия» А.Т. Твардовский прямо прописывает все те подсказки, которые даны в предшествующих стихах Э. Межелайтиса. Помимо этого, он заранее формирует положительное отношение и к героям повести, призывая читателей увидеть в них равных, и к автору, называя его зрелым мастером. Тут же он описывает цель публикации и подкрепляет собственное мнение речью из выступления Н.С. Хрущева. Все это настраивает читателя на принятие произведения и стремление его понять.

Повесть Солженицына обрамлена еще двумя произведениями: следующей за ней в журнале напечатаны стихи С. Маршака «Десять четверостиший» и «Из Вильяма Блейка», затем - рассказ А. Бруштейн «Простая операция».

В стихах С. Маршака выстраивается связь между историей и искусством. Точно такую же связь пытается выстроить и А.Т. Твардовский в своем предисловии, говоря о личном опыте автора, но при этом напоминая о том, что «Один день Ивана Денисовича» - художественное произведение. Здесь же он говорит и о том, что художник черпает свой материал из жизни. Так история и искусство оказываются неразрывно связаны и поддерживают друг друга. Эта мысль перекликается со строками С. Маршака: «Над прошлым, как над горною грядой, / Твое искусство высится вершиной. / А без гряды истории седой / Твое искусство – холмик муравьиный» [28:76]. Публикуя эти строки, Твардовский как бы напоминает о том, что только что прочитанная повесть призвана вызвать в умах читателей реальные события.

За стихами С. Маршака следует рассказ А. Бруштейн «Простая операция». Главная героиня рассказа – женщина, которой скоро исполнится восемьдесят лет. С возрастом она стала терять зрение, в момент событий рассказа она решается на рискованную операцию по удалению катаракты (в ее случае операция рискованна из-за сильной близорукости). В итоге операция проходит удачно, и героиня вновь обретает зрение. В трактовке Э.-Б. Вахтеля рассказ «Простая операция» связан с повестью Солженицына мотивом внутренней свободы: «подчиненность болезни для рассказчицы воплощается в главный жизненный принцип: «Не сдаваться»»[9:191]. Кроме того, Вахтель утверждает, что «здесь мы сталкиваемся с типичным клише социалистического реализма: оптимизм перед лицом трудностей, пафос преодоления»[9:191]

На наш взгляд, между рассказом Бруштейн, повестью Солженицына и стихами Межелайтиса «Ржавчина» есть и другая корреляция. Героиня рассказа соглашается на операцию, в результате которой она прозревает, и окружающий мир открывается ей по-новому, в новых красках. В данном случае прочтение повести Солженицына и есть эта самая операция, которая помогает читателю «прозреть» от неведения. Опять-таки происходит изменение через осознание. В случае с рассказом Бруштейн эта же формула выражается метафорически: осознание есть операция, зрение – есть положительное изменение, достигнутое за счет операции.

Таким образом, за счет композиции одиннадцатого номера «Нового мира» А.Т. Твардовский «ведет» читателя через повесть и помогает расставить правильные акценты.


Реакция на публикацию

В статье «Первое слово о Советской каторге» В. Лакшин пишет: «На памяти моего поколения не было такого мгновенного и ослепительного успеха книги» [Лакшин 1991:514]. Одиннадцатый номер журнала «Новый мир» раскупался моментально, в библиотеках занимали очереди за книгой, читатели писали А. Солженицыну о том, что с трудом раздобыли номер. Повесть «взорвала» советское сознание, отношение к ней было разным, но никогда не равнодушным. Среди разных кругов - чиновников, писателей, простых читателей, бывших зэков – реакция сильно отличается.

Письма читателей и отзывы критиков показывают насколько закрытой была лагерная тема и сколь важна она была для читателей. Письма и рецензии призывают А. Солженицына полнее раскрыть характеры героев, представленных в повести, больше рассказать об их судьбе. Но, что самое интересное, почти все письма содержат самостоятельный анализ повести или хотя бы попытку такого анализа. И это – несмотря на шквал рецензий, которые так же содержат частичный или полный анализ. Некоторые цитаты из писем: «Очень хочу спросить: что Вы теперь пишете? Обращаюсь к Вам с просьбой: напишите роман из слов Ивана Денисовича «чем я виноват на войне»» [26:106], «по отрывочным воспоминаниям можно будет написать целую книгу «дорогами крови и слез»» [32:172]

Что касается рецензий, то «Один день Ивана Денисовича» еще не был по-настоящему прочтен критикой, осознание придет гораздо позже. Повесть и ее героя пытались причислить к партийной литературе, утверждая, что она отстаивает идеалы народа и революции: «Повесть «Один день Ивана Денисовича – глубоко партийное произведение» [23:88], почти в каждой рецензии рядом с книгой помещались слова Н.С. Хрущева на XX и XXII съездах партии о необходимости разоблачения культа [61:72]. Постоянно задавались вопросами о кавторанге Буйновском, «о людях – носителях идейного протеста». Многим критикам не хватало уже привычных в литературе идеологических наставлений, героев-моралистов, они цеплялись за образ Шухова как жертвы из народа: «русский крестьянин-хлебопашец, честный труженик»[61:76]. Того самого народа, который защищает социалистический строй, в том числе и для которого делалась революция. Тут же желание Шухова получить дополнительную пайку охарактеризовано как «темное и наносное», «унижение» [5:77], хотя желание поесть после тяжелого труда не является унижением. Унижением является то, что у него нет этой пайки и он вынужден ее добывать косвенными способами, а не то, что он хочет эту пайку получить. Многие наблюдения верны, но в то же время рецензии оказываются несколько беспомощными, поскольку авторам сложно осознать повесть вне привычных литературных стандартов. «Один день Ивана Денисовича» будет осмыслен гораздо позже, уже в 90-ые годы (за границей, в самиздате - раньше). Тем не менее, большинство рецензий 60-ых годов важны не столько своим анализом произведения, сколько своими вопросами. Эти вопросы далеко не всегда относятся к сути повести, они заданы не всегда к месту и часто приходятся к рассуждениям на тему сталинской политики. Однако важен тот факт, что вопросы постоянно возникают, что повесть наталкивает на эти вопросы, публично выражается интерес к лагерной теме и желание узнать больше.

Бывшие зеки в своих письмах А. Солженицыну не только благодарят его, но и обращают внимание на «недоговорки». Варлам Шаламов критикует тот факт, что рассказано слишком мало. В своем письме он высоко оценивает повесть («повесть как стихи – в ней все совершенно»[64:49]), после чего он переходит к критике: «Это лагерь «легкий», не совсем настоящий. <…> Около санчасти ходит кот – невероятно для настоящего лагеря – кота давно бы съели. <…> Блатарей в вашем лагере нет! Ваш лагерь без вшей! Где этот чудный лагерь?»[64:56]. Для Шаламова лагерь – это место, где человек «ни минуты не должен пробыть»[64:60]. Лагерь Шаламова – это Ижма и Колыма, где были невыносимые условия и люди выживали вопреки. Именно так он и скажет о Шухове: «остался человеком не благодаря лагерю, а вопреки ему»[64:60]. В данном случае важны не различия в позиции Шаламова и Солженицына, а настоятельные просьбы Шаламова показать больше, и показать худшие стороны лагерной жизни.

Письма читателей содержат в себе не только благодарности или критику, но и попытки самостоятельного анализа – попытки осознания собственного прошлого – и просьбы написать еще.


Литература после «Одного дня Ивана Денисовича»

Жорес Медведев, современник событий 1962 года, пишет: «Повесть <…> подняла вопрос и об откровенной правде, необходимой для литературы. Читатель получил наглядное представление о настоящем реализме, о настоящем мастерстве, и это создало эталон, уровень, до которого следовало поднимать социальную художественную литературу»[30:25]. Действительно, приход Солженицына в литературу повлиял на творчество многих авторов, поставив новую планку. По словам самого Твардовского, «Солженицын подрубил не только таких, как Бабаевский, но и побольше масштабом. Теперь после него уже никому неинтересно читать, как пишет Залыгин или Леонов. Я уже не говорю о его воздействии на других прозаиков. Залыгин, смотрите, как расписался. Ведь «На Иртыше» под сильным влиянием солженицынской прозы. А с этой повести начинается новый Залыгин. Возьмите Айтматова. <…> его «Гульсары» уже идет от Солженицына. И так много другое» [22:52]

«Солженицынская проза» - это не только «Один день Ивана Денисовича», но еще и рассказы «Матрёнин двор» и «Случай на станции Кречетовка» (изначально – «Случай на станции Кочетовка», но рассказ переименовали, чтобы он не напоминал фамилии В.А. Кочетова, главного редактора журнала «Октябрь»).

А.Т. Твардовский впервые увидел рассказ «Не стоит село без праведника» (первое название рассказа «Матрёнин двор») в декабре 1961 года. Тогда Твардовский не решился напечатать рассказ о Матрёне. Но после того, как был опубликован «Один день Ивана Денисовича», Твардовский публикует и «Матренин двор», и «Случай на станции Кречетовка». После успеха «Одного дня Ивана Денисовича» Твардовский писал: «К сегодняшнему приезду Солженицына перечитал с пяти утра его «Праведницу». Боже мой, писатель. Никаких шуток. Писатель, единственно озабоченный выражением того, что у него лежит «на базе» ума и сердца. Ни тени стремления «попасть в яблочко», потрафить, облегчить задачу редактора или критика, — как хочешь, так и выворачивайся, а я со своего не сойду. Разве что только дальше могу пойти» [Твардовский 2000:139] После повторного обсуждения рассказа и принятия решения о его публикации Солженицын пишет: «в тех же днях сказал мне Твардовский: теперь пускаем "Матрёну"! Матрёну, от которой журнал в начале года отказался, которая "никогда не может быть напечатана", - теперь лёгкой рукой он отправлял в набор, даже позабыв о своём отказе тогда!»[Солженицын 1996: 47]. Все три произведения оказали сильное влияние на литературу, каждое – по-своему.

Повесть Чингиза Айтматова «Прощай, Гульсары!» рассказывает о жизни табунщика Танабая. Танабай был свидетелем и участником революции 1917 года, участвовал в гражданской войне, раскулачивал зажиточных крестьян. В число раскулаченных попал и его сводный брат, которого Танабай не пожалел, и лично пришел раскулачивать. Затем Танабай стал кузнецом, после – табунщиком, пас лошадей, вслед за лошадьми – овец. Условия, в которых работал Танабай, были очень тяжелыми: табунщикам вечно не хватало соломы, овса, муки, юрта, в которой жила семья Танабая, рассыпалась от старости. Краем терпения стал период окота овец, когда выяснилось, что условий для окота нет никаких: кошара (сарай) полуразрушен, загажен, соломы нет, еды для овец и новорожденных ягнят нет, последние умирают как мухи от холода и истощения, овцы не дают шерсти из-за постоянного голода. В итоге Танабая исключают из партии за критику в адрес начальства, не сумевшего предоставить условия для работы, но постоянно требовавшего результатов. В этот момент Танабай падает духом и начинает осмысливать всю свою жизнь. Раскулачивание брата, тяжелая работа табунщика, нищета – все это делалось ради идеи, которой жил Танабай. Во время революции он искренне верил, что строит лучшее будущее, создает лучшую жизнь. Ради этой идеи он не пожалел даже брата, хотя потом раскаивался в содеянном. Однако, все, на что Танабай положил жизнь, оказалось мечтой. Жизнь не только не становилась лучше, но все больше ухудшалась, люди менялись, и прямота Танабая с его правдолюбием оказалась никому не нужной, старые дружеские связи рвались, обессмысливалось его существование. Между жизнью Танабая – честной и бесхитростной – проводится параллель с жизнью иноходца Гульсары. Гульсары – конь, которого, будучи табунщиком, вырастил и объездил Танабай. Иноходец Гульсары стал лучшим конем во всей округе. Гульсары забрали у Танабая для того, чтобы тот возил колхозных начальников местного значения. С этого момента иноходец служил разным хозяевам. Какие-то издевались над ним, какие-то были добры. Танабай и Гульсары вновь встречаются, оба уже будучи стариками. Иноходец умирает рядом с Танабаем, который всю ночь пытается его отогреть и облегчить боль. И Танабай, и Гульсары – оба прожили честную, бесхитростную жизнь, в которой каждый стремился к своему. Танабай жил идеей о лучшей, будущей жизни, идеей коммунизма. На ее воплощение он положил жизнь. Танабай и его Гульсары похожи тем, что оба всю жизнь работали, оба были преданны каждый своему, оба были забыты, когда их молодость и сила прошла.

Влияние «Одного дня Ивана Денисовича» на повесть Айтматова «Прощай, Гульсары!» заключается в степени свободы языка, степени свободы выражения мысли и описания жизни. Горечь от утраченной мечты и от жизни, в которой прожил Танабай, перекликается с жизнью Ивана Денисовича. В обоих случая это – обессмысленная жизнь людей, которые боролись за свободу и за эту самую жизнь. Иван Денисович боролся на войне, Танабай прошел и через войну, и через труд. Свобода, с которой говорит Айтматов, стала возможной только после появления в литературе повести Солженицына.

Повесть С. Залыгина «На Иртыше» была впервые опубликована в 1964 году в «Новом мире». Действие повести происходит в 1931 году, когда только устанавливается колхозный строй и коллективный труд. Уже год как идет раскулачивание. Старший брат главного героя, Степана Чаузова, был раскулачен, а сам Чаузов избежал этой участи потому, что женился на бедной девушке. Повесть «На Иртыше» перекликается с повестью «Прощай, Гульсары!»: в обоих произведениях главные герои – участники революции, гражданской войны, оба хотят построить новую жизнь, которую обещает Советская власть. Степан Чаузов отдает колхозу своих коней, свой хлеб с мыслью о том, что его дети при колхозе будут жить лучше, чем он жил сам. Чаузов остро реагирует на поступок своего односельчанина Александра Удальцова – последний поджигает амбар с общим зерном. Удальцова заставляют сдать свое зерно в колхоз, но при этом сам колхоз помогать ему с его хозяйством не стал. Держа обиду, Удальцов поджигает амбар и сбегает из села. Чаузов, как крестьянин и хлебороб, осуждает этот поступок. Вместе с другими мужиками из села он сбрасывает дом Удальцова в обрыв. Несмотря на то, что он разрушает чужой дом, Степан принимает жену Удальцова с его ребятишками к себе в дом. Теперь кормить надо всех.

Проходит время, и Чаузов попадает в ту же ситуацию, что и Александр Удальцов. От Степана требуют сдать в колхоз зерно, однако он отказывается, так как уже сдал все, что мог, а оставшееся необходимо для еды. В итоге Чаузова признают кулаком (хотя никогда он не жил богато и по меркам деревни был простым середняком), и высылают из деревни вместе с семьей.

В Чаузове борются две стороны: желание построить лучшую жизнь с колхозом и хозяйское чувство крестьянина, личная ответственность за жизнь своей семьи. «С докладов хлебушко не родится» [Залыгин 1964:56] - говорит Степан, осуждая вечные собрания и доклады в колхозе, которые отвлекают от основной работы.

«Дом-то (дом Удальцова – Е.Р.) добрый был, — вздохнул зампредседателя Фофанов. — От она с чего пошла, наша общая-то жизнь...» [Залыгин 1964:12] - та самая общая жизнь, к которой стремится все село, на самом деле начинается не с желания равенства или справедливости, а с разрушения и подчинения. Именно с этой разрушительной природой не может смириться Чаузов: колхоз требует его обречь свою семью на голод, то есть своими же руками свой же дом разрушить.

Залыгин так же передает народный язык, быт, уклад, стремится погрузиться в крестьянскую культуру. Обилие народных выражений так же роднит «На Иртыше» и с повестью Солженицына, и с рассказом «Матрёнин двор». Описание крестьянского быта с использованием народного языка – все это уже было сделано Солженицыным в «Матрёнином дворе», который задает художественный уровень повести «На Иртыше».

Степан Чаузов напоминает Ивана Денисовича, но не в лагере, а у себя в деревне. Обоим чуждо чувство разрушения, оба – мастера, созидатели. Герои Айтматова и Залыгина воевали и с чувством свободы, ощущением победителей возвращались в свой дом. Но и Иван Денисович, и Чаузов, и Танабай оказываются заложниками ситуации.

Повести Айтматова, Залыгина и Солженицына объединяет одно и то же чувство распада, разрушения не только прошлой жизни, но и желания построить лучшую жизнь. Все усилия, вложенные в создание будущего, оказываются бесплодными.

Андрей Синявский пишет: «До всей этой деревенской прозы был написан, в качестве основолагающей вещи <…> рассказ Солженицына «Матрёнин двор»[40:57]. Литература, критически осмысляющая колхозную жизнь, была и до Солженицына – это очерки Овечкина, Дороша, Яшина. Однако, основы «деревенской прозы» заложил рассказ «Матрёнин двор». На него опираются такие произведения, как повести Б. Можаева «Живой» и В. Белова «Привычное дело», проза С. Залыгина, В. Астафьева и др.

Проза Солженицына изменила последующую литературу, подняв планку по многим параметрам. Художественное мастерство, язык, реалистичность произведения, человеческие типы – будучи первым, Солженицын показал, как можно писать. Велика тут и заслуга Твардовского: если б массовая аудитория не увидела повесть в официальной печати, то и не узнала бы этой планки.

Если сравнить публикации в «Новом мире» до 1962 года, и приведенные выше произведения, опубликованные уже после, в глаза бросается несколько отличий. Прежде всего, литература стала более открытой: если до этого писатели критиковали действительность осторожнее, через детали, то свобода «Одного дня Ивана Денисовича» передалась и другим авторам. Если сравнить рассказ Айтматова «Верблюжий глаз», опубликованный в «Новом мире» в 1961 году, и повесть «Прощай, Гульсары!», видна разница в свободе выражения мысли. То же самое относится и к Залыгину – свобода мысли и художественный уровень его повести «На Иртыше» выше, чем в рассказе «Без перемен», появившегося в «Новом мире» в 1958 году, или же в романе «Тропы Алтая», опубликованных в 1962 году здесь же.

Сравнивая попытку А. Яшина в «Вологодской свадьбе» или Е. Дороша в «Сухом лете» передать народную культуру и дух деревни даже не с Солженицыным, а с повестью С. Залыгина «На Иртыше», мы видим, сколь значительно первые уступают последним в уровне художественности и степени погружения в материал, хотя рассказы и Дороша, и Яшина в свое время считались «прорывными».


Заключение

Появление повести «Один день Ивана Денисовича» в 1962 году в «Новом мире» не было случайностью, как тогда это многие восприняли. Редакционная политика А.Т. Твардовского, выражавшаяся его словами «говорить правду», привела к тому, что «Новый мир» занял ведущую позицию среди советских журналов. Путь к публикации солженицынского рассказа проходился постепенно: от критических статей 53-53 гг., рассказов и очерков Овечкина, Дороша, Залыгина, Тендрякова (в особенности его рассказа «Тройка, семерка, туз»), до более смелых произведений: Твардовский «Так это было» из поэмы «За далью-даль», Владимов «Большая руда», Некрасов «По обе стороны океана». Высшей точкой и стал «Один день Ивана Денисовича». Появление рассказа Солженицына именно в «Новом мире» подтверждает качество журнала.

Ведущей позиции «Нового мира» было недостаточно для того, чтобы опубликовать рассказ. Здесь сыграл важную роль сам Твардовский, который лично боролся за появление в свет «Одного дня Ивана Денисовича». Он обратился за поддержкой к крупным писателям и поэтам того времени – К.Г. Паустовскому, К.И. Чуковскому, С.Я. Маршаку, К.М Симонову, отправляет с письмом рассказ Солженицына Хрущеву, дабы заручиться и его поддержкой. Почти год усилий дал результат – высочайшее одобрение «Одного дня Ивана Денисовича».

Таким образом, публикация повести «Один день Ивана Денисовича» является закономерным следствием редакционной политики Твардовского.

Высокий уровень солженицынской прозы оказал влияние на всю литературу в дальнейшем, задав высокий художественный уровень, показав настоящий русский язык, от которого многие отвыкли, повлияв на свободу мысли и степень открытости литературы.
^

Список литературы:


  1. XXII съезд КПСС. 17 – 31 октября 1961 года. Стенографический отчет. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1962

  2. Айтматов Ч.Т. Прощай, Гульсары! – М.: Молодая гвардия, 1967

  3. Архангельский А.Н. 1962. Послание к Тимофею.-М.: Астрель, 2008

  4. Астафьев В.П. Царь-рыба: повествование в рассказах. –М.: Молодая гвардия, 1984

  5. Афонин П. Чтоб вдаль глядеть наверняка // Ивану Денисовичу полвека: Юбилейный сборник. – М.: Русский путь, 2012 / Сост. Спиваковский П.Е., Есина Т.В.

  6. Белов В.И. Привычное дело: повести, рассказы. – М.: Эксмо, 2005

  7. Бондарец В.И. Записки из плена // Новый мир. – 1959. - №9 - №10.

  8. Бруштейн А.Я. Простая операция // Новый мир. – 1962. - №11

  9. Вахтель Э.-Б. «Один день…» пятьдесят лет спустя // «Солженицынские тетради: материалы и исследования». – М.: Русский путь, 2012

  10. Владимов 1961 – Владимов Г.Н. Большая руда// Новый мир. – 1961. - №7

  11. Владимов 1998 – Владимов Г.Н. Большая руда. // Собр. соч.: В 4 т.. – М.: НФК/2Принт, 1998 .

  12. Войнович В.Н. Мы здесь живем // Новый мир. – 1961. - №1

  13. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 2 т.– М.: Олма медиа групп, 2002. Т. 1.

  14. Дорогой Иван Денисович!...: Письма читателей: 1962-1964. – М.: Русский путь, 2012 / Сост. Тюрина Г.А.

  15. Дорош 1958 – Дорош Е.Я. Два дня в Райгороде // Новый мир. – 1958. - №7

  16. Дорош 1961 – Дорош Е.Я. Сухое лето // Новый мир. – 1961. - №7

  17. Залыгин 1958 – Залыгин С.П. Без перемен // Новый мир. – 1958. - №11

  18. Залыгин 1964 – Залыгин С.П. На Иртыше // Новый мир. – 1964. - №2

  19. Зедгинидзе Н.-Б. Литературная критика журнала «Новый мир» А.Т. Твардовского

  20. Ивану Денисовичу полвека: Юбилейный сборник. – М.: Русский путь, 2012 / Сост. Спиваковский П.Е., Есина Т.В.

  21. Казак В. Лексикон русской литературы XX века. — М.: РИК «Культура», 1996

  22. Кондратович А.И. Новомирский дневник 1967-1970. – М.: Собрание, 2011

  23. Кружков Н. Так было, так не будет. О повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» (Новый мир, №11) // Ивану Денисовичу полвека: Юбилейный сборник. – М.: Русский путь, 2012 / Сост. Спиваковский П.Е., Есина Т.В.

  24. Лакшин 1991 – Лакшин В. Новый мир во времена Хрущева: дневник и попутное (1953-1964). –М.: Книжная палата, 1991

  25. Лакшин 1991 – Лакшин В. Первое слово о советской каторге // Ивану Денисовичу полвека: Юбилейный сборник. – М.: Русский путь, 2012 / Сост. Спиваковский П.Е., Есина Т.В.

  26. Лепснопсис А.А. Письмо А.И. Солженицыну // Дорогой Иван Денисович!...: Письма читателей: 1962-1964. – М.: Русский путь, 2012 / Сост. Тюрина Г.А.

  27. Липатов В. Стержень // Новый мир. – 1961. - № 4

  28. Маршак С.Я. Десять четверостиший // Новый мир. – 1962. - №11

  29. Марьямов А. Снаряжение в походе // Новый мир – 1962. - №1

  30. Медведев Ж. Десять лет после «Одного дня Ивана Денисовича». – Лондон: Macmillan, 1973

  31. Межелайтис Э. Гимн утру. Ржавчина. Воздух // Новый мир. – 1962. - №11

  32. Мельников С. Письмо А.Т. Твардовскому // Дорогой Иван Денисович!...: Письма читателей: 1962-1964. – М.: Русский путь, 2012 / Сост. Тюрина Г.А.

  33. Миронова Г.М. Мотивация-деривация-номинация (на материале терминологии восточно-славянской культуры) // Slavische Wortbildung : Semantik und Kombinatorik. - Münster: LIT, 2002

  34. Можаев Б. А. Живой: повесть и рассказы – М.: Советская Россия, 1977

  35. Некрасов В. По обе стороны океана // Новый мир. – 1962. - №11

  36. Овечкин В.В. Районные будни. – М.: Советская Россия, 1987

  37. Панова В.Ф. Проводы белых ночей // Новый мир. – 1961. - №2

  38. Ребель А. Читающая публика – это инвалиды // Gazeta.ru http://www.gazeta.ru/2006/07/21/oa_208953.shtml (дата обращения 22.05.2013 г.)

  39. Сараскина Л.И. Александр Солженицын. –М.: Молодая гвардия, 2008

  40. Синявский А.Д. Золотой шнурок // Русские цветы зла. – М.: Зебра-Е, 2001 / сост. Ерофеев В.В.

  41. Слово пробивает себе дорогу.— М.: Русский путь, 1998 / сост. Глоцер В., Чуковская Е.

  42. Солженицын 1962 – Солженицын А.И. Один день Ивана Денисовича // Новый мир. – 1962. - № 11

  43. Солженицын 1996 – Солженицын А.И. Бодался теленок с дубом. Очерки литературной жизни. – М.: Согласие, 1996

  44. Солженицын 2006 – Солженицын А.И. Матрёнин двор // Собр. соч.: В 30 т. –М.: Время, 2006 – издание продолжается. Т. 1

  45. Солженицын 2006 – Солженицын А.И. Случай на станции Кочетовка // Собр. соч.: В 30 т. –М.: Время, 2006 – издание продолжается. Т. 1.

  46. Солженицын 2012 – Солженицын А. И. Раковый корпус. – М.: Время, 2012

  47. Солженицынские тетради: материалы и исследования. – М.: Русский путь, 2012 / сост. Немзер А.С.

  48. Таубман У. Хрущев.-М.: Молодая гвардия, 2005

  49. Твардовский 1960 – Твардовский А.Т. За далью – даль // Новый мир. – 1960. - №5

  50. Твардовский 1961 – Твардовский А.Т. Несколько слов к читателям «Нового мира» // Новый мир. – 1961. - № 12

  51. Твардовский 1962 – Твардовский А.Т. Вместо предисловия // Новый мир. – 1962. - № 11

  52. Твардовский 1965 – Твардовский А. Т. «По случаю юбилея» // Новый мир. – 1965. - №1.

  53. Твардовский 2000 - Твардовский А. Т. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. — 2000. — № 7

  54. Твардовский 2009 – Твардовский А.Т. Новомирский дневник: В 2 т. – М.: ПРОЗАиК, 2009 г. Т.1

  55. Тендряков В.Ф. «Тройка, семерка, туз» // Новый мир. – 1960. - № 3

  56. Троепольский Г. Кандидат наук // Новый мир. – 1958. - №12.

  57. Устав Союза писателей СССР, «Информационный бюллетень секретариата правления СП СССР», 1971, № 7(55)

  58. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. В 4 тт. Т. 1. – М.: Прогресс, 1986 г.

  59. Флоренский П. А. Имена. – М.: Эксмо-Пресс, 1988 г.

  60. Фоменко В.М. Память земли/ / Новый мир. – 1961. - №7

  61. Чувакин А. Суровая правда. О повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» // Ивану Денисовичу полвека: Юбилейный сборник. – М.: Русский путь, 2012 г. / Сост. Спиваковский П.Е., Есина Т.В.

  62. Чуковский К.И. Дневник. 1930-1969. – М., 1994

  63. Чупринин С.И. Оттепель. 1953-1956: В 3 т. – М.: Московский рабочий, 1989 г. Т.3

  64. Шаламов В.Т. Письмо Солженицыну // Ивану Денисовичу полвека: Юбилейный сборник. – М.: Русский путь, 2012 г. / Сост. Спиваковский П.Е., Есина Т.В.

  65. Шумилов Б. Стихи Комбайнера // Новый мир. – 1958. - № 7.

  66. Яшин А.Я. Вологодская свадьба // Новый мир. – 1962. - № 12






Дата конвертации12.11.2013
Размер0,58 Mb.
ТипРассказ
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rud.exdat.com


База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2012
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Документы